Глава 1: Новая глава

Новая глава

18

0

Mот Molwe
Поделиться

Встречайся с девушкой, которая читает. С девушкой, которая тратит деньги на книги, а не на одежду. У неё в шкафу вечно не хватает места, потому что книг слишком много. Встречайся с девушкой, у которой есть список книг, которые она хочет прочитать, и читательский билет с двенадцати лет.

— В библиотеку? — спрашиваешь ты.

Она сердито смотрит на тебя.

— Мне нужно кое-что взять перед отъездом. — Ты замечаешь зажатый в её руке короткий аккуратный список и на мгновение пугаешься того, как колотится сердце и потеют ладони. В последнее время она почти с тобой не разговаривает: всё ещё смущается после недавних неприятностей с Оборотным зельем.

— Я… я тебе кое-что купил, — запинаешься ты. Иногда рядом с ней твой рот отказывается нормально работать.

Она прелестно краснеет.

— Я тебе тоже, — говорит она, доставая из сумки безупречно упакованный подарок.

Ты берёшь его и неловко возишься, прежде чем тебе удаётся забрать со стола в гостиной свой свёрток и протянуть ей. Он завёрнут во вчерашний «Ежедневный пророк».

Ты открываешь подарок как можно скорее, разрывая бумагу. Внутри шарф «Пушек Педдл», ужасно оранжевый, и ты расплываешься в улыбке, тут же набрасывая его на шею.

— Спасибо, Гермиона!

Но она молчит, и ты нервно поднимаешь глаза. Она благоговейно разворачивает свой подарок, и глаза наполняются слезами.

— Как ты узнал? — шепчет она, поднимая «Льва, колдунью и платяной шкаф». — Я обожаю эту книгу.

Ты пожимаешь плечами. На самом деле ты бесчисленное количество раз видел у неё в сумке потрёпанный экземпляр.

— Удачно угадал.

Тогда она улыбается — ослепительно.

— Знаешь, благодаря ей я поверила в волшебство.

Тебе вдруг хочется её обнять. Но вместо этого ты краснеешь и пинаешь край ковра.

— Счастливого Рождества, Гермиона.

Её голос звучит мягко:

— Счастливого Рождества, Рон. — Она поднимает сундук и направляется к выходу за портретом. В проёме останавливается и оборачивается. — Спасибо, Рон.

— За что?

— За книгу. — Она медлит. — За то, что замечаешь. За то, что ты мой друг.

Ты пожимаешь плечами.

— Да не за что, правда.

Она качает головой.

— Нет. Есть за что.

** **

Найди девушку, которая читает. Ты узнаешь её по тому, что у неё в сумке всегда лежит непрочитанная книга. Это она с любовью разглядывает полки в книжном магазине, это она тихонько вскрикивает, найдя нужную книгу. Видишь ту чудачку, которая нюхает страницы старой книги в букинистическом магазине? Вот она, любительница чтения. Они никогда не могут устоять перед запахом страниц, особенно пожелтевших.

— Гермиона? — зовёшь ты, тревожно поглядывая на Гарри.

Она не шевелится. Пышные волосы рассыпались по книге, нос уткнулся в старые хрупкие страницы.

Гарри пожимает плечами.

— Нельзя же позволить ей здесь спать, — говоришь ты. Он кивает. Подходит и осторожно трясёт её за плечо.

Гермиона сонно поднимает голову.

— Что? — растерянно спрашивает она, убирая волосы с лица. Ты тут же понимаешь, что хочешь видеть её такой каждое утро: она невероятно милая, а на одной щеке отпечаталась её маленькая ладонь. То, что ты чувствуешь к Лаванде, и близко не сравнится с тем, что значит для тебя Гермиона.

— Мы просто не хотели, чтобы ты проспала здесь всю ночь, — объясняет Гарри, с кряхтением поднимая её сумку на стол, пока она всё ещё пытается прийти в себя. Она сердито смотрит на тебя.

— Разве тебе не пора бежать к своей Лав-Лав? — Она захлопывает книгу, служившую подушкой, и на мгновение виновато опускает на неё взгляд.

— Я… нет, не пора, — говоришь ты.

Она немного смягчается и берёт книгу, прижимая её к груди с таким естественным, таким гермиониным видом, что тебе хочется поцеловать её прямо сейчас. Она глубоко вдыхает, поднося страницы к носу, затем счастливо вздыхает и забирает у Гарри сумку. Ты знаешь, что там ещё примерно девять тысяч непрочитанных книг, и хочешь предложить помощь, но в её спальню тебе всё равно не подняться.

— Ну, спасибо. Спокойной ночи, — говорит она, поворачиваясь. Левое плечо чуть опускается под тяжестью сумки.

Гарри направляется к вашей спальне. Но ты смотришь ей вслед.

— Спокойной ночи, Гермиона.

Ты смотрел бы на неё всю ночь.

** **

Это она читает в ожидании заказа в кофейне неподалёку. Если заглянешь в её кружку, увидишь, что растительные сливки плавают на поверхности: она уже слишком увлеклась. Потерялась в мире, созданном автором. Сядь рядом. Возможно, она сердито на тебя посмотрит: большинство читающих девушек не любит, когда их отвлекают. Спроси, нравится ли ей книга. Купи ей ещё чашку кофе.

Это одна из её любимых магловских книг, и ты видел её с ней уже миллион раз. Вопрос глупый, но он один из немногих, которые вроде бы её не сердят:

— Что читаешь?

В ответ раздаётся неопределённое мычание.

— Гермиона?

Она раздражённо поднимает глаза.

— «Над пропастью во ржи», раз уж тебе так нужно знать, — сообщает она. — Хотя, уверена, ты и сам способен прочитать название на обложке.

Ты садишься рядом с ней за маленький столик в палатке. Она всё ещё сердится, и ты её не винишь. Ни капли. Ты ведь ушёл.

Ты молчишь, наблюдая, как она читает. И думаешь: если вы оба это переживёте, ты мог бы заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

Вдруг она вздыхает и с силой опускает книгу на стол.

— Чего ты хочешь, Рональд?

— Я… я приготовил тебе чай, — тихо отвечаешь ты, протягивая тёплую кружку.

— О, — шепчет она, глядя на книгу с извинением, предназначенным тебе. И книге тоже. — Ну, спасибо. — Она берёт чай и снова поднимает книгу.

Ещё несколько минут ты наблюдаешь за её чтением, прежде чем замечаешь, что глаза перестали бегать по строкам.

— Почитать вслух? — спрашивает она.

— Было бы здорово, — отвечаешь ты.

Ты готов поклясться, что она улыбается.

** **

Расскажи ей, что на самом деле думаешь о Мураками. Выясни, осилила ли она первую главу «Братства Кольца». Пойми: если она утверждает, что разобралась в «Улиссе» Джеймса Джойса, то просто хочет казаться умной. Спроси, любит ли она Алису или хотела бы сама ею стать.

— Я вот что нашёл, — говоришь ты, протягивая ей книгу.

Сердце немного — или очень сильно — разбивается, когда, принимая её, Гермиона морщится и прижимает руку к рёбрам.

— Тебе ещё нужно обезболивающее? — поспешно спрашиваешь ты. Уже поздно, и ты не помнишь, когда Флёр в последний раз его варила.

Она качает головой, уже поглощённая одной из любимых сказок детства — это тебе известно.

— Всё нормально. Просто немного устала. — Это её особенный голос: «Я читаю и потому отвлекаюсь». Всегда немного влюблённый, немного печальный, немного озадаченный, немного взволнованный.

— Тогда тебе нужно поспать, — настойчиво говоришь ты. У неё тени под глазами. Когда ты нёс её к двери Билла и Флёр, она была такой лёгкой. Такой худенькой, когда ты уговорил Флёр проверить, нет ли у неё других ран. Они были.

Она поднимает на тебя глаза — измученные, испуганные, откровенные.

— Мне снятся кошмары.

Теперь твоё сердце разбивается по-настоящему.

— Давай сюда, — говоришь ты, осторожно забирая книгу из её руки со шрамом на запястье. — Я буду читать, а ты засыпай, хорошо?

Её лицо светлеет, и что-то надломленное в её взгляде наконец начинает срастаться. Тебе хочется плакать от счастья.

— «Алиса в Стране чудес», — начинаешь ты, и она откидывается на подушки.

— Знаешь, в детстве я хотела быть Алисой, — говорит она, зевая.

— Да? А теперь? — Ты не совсем понимаешь, зачем спрашиваешь об этом, почему слова сами срываются с языка: ведь ты в любую секунду поменялся бы с ней местами, если бы мог.

Но сердце радостно замирает, когда она улыбается.

— Теперь я рада быть Гермионой. Просто Гермионой.

Ты берёшь её за руку и читаешь. Часами.

Пока вы оба не засыпаете.

** **

Встречаться с девушкой, которая читает, легко. Дари ей книги на день рождения, на Рождество и на годовщины. Дари ей слова — в стихах, в песнях. Дари ей Неруду, Паунда, Секстон, Каммингса. Покажи, что понимаешь: слова — это любовь. Пойми: она знает разницу между книгами и действительностью, но, боже, она всё равно попытается сделать свою жизнь хоть немного похожей на любимую книгу. Если она так поступит, твоей вины в этом не будет. Она ведь должна хоть попробовать.

— Я не понимаю, Миона.

Она вздыхает.

— Это Аллен Гинзберг, Рональд. — Как будто от этого безумное стихотворение станет понятнее. Но потом она улыбается.

— Давай попробуем вот так, — говорит она и перебирается тебе за спину, устраиваясь у дуба на лугу возле «Норы».

Когда её маленькие ладони закрывают тебе глаза, ты почти уверен, что больше не можешь дышать.

— Просто слушай, — велит она, и ты чувствуешь её дыхание. По спине пробегает восхитительная дрожь.

— «Молох, чья любовь — бесконечная нефть и камень!» — выкрикивает она. Ты понятия не имеешь, о чём речь. Она сказала, что это стихотворение называется «Вопль», что его нужно исполнять вслух, что оно очень известно среди «образованных маглов», что это любимое стихотворение её отца. Что оно очень, очень красивое. Ты купил ей эту книгу на девятнадцатилетие, хотя она уже знала её наизусть.

Теперь её голос раздаётся со всех сторон: звуки и слова не имеют для тебя никакого смысла, но ничего прекраснее ты никогда не слышал.

Она прижимается к тебе, её дыхание и выкрики горячо касаются кожи. Вдруг ты больше не можешь удержаться. Разворачиваешься и прижимаешься губами к её губам.

Её глаза тут же закрываются, язык встречается с твоим.

— Теперь понимаю, — шепчешь ты.

Она со смехом закатывает глаза и, улыбаясь, прикусывает губу.

— Только моему отцу об этой части не рассказывай.

** **

Солги ей. Если она разбирается в синтаксисе, то поймёт и твою потребность солгать. За словами скрывается многое: побуждения, ценности, оттенки смысла, диалог. Конца света не случится.

— Всё будет прекрасно, — говоришь ты. Это неправда. Никогда не будет правдой: у неё на коже вырезано «Грязнокровка», а твой брат мёртв. Но ты знаешь, что ей всё равно нужно это услышать.

Она глубоко вдыхает. Кивает, и кудри покачиваются чуть выше плеч.

— Они поймут. — Не поймут.

— Хорошо, — говорит она, и вы спускаетесь по лестнице, крепко держась за руки.

— Мама, папа, — зовёт она, входя в залитую солнцем гостиную, где они ждут. Родители выжидающе смотрят на неё. — Нам всем досталось, — произносит она. Ты знаешь: она собиралась сказать не это. Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Родители смотрят на неё с тревогой и недоумением.

— Я хочу сказать… — снова начинает Гермиона, прикусывая нижнюю губу. — Я не… мы не… — Она бросает на тебя взгляд. — Мы не вышли из этого без шрамов.

Гермиона показывает им запястье. Прерывающимся голосом, пока все плачут, рассказывает смягчённую, но по большей части правдивую версию произошедшего. Рассказывает о Гринготтсе. И о драконе. И о Выручай-комнате. И о Фреде.

Ты тоже плачешь.

Она держит тебя за руку, а потом говорит:

— Но теперь мы в порядке.

Она улыбается тебе. Ты киваешь, проводишь большим пальцем по её шраму и притягиваешь ближе. Родители замечают этот жест.

— В порядке, — подтверждаешь ты.

Это не совсем ложь. На этот раз.

** **

Подведи её. Потому что девушка, которая читает, знает: неудачи всегда ведут к кульминации. Потому что такие девушки понимают: всё когда-нибудь заканчивается. Что всегда можно написать продолжение. Что можно начинать снова и снова и всё равно оставаться героем. Что в жизни полагается иметь одного-другого злодея.

— Я не подумал…

Она обрывает тебя на полуслове, посреди крика.

— Вот именно, Рональд. Именно. Ты не подумал.

Ты стискиваешь челюсти.

— Мы с Виктором выпили кофе! — Теперь она кричит, кричит, лицо раскраснелось, волосы и руки так и летают, отчего её маленькая фигурка кажется больше. — Это ничего не значит! — Последние слова она подкрепляет тычком крошечного пальца тебе в грудь.

— Мерлин, Гермиона! Неужели ты не видишь? — кричишь ты, хватая её за запястья, чтобы она снова тебя не ударила. Даже во время ссоры ты по-прежнему единственный, кому она позволяет прикасаться к своему шраму.

— Чего не вижу? — Она вне себя, голос такой пронзительный, что скоро, кажется, его будут слышать только собаки.

— Все хотят быть с тобой, Гермиона! Неужели ты не понимаешь? — Её брови сходятся на переносице. — Боже, ты смешная. И красивая. Красивая, понимаешь?

Ты видишь, как понимание обрушивается на неё словно бладжер.

— Ты такая умная. И добрая. И храбрая. Любой мужчина хотел бы быть с тобой, Миона. — Теперь ты говоришь тихо, опустив её руки. В какой-то момент ты взял её за ладони. — Я не… я не могу понять, почему ты выбрала меня.

Выражение её лица меняется, и она подходит на шаг ближе.

— Ну, Рональд, — шепчет она, — как я могла тебя не выбрать? — Она поднимает левую ладонь к твоей щеке. Вы оба знаете, что ты смотришь на её шрам. — Ты мой герой, — произносит она, и уголки её губ трогает улыбка.

Ты выдыхаешь. Целуешь её.

— Я люблю тебя.

Она закатывает глаза. Приподнимается на цыпочки и снова касается твоих губ своими.

— Я тоже тебя люблю.

** **

Зачем бояться всего того, чего в тебе нет? Девушки, которые читают, понимают: люди, как и персонажи, меняются.

Её ладонь у тебя на плече — невысказанный вопрос.

— Привет, Джин, — тихо говоришь ты. Последнее предложение «Супергрустной истории настоящей любви», одной из последних магловских книг Гермионы, ты прочитал уже пять раз.

Она ставит перед тобой кружку и садится.

— Миона с мамой.

Ты киваешь.

— Она подстриглась, — говоришь ты. Сам не знаешь зачем.

Джинни откидывается на спинку стула.

— Да, знаю. Ей идёт. Я видела её в понедельник, помнишь?

— А. Да.

С минуту она смотрит на тебя.

— Вид у тебя сейчас совсем жалкий, знаешь?

Ты опускаешь глаза на свой халат. Ты уже давно не брился.

— Почему вы столько ссоритесь?

Ты вздыхаешь и зажимаешь переносицу большим и указательным пальцами.

— Я знаю, тебе страшно. Знаю, ты до чёртиков напуган, Рон. Но она тебя любит. Любит. Не вполне понимаю, за что именно, но…

И тут ты тянешься через стол и обнимаешь её так крепко, что опрокидываешь кружку. Ты плачешь, и Джинни молча позволяет тебе плакать.

— Ну что, закончил? — спрашивает она, когда рыдания сменяются тихими всхлипами.

Ты улыбаешься, коротко смеёшься и вытираешь слёзы рукавом.

— Прости.

Она качает головой.

— Всё нормально. Для этого сёстры и нужны. — Она ухмыляется. — И, кстати о стрижках: тебе она тоже очень нужна.

Ты смеёшься.

— Сегодня схожу с Гермионой. Обещаю.

Джинни берёт тебя за руку.

— Ты именно тот, кто ей нужен, Рон. Не забывай об этом.

Ты обещаешь не забывать.

** **

Если найдёшь девушку, которая читает, держи её рядом. Если в два часа ночи обнаружишь, что она плачет, прижимая к груди книгу, приготовь ей чаю и обними. Возможно, на пару часов ты её потеряешь, но она всегда к тебе вернётся. Она будет говорить о книжных героях так, словно они настоящие, — потому что на какое-то время они всегда становятся настоящими.

Ты возвращаешься поздно.

Ещё с кухни ты узнаёшь её тихие всхлипы и бросаешься в спальню. Она сидит на кровати, сжавшись в комочек, щёки мокрые. Она рыдает. На покрывале лежит раскрытая, перевёрнутая страницами вниз «Джейн Эйр».

— Тише, Гермиона, всё хорошо. Всё хорошо, любимая, — шепчешь ты, обнимая её. Она всё плачет и плачет, ничего не говорит, лишь качает головой и позволяет увести себя на кухню, двигаясь словно во сне.

Такие приступы случаются раз в несколько месяцев — её накрывает с головой. Ты выяснил, что это называется посттравматическим стрессовым расстройством. По иронии судьбы, очень часто приступы у Гермионы вызывает то, в чём она находит утешение: книги.

Ты помогаешь ей пить чай, поднося её дрожащую руку ко рту. В чай подмешано немного успокаивающего зелья, и она смотрит на тебя с печалью столь же безмерной, как звёздное небо, расцветающее над вами.

— У Джейн была такая грустная жизнь, — шепчет она, часто дыша.

— Гермиона, — пытаешься ты достучаться. Она не смотрит тебе в глаза. — Миона, любимая, успокойся, дыши.

Ты повторяешь это снова и снова, тихо и спокойно утешая её, уговаривая вернуться в постель.

Она ничего не говорит и время от времени всхлипывает, всё бормоча о Джейн Эйр, но ты держишь её в объятиях, и примерно через двадцать минут успокаивающее зелье наконец действует в полную силу. Она засыпает.

Утром она будит тебя.

— Меня опять накрыло, да? — Волосы у неё теперь короче и послушнее, причёска взрослее, но сейчас они торчат во все стороны.

— Да, — отвечаешь ты, притягивая её к себе. — Ты очень переживала из-за Джейн Эйр.

Ты видишь: ей хочется одновременно плакать и смеяться.

Ты улыбаешься и приподнимаешь её подбородок, чтобы она посмотрела тебе в глаза.

— Ты всегда возвращаешься, Миона.

** **

Ты сделаешь ей предложение на воздушном шаре. Или на рок-концерте. Или как бы между прочим, когда она в следующий раз заболеет.

— Это п’осто насмо’к, 'Ональд, — говорит она, шаркая к дивану. На ней твой халат, спортивные штаны, одна из твоих фланелевых рубашек и шерстяные носки. Не будь она больна, ты бы, наверное, трахнул её прямо здесь и сейчас: до того она очаровательна.

Волосы торчат во все стороны, а нос совершенно красный.

— Давай я просто схожу в Мунго и что-нибудь куплю. Тебе станет лучше.

Она качает головой и плюхается на диван, словно переход из спальни по коридору совершенно её измотал.

— Всё бу’ет хо’ошо. Сегодня п’осто почитаю. Могу п’опустить 'аботу. — Она призывает себе на колени сборник Э. Э. Каммингса, и ты понимаешь: она устала и просто хочет денёк отдохнуть.

Ты подходишь к ней и читаешь вверх ногами: «я несу твоё сердце с собой». Целуешь её в лоб.

Она поднимает на тебя глаза и улыбается.

— Выходи за меня, — говоришь ты. Слова водопадом срываются с губ.

Её глаза расширяются, потом сужаются, потом снова расширяются. Ты и сам потрясён тем, что спросил. Слишком потрясён, чтобы пошевелиться. Или вздохнуть. Или подумать. Улыбка исчезает с её лица.

А потом возвращается.

— Хорошо.

— Хорошо?

Она расплывается в улыбке.

— «ты — всё, что луна когда-либо значила, / и всё, что солнце вовеки будет петь, — это ты», — выпаливает она.

Ты не можешь дышать.

Она со смешком вздыхает.

— Это стихотворение, — объясняет она, поднимая книгу, о которой ты начисто забыл.

— А. — Это единственный звук, который ты способен издать.

Она целует тебя.

— Это значит «да». Поверь мне.

** **

Ты будешь улыбаться так широко, что удивишься, почему сердце ещё не разорвалось, залив грудь кровью. Вы напишете историю своих жизней, заведёте детей со странными именами и ещё более странными вкусами. Она познакомит ваших детей с Котом в шляпе и Асланом — возможно, в один и тот же день.

— Хьюго? — переспрашиваешь ты.

— «Отверженные» — одна из лучших историй о любви, когда-либо рассказанных, Рональд.

— Мы уже назвали Розу в честь «Ромео и Джульетты», — ноешь ты. — А она в последнее время помешалась на птицах.

Последние несколько месяцев Рози, к твоему полному отчаянию и огромному веселью Гермионы, была влюблена в птиц и то и дело превращала в них стулья, лампы и твои носки случайными выбросами магии. В какой бы комнате она ни находилась, там часто порхала стайка маленьких жёлтых — и очень знакомых — канареек.

Гермиона смеётся.

— Это она унаследовала от меня. Очевидно.

Ты не можешь не улыбнуться.

— А Виктор Гюго был храбрым, честным человеком. Блестящим человеком, — говорит она. — Думаю, его имя прекрасно подойдёт мальчику с характером, который он унаследует от тебя.

Тут уж тебе нечего возразить.

** **

Вы вместе будете гулять зимами на склоне лет, и она станет вполголоса читать Йейтса, пока ты отряхиваешь снег с ботинок.

— Помнишь? — спросит она.

Ты никогда не будешь помнить: ей всегда будет хотеться, чтобы ты вспомнил какие-то странные мгновения, о которых, ты уверен, знает только она.

Она всё ещё прекрасна. Ты всегда будешь так считать.

Она будет читать У. Б. Йейтса, когда начнёт засыпать. Ты будешь знать, что её глаза устали. Твои тоже устанут, но ты всё равно возьмёшь книгу.

Она улыбнётся.

Ты будешь читать часами, снова и снова один и тот же отрывок:

— «Но лишь один любил в тебе скитальческую душу
И грусть твоих менявшихся черт;
И, наклонившись к раскалённой решётке,
Промолви чуть печально, как Любовь ушла,
Как над тобой бродила по горам
И спрятала лицо средь сонма звёзд».

Пока вы оба не заснёте.

** **

Встречайся с девушкой, которая читает, потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь девушку, способную подарить тебе самую яркую жизнь, какую только можно вообразить. Если ты можешь предложить ей лишь однообразие, унылые часы и непродуманные предложения руки и сердца, тебе лучше остаться одному. Если тебе нужен целый мир и миры за его пределами, встречайся с девушкой, которая читает.

— Ты для меня всё, Гермиона.

Она улыбается.

— Спасибо тебе за целый мир.

Ты нежно целуешь её.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Скоро увидимся.

Ты держишь её за руку. Она перестаёт дышать, а совсем скоро — и ты.

Вы снова встретитесь среди одуванчиков, покрытых пушистыми семенами.

Она скажет, что это её желания, но они ей больше не нужны, потому что ты с ней. Наверное, прекраснее зрелища ты никогда не увидишь: она встанет, и все одуванчики расцветут жёлтыми цветами.

Она закружится — снова молодая, и ты тоже станешь молодым.

Она будет выкрикивать строки Аллена Гинзберга и Клайва Стейплза Льюиса, Э. Э. Каммингса и Джона Китса, Томаса Стернза Элиота, Оскара Уайльда и Виктора Гюго.

Ты будешь танцевать, пока она во весь голос читает Уолта Уитмена:

— «Не найдя меня сразу, не падай духом,
Не встретив в одном месте, ищи в другом.
Где-нибудь я остановлюсь и буду ждать тебя».

Ты поцелуешь её, и мир снова превратится в океан — ведь именно о нём ты всегда думал, когда вы целовались.

Это будет прекрасно.

— Я люблю тебя, — скажешь ты. Она улыбнётся и ответит тем же.

Вечно. Снова и снова.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1