Глава 1: Новая глава
Новая глава
8
0
Марин стояла у камина с двумя незнакомыми женщинами, которые знали Вернона Дурсля по работе в… «Граннингсе»? Честно говоря, она не слишком внимательно слушала, когда они начали разговор, а теперь слушала ещё меньше: о его трудолюбии и организаторских способностях они рассуждали настолько расплывчато, что сразу становилось ясно — покойного они совсем не знали. И всё же Марин вежливо улыбалась. Повернув голову, она посмотрела на деревянные часы с кукушкой, стоявшие на каминной полке рядом с ней. Прошло всего двадцать минут с тех пор, как они с мужем стояли на безупречно подстриженной лужайке перед домом, потели в чёрной одежде и спорили о том, сколько полагается пробыть здесь из уважения к памяти человека, которого они едва знали и уж точно никогда не любили.
Любить Вернона Дурсля было особенно не за что. Соседом он был отвратительным и человеком, насколько она могла судить, ненамного лучше. За двенадцать лет жизни рядом с этим семейством им не раз приходилось утешать заплаканных сыновей и разбираться с синяками под глазами, когда Дадли подлавливал их по дороге домой. А потом — выслушивать напыщенные речи Вернона о том, что мальчишки есть мальчишки, пока Петунья суетилась на заднем плане вокруг своего чудовища, которое жевало очередное лакомство и улыбалось. Стоит ли говорить, что отношения между семьями не заладились с самого начала. Когда они поселились рядом с Дурслями, Дадли было восемь, а мальчикам Марин — всего пять и семь.
С другого конца комнаты на неё посмотрел муж. Он стоял среди мужчин, которые в перерывах между пристыженным молчанием после замечаний жён вели себя на поминках так, словно собрались вместе посмотреть матч. Том широко раскрыл глаза, недвусмысленно умоляя немедленно уйти.
В ответ Марин кивнула в сторону часов, напоминая: они договорились остаться на час, а потом сослаться на выдуманный футбольный матч одного из сыновей и сбежать.
Том посмотрел на часы, подсчитал оставшееся время и снова бросил на неё умоляющий взгляд. Она покачала головой. Уйти через какие-то двадцать минут было бы совершенно неприлично, даже если они почти не знали покойного.
По сути, так оно и было. Несмотря на несколько визитов на кухню Дурслей — довольно быстро убедившись в их бесполезности, Марин решила, что лучше будет просто закрывать глаза на то, как сыновья отрабатывают приёмы карате в саду, — эту семью она совершенно не знала. Здоровалась на улице, пила с Петуньей чай из тонкого фарфора под натянутые разговоры, прогоняла их сына со своего участка и старалась держаться от них подальше. Уж очень странные они были. Грохот, скандалы, то, как эта женщина носилась со своим сыном, и то, как они обращались с племянником, который время от времени бродил по дому и окрестностям, а потом надолго исчезал.
Марин оглядела гостиную. Люди разговаривали небольшими группками, потягивая пунш или закусывая сыром с крекерами, разложенными на кухне на безупречно оформленных подносах. Никто не выглядел особенно расстроенным, зато большинство то и дело поглядывали в её сторону: она стояла рядом с единственными часами в комнате. У двери Петунья беседовала с несколькими женщинами, кивала и каждые несколько минут брала сына за руку, а потом отпускала, чтобы промокнуть глаза платком. Племянника не было вовсе.
Марин не знала, стоит ли его за это винить. Он явно был трудным подростком: вечно бродил по округе в поисках неприятностей и становился причиной почти всех скандалов, доносившихся из-за живой изгороди. Но всё же… Дурсли были такими странными.
Взять хотя бы ту осень, когда она сажала тюльпаны и увидела, как они фотографируются всей семьёй в саду: с реквизитом, профессиональным фотографом и всем прочим. Вернон встал за спиной десятилетнего сына, Петунья села в плетёное садовое кресло — почему-то с лейкой на коленях, — а вот племянника на снимке не было. Ещё до приезда фотографа Марин слышала, как Вернон говорил мальчику:
— И не вздумай лезть в кадр!
— Разумеется, нет! — согласилась Петунья, раздражающе шмыгнув носом в своей обычной манере.
— Это семейная фотография. А у тебя работа в саду за домом. И если я обнаружу, что ты ничего не сделал лишь потому, что мы за тобой не следили…!
Ну кто так разговаривает с десятилетним ребёнком?
И на каждый синяк, из-за которого плакались её Томми и Райан, у этого мальчика она замечала ещё пять, оставленных кузеном. По крайней мере, она всегда надеялась, что именно кузеном. Том велел ей не совать нос в чужие дела, но что ей оставалось думать, видя их поведение? Неудивительно, что мальчик вырос хулиганом.
Возможно, ей следовало кому-нибудь что-то сказать. Даже если его не били, с ним явно обращались скорее как со слугой, чем с ребёнком, а ещё чаще — как с тяжкой обузой, а не со слугой. Это ведь… пренебрежение нуждами ребёнка или что-то в этом роде, разве нет? Но все всё видели, и никто ничего не делал… Наверное, она преувеличивала.
Марин допила пунш. С подобающей случаю торжественностью извинившись перед собеседницами, она направилась через комнату в прихожую. Проходя мимо Тома, решительно покачала головой в ответ на его обнадёженный взгляд, а в дверях на мгновение коснулась руки Петуньи, печально улыбнулась и спросила, как та держится. Выслушав ответ, кивнула и проскользнула на кухню.
Кухня была пуста — по мнению Марин, потому, что подносы и чаша для пунша на столе и столешницах тоже опустели. Закатив глаза, она поставила чашку и открыла холодильник. Так и есть: внутри стояли полные подносы, затянутые плёнкой. Бормоча что-то о всеобщей лени — наверняка это мужчины постарались, — она принялась освобождать столы и столешницы. Сложила подносы и чашки в раковину, но, оглядевшись, нигде не обнаружила средства для мытья посуды. Открыла шкафчики над раковиной и под ней — ничего. Марин решила, что лучше сама обыщет кухню, чем пойдёт беспокоить Петунью из-за такого пустяка. Заодно займёт себя делом, и час пройдёт быстрее.
Она проверяла шкафчики один за другим, пока не добралась до последнего, в небольшом уголке между высоким деревянным шкафом для продуктов и кухонной столешницей. Именно тогда, когда она наклонилась к этому последнему шкафчику, открылась задняя дверь. Выглянув из-за столешницы, Марин с удивлением увидела мужчину в длинном пальто, почти плаще. Он быстро оглядел кухню, не заметив её внизу. В его ищущем взгляде читалась насторожённость. Осматривая комнату, он поморщился, словно само её зрелище вызывало у него отвращение. Шагнув внутрь, он сунул отполированную палочку в петлю на поясе.
Увидев его, Марин пригнулась: в первое мгновение верх взяло её увлечение триллерами и телевизионными детективами. Но теперь подняться, когда лицо уже пылало от стыда за эту детскую попытку спрятаться, было бы ужасно неловко. Как объяснить, что сорокалетняя женщина прячется на соседской кухне? Однако чем дольше она медлила, тем труднее становилось бы убедить кого-то, что она просто искала средство для мытья посуды. Марин приготовилась пережить короткий неловкий момент, после которого можно будет ускользнуть и сказать Тому, что она всё-таки передумала и они могут уйти от Дурслей домой.
Прежде чем она успела пошевелиться, дверь из дома в кухню открылась. Марин услышала, как она закрылась со щелчком, затем — вздох и звон разбившегося стекла.
— Гарри! — В голосе Петуньи, скрытой от Марин дверцей шкафчика, слышалось потрясение.
Марин снова посмотрела на мужчину в плаще. Она совершенно его не узнала, хотя с последней встречи прошло почти шесть лет. Мрачный пятнадцатилетний подросток большую часть того лета бродил по улицам, а не сидел в соседнем доме, и Марин недвусмысленно велела Райану и Томми держаться от него подальше. Тогда не раз случались скандалы, которые она и её семья делали вид, что не слышат. А потом он внезапно уехал, и больше она его не видела. Райан рассказывал, что встречал его следующим летом — «Издалека, мам, честное слово», — но сама Марин с тех пор Гарри не видела. До сегодняшнего дня.
Он совсем не выглядел человеком, который старше её младшего сына всего на четыре года.
Разумеется, одежда тоже повлияла на первое впечатление: плащ вышел из моды несколько десятилетий назад, но выглядел добротным и новым, а тёмно-зелёная ткань не выцвела. И всё же дело было не столько в одежде, сколько в нём самом. Он держался уверенно, расправив плечи и приподняв подбородок, — так стояли военные, но никогда не её сыновья или их друзья, которые сутулились, сколько бы она их ни ругала.
Но именно его лицо, его глаза пробуждали в ней материнское желание заключить его в объятия. Он насторожённо оглядел кухню, и эта насторожённость никуда не исчезла — казалось, не исчезнет уже никогда. Он выглядел измученным и усталым. В глазах было что-то, говорившее: он увидел такое, чего никогда не хотел бы видеть, и эти воспоминания никак не оставляют его в покое.
Вдруг в поле зрения Марин появилась Петунья. Вдруг она уже цеплялась за рубашку племянника и рыдала у него на груди, а он неловко оглядывал комнату поверх её головы, ища спасения.
— Это был с-сердечный приступ, Гарри, а мы даже не думали… мы совсем к этому не готовились. Мы собирались летом в отпуск! И, о, бедный Дадличек н-нашёл его, и ему пришлось звонить в больницу!
Петунья рыдала, не замечая внутренней борьбы на лице племянника, которую видела Марин. Он выглядел так, словно с радостью оттолкнул бы её. И правда: после первого потрясения на лице появилось то же отвращение, с которым он осматривал кухню. И всё же, пока она плакала, он поднял руку, неловко похлопал её по плечу и пробормотал что-то, чего Марин не расслышала.
Через несколько минут Петунья отступила, достала платок и принялась быстро промокать глаза и нос, словно ей было стыдно.
— Ну? — сказала она после долгого молчания. — Снимай это… это пальто и садись. На кухне, конечно, беспорядок… — пробормотала она, пуская тёплую воду на подносы и чашки, которые Марин сложила в раковину. Затем потянулась за бутылкой моющего средства на холодильнике. Марин закатила глаза. Кто вообще держит моющее средство на холодильнике?
— Как Дадли? — Гарри так и не снял плащ. Он сел за стол, как попросила Петунья, но устроился на самом краю стула, упершись ногами в пол, словно готовился сбежать.
— Не знаю, — ответила Петунья, оставляя посуду и снова доставая платок. — Он не хочет со мной об этом разговаривать, просто отказывается. Я не знаю, как ему помочь. Сердится, когда я приношу ему что-нибудь вкусное или покупаю новые вещи… Вернон сумел бы с ним поговорить, но…
На кухне слышались лишь её всхлипы и тихий треск лопавшихся мыльных пузырьков.
— Простите, что я не пришёл на похороны, — неловко произнёс Гарри.
— Я не знала, как тебе сообщить, — ответила Петунья. — Ты ведь не оставил адреса. Мы даже не виделись после… той ночи. Тот вол… мужчина… приехал за нами и привёз домой, но ты так и не вернулся…
— Нет, не вернулся. — Извинением это не было.
— Я бы написала. Как бы… как бы всё ни сложилось, ты должен был присутствовать на похо… похоронах своего дяди.
Гарри долго молчал.
— Мы присматривали за вами после всего, что случилось с Волдемортом. Теперь он мёртв, но… у него остались сторонники, и я… мы не хотели, чтобы они о вас узнали. Я узнал о смерти дяди Вернона почти сразу после того, как Дадли позвонил в больницу. Я не пришёл, потому что… — Он замолчал, пристально глядя на столешницу.
Петунья шмыгнула носом.
— Удивительно, что ты вообще пришёл. Не то чтобы я не знала, как ты к нам относишься.
— Не то чтобы у меня не было на это веских причин, — резко ответил Гарри с такой силой, что Марин поморщилась.
— Да, пожалуй, причины есть, — тихо сказала Петунья. Гарри откинулся на спинку стула, явно удивлённый. Марин перенесла вес с одной ноги на другую, сгорая от стыда за то, что оказалась свидетельницей столь личного разговора.
— Я знаю, мы были… не такими, какими твоя мать хотела бы нас видеть рядом с тобой. За последние несколько лет я поняла: Лили… она бы… она была бы хорошей матерью Дадли, если бы всё вышло наоборот. — К концу фразы голос Петуньи так дрожал, что разобрать слова было почти невозможно.
Гарри закрыл глаза.
— Да, была бы, — произнёс он едва слышно.
— Но я делала всё, что могла, учитывая, что ты был… таким, каким был, — сказала Петунья, словно защищаясь. — Мне было нелегко! А потом эта школа и всё, что случилось после… — Она покачала головой и снова повернулась к раковине. Пока Гарри слушал, на его лице боролись гнев и стремление сдержаться. Несколько раз он сердито открывал рот, словно собирался возразить. — И я знаю, мы с твоим дядей бывали суровы, но у нас не было выбора. Никакого выбора. Ни в чём. Поэтому ты должен понять, — теперь голос Петуньи звучал почти умоляюще, пока она смотрела в окно на потемневший сад, — что я делала для тебя всё, что могла, Гарри. Я старалась сделать всё, что могла, как сделала бы Лили. Старалась. Я её не подвела.
Пока Гарри слушал сбивчивые слова тёти сквозь слёзы, гнев постепенно исчез с его лица.
— Нет, тётя Петунья. Не подвели.
Петунья кивнула, резко вытирая лицо. Гарри встал, словно хотел положить ей руку на плечо, но потом отступил. И решительно сунул руки в карманы.
— Дадли в гостиной? Я немного с ним поговорю.
— Да, должен быть там, с гостями. — Петунья не обернулась, когда племянник направился через кухню к двери. Дойдя до неё, он ещё раз посмотрел на тётю.
— Прощайте, тётя Петунья.
Дверь закрылась за ним прежде, чем Петунья успела полностью обернуться. Она стояла, опираясь на столешницу, как показалось Марин, чуть ли не двадцать минут. На лице отражались противоречивые чувства. Возможно, она тоже услышала то, что услышала Марин: окончательность этого прощания?
И всё же Марин не думала, что Петунья поняла хотя бы половину произошедшего. Она не видела выражения лица Гарри в тот миг, когда он смирился с тем, что извинений не будет. Не видела, как он проглотил свой гнев и вместо того, чтобы получить от единственной матери, которую когда-либо знал, то, в чём всегда нуждался, сам подарил тёте необходимое ей душевное спокойствие.
Марин дождалась лишь, пока Петунья выйдет из кухни, затем выбралась из укрытия и бросилась к задней двери, слегка спотыкаясь на затёкших ногах. Побежала вокруг дома, отперла садовую калитку и поспешила на лужайку перед домом — вслед за быстро удаляющейся фигурой в длинном тёмном плаще.
— Гарри? — позвала Марин. Молодой человек, прошедший уже полпути до улицы, остановился и обернулся. — Гарри, ты меня не знаешь, но…
— Миссис Хендерс, из соседнего дома, — сказал Гарри и чуть улыбнулся. — Вы однажды окатили Дадли из шланга, когда он задирал Томми.
— Ну да… такое было. — Марин оглядела Гарри. Вблизи особенно хорошо были видны напряжение и боль на его лице. Что бы он ни надеялся получить, придя на эти поминки, он этого не получил. Был слишком занят тем, что отдавал самого себя. Поддавшись порыву, Марин шагнула вперёд и, прежде чем он успел отреагировать, обняла его.
— Ты хороший мальчик, — прошептала она почти яростно. Отстранившись, крепко взяла его за руки выше локтей и посмотрела в глаза. Ещё раз сжала его руки, затем отпустила и вытерла глаза.
У обочины позади них стояла синяя машина. Вдруг задняя дверь открылась, и к ним побежал маленький мальчик.
— Гарри! — крикнул ребёнок, прыгая в едва успевшие раскрыться объятия молодого человека.
— Эй, Тедс! Тебе же сказали ждать в машине! — смеясь, произнёс Гарри. Пятилетний мальчуган серьёзно посмотрел на Марин поверх его плеча, крепко за него держась.
— Я соскучился, — пробормотал мальчик, пряча лицо у Гарри на плече.
— Прости, приятель! — Возле машины стоял мужчина, на вид не старше Гарри, с поразительно рыжими волосами. — Он просто от меня сбежал. Хитрый у тебя крестник, правда?
— Ну конечно. Сваливай всё на ребёнка, Рон. — Гарри снова повернулся к Марин, уверенно держа мальчика на руках. Он улыбнулся, и Марин с облегчением увидела, что с внезапным появлением этих людей мрак в его глазах рассеялся.
— Спасибо, миссис Хендерс, — сказал он немного озадаченно, но всё же вежливо.
— Береги себя, Гарри, — ответила она. Он кивнул и направился к машине.
— Клянусь, Гарри, он был пристёгнут, всё как положено!
— Ему пять лет, Рон. Он умеет расстёгивать ремень, когда ты за ним не следишь.
— А я-то откуда должен был это знать?
Марин смотрела, как Гарри усаживает ребёнка на заднее сиденье и открывает переднюю пассажирскую дверь, всё это время препираясь с другом. Прежде чем сесть, он помахал ей — неловко, застенчиво. Она едва успела ответить, как он уже скрылся в машине.
Она снова вытерла щёки. Нечего так переживать из-за почти незнакомого человека, сказала она себе. Право слово, наверное, стареет.
И всё же, возвращаясь к дому, она посмотрела вслед машине. И ей пришлось встряхнуться: на мгновение показалось, будто та начала подниматься в воздух, прежде чем исчезнуть из виду.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!