Глава 1: Новая глава
Новая глава
267
0
Когда Гермионе было пять лет, мама однажды вошла в комнату и обнаружила, что дочь пытается прогладить себе волосы утюгом. Джин Грейнджер ненадолго отлучилась за очередной охапкой белья для глажки, а за это время её маленькая дочь успела разложить длинные волосы на гладильной доске и попыталась выпрямить их тем самым утюгом, которым только что разглаживали мятые воротнички. Разумеется, мама вскрикнула, отобрала у дочери горячий утюг и отвела его подальше от неё. Гермиона убрала голову с гладильной доски и отступила с виноватым видом.
— Гермиона, милая, что же ты такое делала? — воскликнула мама, у которой после увиденного всё ещё бешено колотилось сердце.
Глаза Гермионы наполнились слезами, и она принялась теребить пальцы.
— Я хотела привести волосы в порядок, — всхлипнула она.
Джин Грейнджер тут же смягчилась, села на кровать и протянула Гермионе руку, приглашая устроиться рядом. Гермиона последовала её примеру и забралась на кровать, болтая свесившимися с края ногами.
— Зачем же ты решила это сделать? — спросила мама, глядя на подпалённые волосы дочери.
— Потому что они ужасные, я их ненавижу и в школе все надо мной из-за них смеются! — сердито выпалила Гермиона сквозь слёзы.
Джин обняла расстроенную дочь за плечи и поцеловала в макушку.
— Милая, а мне очень нравятся твои волосы. Они у тебя папины.
Гермиона шмыгнула носом.
— Но у папы они короткие, поэтому незаметно! У него всё нормально! А свои я ненавижу!
— А что тебе в них не нравится? — мягко спросила мама.
— Они торчат во все стороны, никогда не лежат как надо и такие лохматые! — воскликнула Гермиона, и слёзы покатились по её щекам. — Я подумала: если выпрямить их, чтобы были как у Эмили Саймон из школы, они будут не такими ужасными и все перестанут надо мной смеяться, — объяснила она, поднимая прядь, которую пыталась разгладить утюгом.
— Те, кто над тобой смеётся, тебе не настоящие друзья. И ты не должна стараться им угодить. Однажды у тебя появятся друзья, которым ты будешь нравиться… вся, целиком. И они не станут смеяться над твоими волосами, потому что это часть тебя, — успокаивающе сказала мама.
Гермиона шмыгнула носом и недоверчиво посмотрела на неё.
— Этого никогда не будет.
Джин осторожно вытерла слёзы с лица дочери.
— Будет, — тихо сказала она, стараясь её утешить. — А ещё однажды ты встретишь мальчика, который тебя полюбит. И знаешь что? — добавила она.
Гермиона подняла на маму блестящие от слёз глаза.
— Что?
— Твои волосы и всё то, что тебе в себе не нравится, — именно это он будет любить больше всего, — сказала Джин Грейнджер дочери, которая не поверила ни единому слову.
OoOoOoOoO
Тринадцать лет спустя Гермиона стояла перед маленьким треснувшим зеркалом в спальне на втором этаже коттеджа «Ракушка», где они поселились вместе с Луной. Она пыталась заплести свою необъятную шевелюру в косу, но занятие уже превратилось в нечто вроде борцовского поединка. И волосы побеждали. После десяти минут бесплодных усилий Гермиона сдалась, выпутала руки из бесконечных каштановых кудрей и громко застонала, глядя на своё отражение. Волосы торчали во все стороны: казалось, её протащили задом наперёд через лес.
— Что случилось? — раздался голос, и в дверях появился Рон: сперва голова, потом правая половина тела, когда он заглянул в спальню.
Она отвернулась от зеркала и повернулась к нему, заливаясь краской от смущения. Он встревоженно нахмурился и оглядел её с головы до ног.
— Всё хорошо? Ты в порядке?
Она улыбнулась, тронутая его заботой.
— Да, я… я в порядке, — ответила она, жалея, что застонала достаточно громко, чтобы привлечь его внимание, и мучительно сознавая, как нелепо сейчас выглядит.
Она подняла руку к волосам, пытаясь хоть немного их пригладить, но без толку.
— Я, э-э, пыталась привести волосы в порядок, — объяснила она, краснея ещё сильнее.
Рон перевёл взгляд на её волосы, а потом снова посмотрел ей в лицо.
— Зачем? — с любопытством спросил он.
Гермиона прикусила нижнюю губу и опустила руку.
— Ну, они немного… немного… в общем, торчат во все стороны, — сказала она, мечтая перестать привлекать внимание к тому, что меньше всего любила в собственной внешности.
Она ненавидела свои волосы. Всегда ненавидела, и разговор с Роном ничуть не помогал.
— А мне нравится, — поспешно сказал Рон, и его уши тут же предательски покраснели.
Гермиона уставилась на него, широко раскрыв глаза и изумлённо приоткрыв губы.
— Что? — тихо переспросила она, уверенная, что ослышалась.
Рон неловко откашлялся.
— Твои волосы. Я… э-э… ну, по-моему, они красивые, — сказал он, и теперь румянец переполз на щёки.
— Правда? — удивлённо спросила она.
Её захлестнула необъяснимая, сильная радость и ещё какое-то чувство, которому она не могла подобрать названия.
Её реакция, похоже, придала Рону немного уверенности, потому что он кивнул.
— Я всегда любил твои волосы, — сказал он, краснея теперь так сильно, что лицо почти сливалось по цвету с шевелюрой.
Но Гермиону это ничуть не смущало. Она просияла, вспомнив, как в пять лет пыталась выпрямить волосы утюгом. Вспомнила мамины слова, сказанные много лет назад, хотя тогда ей казалось, что мама всё выдумывает, лишь бы её утешить.
Она не стала раздумывать, зная, что иначе растеряет всю смелость. Пересекла комнату и крепко обняла Рона. Несколько секунд он приходил в себя от неожиданности, а затем обнял её в ответ. Она чувствовала, как дрожат его руки, осторожно обвившие её. Потом она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Уши Рона снова стали пунцовыми, и, отстраняясь, Гермиона улыбнулась. Он выглядел ошеломлённым и неприлично счастливым, словно все праздники разом наступили в один день.
— Это… это за что? — спросил он, глядя на неё сверху вниз с широкой улыбкой.
Гермиона взяла локон, накрутила его на палец и задумчиво посмотрела на него. Вот он, мальчик, которого она любит, только что сказал, что ему нравятся её волосы. Может быть, мама всё-таки была права. Она подняла на него глаза и улыбнулась.
— Просто так, — ответила она.
Рон приподнял брови.
— Что бы я ни сделал, обязательно повторю, — слабо проговорил он, и Гермиона рассмеялась.
Ему не нужно было повторять: одного раза оказалось достаточно. Она любила его — знала об этом уже много лет, — и он любил её. Любил, хотя она им командовала, исправляла его грамматические ошибки, велела не ругаться и отчитывала за полное отсутствие манер за столом. Он любил её — и даже её безумную копну кудрей.
OoOoOoOoO
Когда Рону было шесть лет, мама однажды вошла на кухню и обнаружила, что её младший сын с усердием трёт предплечье куском наждачной бумаги, который, должно быть, нашёл в отцовском сарае. Перепугавшись, она отобрала у него наждачку, осмотрела ссадину длиной примерно в дюйм и тут же залечила её быстрым заклинанием. Позаботившись о руке — и о ранке на ноге, появившейся ещё до того, как он принялся за руку, — она усадила его за кухонный стол с большой кружкой какао и тревожно нахмурилась.
— Ради всего святого, Ронни, что ты пытался сделать? — спросила она, пока мальчик беспокойно поглядывал на неё поверх кружки.
— Я хотел избавиться от веснушек. Фред и Джордж сказали, что, если сильно потереть, их можно стереть, — тихо ответил он.
Мысленно пообещав себе позже отчитать самых неугомонных сыновей, миссис Уизли взяла Рона за руки и спросила:
— А зачем тебе избавляться от веснушек?
Рон сморщил нос и прищурился.
— Потому что я их ненавижу, — с чувством ответил он. — Лучше бы их вообще не было, — добавил он.
— Я не знала, что тебе не нравятся твои веснушки, — сказала миссис Уизли. — А почему они тебе не нравятся?
— Потому что они везде, — жалобно протянул Рон.
— У всех в нашей семье есть веснушки, Рон, — заметила миссис Уизли, пытаясь понять эту странную неприязнь.
Рон закатил глаза, вложив в этот жест куда больше чувства, чем она ожидала от сидевшего перед ней малыша.
— Но не столько, сколько у меня. Вот я и подумал: сотру несколько, тогда их будет нормальное количество и станет не так плохо. Фред и Джордж сказали, они сразу сотрутся, как грязь, когда моешься в ванне. А они не стёрлись, — печально закончил он.
Миссис Уизли постаралась не улыбнуться странному выражению «нормальное количество веснушек», чтобы Рон не решил, будто она над ним смеётся. Она сжала его ладонь и сказала:
— Фред и Джордж тебя обманули, дорогой. Веснушки нельзя стереть.
Рон поник.
— Я уже начал думать, что не получится. Всё тёр и тёр, а ничего не происходило.
Миссис Уизли коснулась лица сына и пальцем приподняла ему подбородок.
— Даже если бы это помогало, Ронни, никогда нельзя делать ничего подобного.
— Почему? — возмущённо спросил Рон.
Миссис Уизли вздохнула.
— Потому что твои веснушки, все до единой, — часть тебя. И ты никогда не должен пытаться их изменить, — твёрдо сказала она.
Рон кивнул, хотя она видела, что он не согласен.
— Я всего-то хотел избавиться от нескольких, — упрямо пробормотал он, и миссис Уизли наконец тихонько рассмеялась. Она поднялась и поцеловала сына в макушку.
— Никогда ничего в себе не меняй, Ронни, потому что мы все любим тебя таким, какой ты есть, — сказала она.
Рон закатил глаза и состроил гримасу. «Наверняка у близнецов научился», — подумала она.
— Знаешь, когда я была моложе, мне не нравился мой нос, — задумчиво добавила она.
Рон озадаченно посмотрел на мать.
— А что с ним не так? — с любопытством спросил он.
Миссис Уизли улыбнулась.
— Ничего. Но мне казалось, что он слишком длинный, — сказала она, и Рон нахмурился, разглядывая материнский нос. — Но знаешь что, Ронни? — спросила она.
— Наждачка его не уменьшила? — оживлённо спросил Рон, и миссис Уизли рассмеялась.
— Нет, я не пыталась стереть его наждачкой. Но твой папа очень любит мой нос. Увидишь, такое часто бывает, — сказала она.
Рон потрогал собственный нос.
— Людям нравится твой нос? — растерянно переспросил он.
Миссис Уизли мягко улыбнулась. Смысл он не уловил.
— Нет, Ронни. То, что тебе меньше всего нравится в себе, любящий тебя человек зачастую любит больше всего, — объяснила она, снова сжимая ладонь сына.
Рон без особого интереса кивнул и допил какао, почти сразу позабыв мамин рассказ. Девчонки — гадость, да и вряд ли он когда-нибудь встретит такую, которой нравятся веснушки. Во всяком случае, в таком количестве, как у него.
OoOoOoOoO
Четырнадцать лет спустя, поздним субботним утром, Рон проснулся от прохладного, но приятного прикосновения, скользившего вверх-вниз вдоль позвоночника. Он лежал на животе на их кровати, повернув лицо к её половине. Открыв глаза и откинув со лба волосы, которые давно пора было подстричь, он увидел рядом бодрствующую Гермиону. Она выводила пальцем узоры на его спине. Заметив, что он смотрит на неё, она вздрогнула и поспешно убрала руку.
— Прости, — тихо сказала она. — Я тебя разбудила?
— Ага, — ответил Рон низким со сна голосом. — Но я не против. Что ты делала? Было приятно, — добавил он.
Гермиона слегка покраснела, но снова принялась выводить узоры.
— Считала твои веснушки, — призналась она.
Рон перевернулся к ней лицом, но тут же пожалел об этом: теперь до его спины ей было не дотянуться. Вместо этого он взял её за руку, и их пальцы легко переплелись.
— Досчитала? — спросил он, и Гермиона рассмеялась.
— Нет, не хватило времени. Ты проснулся, когда я уже почти закончила. Придётся начинать сначала, — сказала она, придвигаясь поближе и касаясь ступнями его ног.
Пальцы на ногах у неё вечно были ледяные, и ей нравилось греть их о него.
— До скольких дошла? — спросил он, сонно моргая и тоже придвигаясь ближе, так что их лбы почти соприкоснулись.
— Примерно до миллиона, — ответила она, и оба рассмеялись.
Когда смех стих, Гермиона посмотрела на их переплетённые руки и сказала:
— Я всегда любила твои веснушки.
Рон немного отодвинул голову, чтобы как следует разглядеть её лицо.
— Правда? — спросил он.
Гермиона кивнула настолько убеждённо, насколько это было возможно, не отрывая головы от подушки. Свободной рукой Рон подпёр голову и посмотрел сверху вниз на девушку, с которой встречался уже три года. Она была удивительной. Он всегда считал её красивой, но больше всего любил её вот такой, едва проснувшейся. Наверное, потому, что никто, кроме него, никогда не видел её такой, и от этой мысли он чувствовал себя безмерно счастливым.
— Да, — ответила Гермиона, возвращая его к действительности. — Даже когда мы были просто друзьями, я их любила. А теперь… — Она широко улыбнулась ему. — Теперь мне нравится, что я могу видеть веснушки, которых больше никто не видел.
Рон рассмеялся.
— Знаешь, — сказал он, — однажды я попытался их стереть. — Он снова рассмеялся, вспомнив об этом. — Фред и Джордж сказали, что, если хорошенько потереть, они сойдут.
Глаза Гермионы расширились.
— Зачем тебе вообще понадобилось это делать? — потрясённо спросила она.
Рон пожал плечами.
— Наверное, они мне просто не нравились.
Он вспомнил тот день на кухне и мамины слова. Взглянул на Гермиону. Её свободная рука снова выводила узоры — теперь на его предплечье. Он смотрел на неё, и в памяти всплыло всё остальное, что тогда сказала мама. В шесть лет он не придал этому значения: романтические отношения волновали его меньше всего на свете. Но теперь он стал старше, и эти слова вновь заставили его задуматься. Гермиона легко обвела пальцем его локоть, и по телу пробежало странное покалывание. Он высвободил руку, опёрся на ладони по обе стороны от неё и, нависнув сверху, поцеловал, стараясь не придавить своим весом.
— Эй, — прошептала она ему в губы, — я из-за тебя сбилась со счёта.
По её притворному возмущению он понял, что на самом деле она нисколько не против. Он чуть приподнялся, а её руки скользнули в его волосы, нежно массируя кожу головы. Больше всего ему хотелось снова её поцеловать, но сейчас его занимало кое-что поважнее. Он думал об этом уже несколько месяцев, однако теперь, проснувшись от того, как её пальцы выводят узоры из веснушек на его спине, почувствовал: больше держать это в себе невозможно. Она смотрела на него снизу вверх с мягкой улыбкой, всё ещё перебирая его волосы. Он глубоко вздохнул, ошеломлённый её красотой и словами, которые вертелись на языке.
— Выходи за меня, — сказал он и тут же пожалел, что не сумел выразиться красивее.
Такое предложение делают только раз. И он даже не был уверен, что это вообще можно считать вопросом.
Глаза Гермионы расширились. Она пристально вгляделась в его лицо, и он понял, что она пытается определить, всерьёз ли он говорит.
— Ч-что? — спросила она.
— Я люблю тебя. Люблю в тебе всё. Люблю просыпаться рядом с тобой и возвращаться домой, где ты меня ждёшь. Люблю с тобой спорить. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Знаю, это не лучший способ сделать предложение, но мы ведь никогда ничего не делаем как положено, правда? Так ты выйдешь за меня? — спросил он.
Внезапно дышать стало очень трудно, руки, на которые он опирался по обе стороны от неё, задрожали, а в ушах громко застучал пульс.
Она широко улыбнулась, и прекраснее этой улыбки он ещё ничего не видел.
— Да, — выдохнула она. — Да, да, да!
Она притянула его к себе и поцеловала в губы, обвив руками его шею. Кольцо лежало в прикроватной тумбочке, спрятанное под бумагами, — там же, где и последние полгода, — но до него он доберётся потом. Сейчас он мог думать лишь о том, что целует девушку, на которой женится. Девушку, которая любит все его веснушки до единой.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!