Глава 1: Новая глава

Новая глава

425

0

Mот Molwe
Поделиться

Я и сама не могла бы сказать, о чём тогда думала. Ни о чём, что имело бы смысл с точки зрения логики или хотя бы инстинктов, — это точно. У него была такая улыбка — ленивая усмешка, притаившаяся в уголке рта. Венди, возможно, назвала бы её поцелуем, до которого вечно не дотянуться. Я называю её предзнаменованием, готовым ворваться в твоё благополучие и разнести его вдребезги.

Как бы то ни было, эту птичку Венди подстрелили, поймали на крючок, леску — и грузите её в землю, на десять футов вглубь. Да, я знаю, что правильно «грузило». Экспериментирую.

Простите, простите. Мозги на пределе. Где этот чёртов… аспирин. Аспирин — это хорошо.

Сосредоточиться всё труднее. С тех пор как он взял и женился на мне, я… Зачем я за него вышла? Я же сказала: не могла бы объяснить, о чём тогда думала. Честно говоря, я даже не уверена, о чём думаю сейчас. И всё же есть какая-то ясность. Всё имеет смысл, хотя абсолютно ничего не имеет никакого смысла.

Подушка на моей стороне кровати мягкая. Он храпит. Не противно — нет, тихо… мягко, совсем как моя подушка. Это почти успокаивает, потому что, пока он храпит, он кажется почти человеком, и во мне просыпается надежда.

Иногда я вспоминаю историю Вельветового Кролика и думаю: если я только сумею достаточно убедительно притвориться, что этот брак настоящий, он таким и станет, и я поскачу по саду — уже из плоти и крови, а не из вельвета и опилок. Но мои глаза из обувных пуговиц не станут мне лгать. Я по-прежнему вижу это предзнаменование, свернувшееся в его улыбке и готовое в любую секунду броситься на меня.

Он сделал предложение самым обычным способом: в ресторане, опустившись на одно колено. И что бы за непреодолимый порыв ни овладел мной, именно он заставил меня сказать «да». Тот же самый порыв, который годом раньше заставил меня согласиться с ним встречаться.

Гарри и Рон меня не навещают. Почему — не знаю, но считаю это ещё одним предзнаменованием. Совы, которых я отправляю, никогда не возвращаются, хотя в совятне Малфоев всегда ждёт замена с совершенно таким же оперением. Однажды я отправила сову и проследила, как она улетает, а потом обернулась — и увидела прямо за собой её двойника. Он сидел и смотрел на меня круглыми немигающими янтарными глазами.

Он переворачивается ко мне, перестав храпеть.

— Ты ещё не спишь? Уже поздно. И не стоит писать в такой темноте. Глаза испортишь. — Я прячу пергамент в ящик прикроватной тумбочки, а он прижимает меня к груди и целует в плечо. Я запоминаю его слова и движения, чтобы потом записать их здесь.

Он изображает заботливого мужа, тревожится обо мне, и я вспоминаю «Жёлтые обои». Но женщина, трясущая прутья своей клетки, прячется не в стенах этой комнаты, а только в моей голове — в дальнем углу, где моё здравомыслие и независимость лежат в глубокой заморозке. Не помню, чтобы когда-нибудь в жизни я смешивала столько метафор.

Усталость настигает меня в неподходящие моменты. Я чем-нибудь занимаюсь — читаю, ем, гуляю — и вдруг понимаю, что не смогу продолжать, пока не отдохну. Пугающее чувство — обнаружить, что не можешь жевать. Он уже трижды вызывал целителя, и каждый раз меня признавали совершенно здоровой. Я вижу его разочарование, когда он узнаёт, что я не беременна. Нам говорят, что физически со мной всё в порядке.

Деловитые маленькие муравьи у меня в голове. Шуршат, ползают, просачиваются в каждый закуток, а он — самый большой из них. Для него я тля, и он доит меня, пока от меня совсем ничего не остаётся.

И всё же я представляю себя кроликом в надежде превратить свою набивку в плоть и кровь. На первый взгляд он неплохой муж, и иногда легко притвориться, что всё настоящее. Поначалу я почти убедила себя в этом.

Он пригласил меня на свидание год, четыре месяца и три дня назад, возле тележки с сэндвичами в Министерстве. Всю предыдущую неделю я замечала, что он за мной наблюдает, и почти ожидала какого-нибудь сглаза. Полагаю, он и вправду меня заколдовал — это объяснило бы тот непреодолимый порыв. Он выглядел взволнованным, жестикулировал резкими, неловкими движениями. Сказал, что в последнее время много думал о прошлом, а когда узнал, что я ни с кем не встречаюсь, стал меньше думать о прошлом и больше — обо мне. Сказал, что поймёт, если я не захочу иметь с ним ничего общего. Он заплатил за мой сэндвич с ветчиной и проводил меня до кабинета. Я села за стол, а он остался стоять, глядя на меня.

— Когда? — спросила я, и он улыбнулся. В уголке его рта впервые обозначилась та ленивая усмешка, нагло скалившаяся мне. Я моргнула — и выражение его лица стало обычным. Просто усмешка. Такая же, как в одиннадцать лет.

На первом свидании он поначалу почти молчал, а потом, когда прошло достаточно времени и стало достаточно неловко, заговорил. Рассказал о своих взглядах на общество, о родителях, о сожалениях и начинаниях. А затем так же внезапно, как начал, замолчал.

— Ужасное свидание, правда? — спросил он. Я ответила, что нет. Тогда он спросил, понравился ли мне сэндвич с ветчиной. Он мне понравился.

Я не хочу задерживаться в прошлом. Слишком много вопросов. Ничего не понимаю. Как ему удалось меня обмануть? Как я уже писала, всё имеет смысл — и при этом ничто его не имеет. Всё кажется таким нормальным, хотя нормальным быть не может.

Если бы я была кроликом, мне оставалось бы только кричать?

Осторожно, осторожно. Он приближается. Опасность, Уилл Робинсон. Захлопнуть страницы, размазать чернила.

Я не доверяю домовым эльфам. Они слишком ему преданы. Они стыдятся своего потерянного сородича. Добби и в самом деле был исключением. Они не хотят о нём говорить, а когда я напоминаю, что я их хозяйка, называют его лишь Потерянным. Мать Добби работает на кухне и не смотрит мне в глаза — боится, что я воскрешу память о её сыне. Нужно следить за собой, чтобы не вызывать у них подозрений. Они уже видели меня с дневником, и я не могу быть уверена, что они ему не расскажут.

Два часа назад, когда он меня нашёл, я спрятала правду в банкетке у рояля. Потом мы продолжили лгать друг другу. Несмотря на страх, который внушает мне его усмешка, с его губами всё иначе. Иногда он шепчет мне такие нежные слова, а от его поцелуев мои предательские колени подкашиваются. Сегодня он на мгновение остановился и просто обнял меня, а я слушала, как выравнивается его дыхание.

— Я люблю тебя. Как я вообще жил без тебя? — Я не сказала ему, что жизнь с ним меня убивает. С каждым днём петля на моей шее затягивается всё туже.

Иногда приходит его мать. Из них двоих она относится ко мне терпимее, но лишь ненамного. После женитьбы сына они с Люциусом съехали из поместья. Теперь живут в отдельном коттедже для родителей в дальней части владений. Впрочем, «коттедж» — не очень подходящее слово. Скорее небольшая крепость. Кажется, они готовы терпеть меня лишь потому, что моё присутствие служит посланием остальному волшебному сообществу. Оно означает, что они изменились и потому больше не должны считаться угрозой. Я отмечаю это как одну из возможных причин происходящего.

Нарциссе не меньше, чем её сыну, хочется узнать, не станет ли она бабушкой. Они не знают, что я тайком принимаю зелья. Варю их — где же ещё? — в заброшенном туалете возле южного крыла. Во время прогулок собираю дикую морковь, а иногда таскаю с кухни семена сельдерея. Старое средство, но при правильном приготовлении действенное.

Иногда я ловлю себя на мечтах о его ребёнке. Я-кролик ничего не имею против. Мне даже нравится мысль о кареглазом… нет, каштановолосом, сероглазом малыше, хотя я уверена, что мои гены возьмут верх над его и в цвете волос, и в цвете глаз. Я не тешу себя надеждой, будто когда-нибудь смогу родить блондина. Но слишком уж часто вспоминаю историю Гризельды. Он не сможет отнять у меня ребёнка, если я его не рожу. В любом случае я больна. Я не стану делать петлю на двоих.

Я застаю его за разговором с целителем через камин. Он жестом велит собеседнику убрать голову, и связь обрывается.

— Гермиона? — спрашивает он. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Я отвечаю, что да.

— Милая, — начинает он и замолкает, медленно выдыхая. — Я не хочу тебя расстраивать, поэтому, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но… ты ничего от меня не скрываешь?

— Что ты имеешь в виду? — Сердце ускоряет бег, и я чувствую, как оно колотится в груди…

Он кивает в сторону дивана, и мы оба садимся. Он берёт мои руки в свои и нежно гладит большими пальцами тыльные стороны ладоней. — Ты ведёшь себя странно, — говорит он. — Уже несколько месяцев. С тех самых пор, как… Ты не хотела выходить за меня? — В его голосе слышится тревога, и он избегает моего взгляда.

— Конечно, хотела. Не глупи, — говорю я и крепко сжимаю его руки.

— Но что-то ведь не так? Ты можешь рассказать мне всё, ты же знаешь. Если для ребёнка ещё слишком рано, я пойму. У нас впереди годы. Только, пожалуйста, я не… я не хочу тебя потерять. — Я с ужасом слышу всхлип в его голосе, подаюсь вперёд и обнимаю его. Он тёплый, и на мгновение мне тоже становится тепло.

— Ты прав. Я не готова, — говорю я. Отчасти это правда.

— Хорошо, — отвечает он с облегчением. — Но я всё равно волнуюсь. Эти твои предобморочные состояния и… Ты уверена, что больше ничего не случилось?

— Совершенно уверена, — лгу я, и мы продолжаем притворяться, будто любим друг друга.

Библиотека Малфоев обширна. Никому не кажется странным, что я провожу в ней время. Я ищу ответы, хотя не знаю, в каком разделе их искать. Заклинания контроля сознания кое-что объясняют, но не всё. Под Империусом я определённо не нахожусь. Иногда он приходит и тоже что-то изучает, а я притворяюсь, что читаю романы. Спрашиваю, что он ищет, и в ответ он бормочет что-то о каких-то словах отца. Вдаваться в подробности ему явно не хочется, а я не настаиваю: боюсь, он заподозрит, что я его подозреваю. Однажды его позвали в другую комнату, и он поспешно ушёл, а я взяла книгу, которую он лишь наполовину задвинул на полку. Она об истории рода. С тех пор я каждый день прочитываю несколько страниц. Пока что это вызывает во мне лишь отвращение, но ничего не проясняет.

Почерк кривой. Рука трясётся, бьётся, словно рыба. Дневник с глаз долой.

Сейчас я не работаю. Мы оба согласились — хотя я и не могу сказать, почему согласилась, — на полгода оставить дела, пока мы молодожёны. Здесь нет ни Питера, ни потерянных мальчишек, только Динь-Динь, и вид у неё недобрый. Я в ловушке, и выхода нет.

Моя палочка. С моей палочкой что-то не так. Пытаюсь ею воспользоваться — и что-то останавливает руку. Пытаюсь воспользоваться каминной сетью — и не могу вспомнить названия мест. Слова не приходят. Я довожу себя до исступления, и он приходит, пытается меня успокоить. Снова и снова спрашивает, что со мной, но я кролик. Всё настоящее — по крайней мере, я себе это твержу. Всё безопасно, всё в порядке, а я могу только кричать. Всё; ничего; всё; ничего. Имеет смысл.

Он не выпускает меня из виду. Обнимает, шепчет ничего не значащую ложь, а я согласно киваю. Мы лучшая ненастоящая пара на свете. Он гладит мои волосы, пропускает пальцы сквозь спутанные пряди, пока они не застревают в ежевичнике, где живут настоящие кролики. Мы с мальчиком играем в саду, но скоро он заболеет скарлатиной, и фея сделает меня настоящей. Я отдала бы всё, лишь бы ничего не осознавать. Я плачу у него на плече, рыдаю, но не могу сказать ему почему. Меня утешает мой враг, он же мой муж, он же мой палач, он же моё спасение, он же моя фея и мой мальчик, а ещё — те микробы, из-за которых меня придётся сжечь.

— Я знаю, в чём дело, — говорит он и сжимает мою руку.

— Знаешь? — спрашиваю я.

— Да. — Он улыбается, и предзнаменование возвращается, но в то же время мне хочется назвать его поцелуем. Он поднимает очень старый, истлевший пергамент. — Я нашёл.

— Что?

Он прижимается своим поцелуем к моему виску. — Это очень древнее проклятие, призванное сохранить чистоту рода Малфоев. Должно быть, оно пробудилось в тот миг, когда мы сказали друг другу «да». — Он перехватывает пергамент, взявшись обеими руками за верхний край. — Ты, — он надрывает лист, — храбрее, — разрывает дальше, — чем я когда-либо сумею выразить словами. — Он поднимает две половины, бросает их в камин, и они превращаются в пепел.

Я смотрю, как предзнаменование исчезает без следа в его улыбке, и я настоящая.

Мы настоящие. И всегда такими были.

Литературные отсылки:

«Питер Пэн» — Дж. М. Барри.

«Вельветовый Кролик, или Как игрушки становятся настоящими» — Марджери Уильямс.

«Жёлтые обои» — Шарлотта Перкинс Гилман.

«Рассказ студента» — Джеффри Чосер.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1