Глава 1: Дождь на осенних листьях

Дождь на осенних листьях

6

0

Mот Molwe
Поделиться

Директор Северус Снейп мчался в больничное крыло, словно за ним гнались адские псы. Мантия развевалась позади, как флаг на ветру. Ученики машинально расступались, почтительно опуская головы.

Со дня окончания Второй магической войны минуло тридцать с лишним лет. Многое из того, за что они сражались, наконец стало явью. Слизеринцы сидели рядом с гриффиндорцами, а соперничество факультетов ограничивалось квиддичем и борьбой за Кубок школы. В гостиных теперь были рады всем. В Хогвартсе завязывалось множество дружеских связей, и в школе наконец воцарился мир, какого она, возможно, не знала за всю свою историю.

Однако искоренить людскую глупость оказалось не легче, чем вывести рыжину из рода Уизли или отучить Лавгудов гоняться за воображаемыми существами по чуланам для мётел.

Именно с глупостью они и боролись в Хогвартсе — с глупостью и дурацкими ошибками, которые совершали по невежеству.

Ворвавшись в больничное крыло, Северус лихорадочно оглядел помещение. Его и без того бледное лицо побелело ещё сильнее, когда он увидел знакомые каштановые кудри с серебряными прядями, рассыпавшиеся по подушке. Привычная сдержанность изменила ему, и он поспешил к кровати.

У постели Гермионы плакали трое учеников, пока мадам Розмари водила над пациенткой палочкой. С тех пор как Поппи Помфри ушла на покой, мадам Розмари стала для школы надёжной опорой. Она залечила немало ученических травм — последствий всевозможных ошибок на занятиях или во время квиддича. Гермиона всегда говорила, что без мадам Розмари школа просто не обойдётся. Все остальные преподаватели — лишь для украшения.

Гермиона.

Северус опустился на колени у её постели. Его ноздри раздулись: он уловил запах её тела, смешанный с запахом остатков взорвавшегося зелья. Там, куда попало зелье или ударил нестерпимый жар, кожа была обожжена.

Последние двадцать лет Гермиона преподавала зельеварение. Одно поколение учеников сменялось другим, а она учила их основам, необходимым, чтобы пережить СОВ и, если способностей хватит, сдать ЖАБА. Её считали строгим преподавателем, чьи требования всегда были ясны, но, в отличие от Северуса, её никогда не называли сальной подземельной летучей мышью. Ученики, казалось, обожали её, и Северус вынужден был признать: наблюдать за ней на уроках было поистине восхитительно. Она внушала уважение, почти не произнося ни слова, отвечала на вопросы, опираясь и на учебники, и на собственный опыт. Ей удавалось вытянуть из скорлупы даже самых робких, и во всём Хогвартсе не было ученика, который пропустил бы её осенние пикники по зельеварению.

Под бдительным присмотром Гермионы дети готовили яблоки в карамели, сладко-солёный попкорн и волшебные угощения, а Драко Малфой подбивал их устроить челночные гонки на мётлах над Чёрным озером. Преподавание в школе начиналось для Драко как искупление участия его семьи во Второй магической войне, но было ясно: работа ему полюбилась. Став старше и уравновешеннее, он признался, что любит учить полётам. В детстве именно полёт давал Драко самое сильное ощущение свободы, и с годами это осталось единственным занятием, к которому он не утратил любви. Уходя на покой, мадам Трюк объявила, что он готов принять у неё эстафету, радуясь, что молодые люди хотят взять на себя обучение следующих поколений.

Северус видел, как зарождалась их дружба, со временем не уступавшая дружбе Золотого трио в прежние времена. Поначалу они едва могли смотреть друг другу в глаза, но постепенно, благодаря Северусу, Гермиона открылась Драко, а он — ей, и ровно по той же причине. В то время Гермиона была ученицей Северуса и едва ли могла всякий раз исчезать, когда его крестник приходил в гости. Драко, в свою очередь, не мог перестать навещать крёстного лишь потому, что там находилась Гермиона.

Северуса забавляло наблюдать, как крепнет их новая дружба. Жаль только, что за каждую перемену, даже хорошую, приходилось платить. Обретя в Драко верного друга и коллегу, Гермиона потеряла Рональда Уизли и почти всю его семью: они отвернулись от неё. Рональд даже не удосужился расстаться с ней лично. Он сообщил, что между ними всё кончено, письмом на безликой бумаге оливкового цвета, вложенным в официальный конверт аврората. Он отвернулся от неё за то, что она доверяла Малфою. За то, что пошла в ученицы к Снейпу. За то, что предпочла преподавание карьере в Министерстве. Он сумел убедить большую часть своей семьи смотреть на неё свысока, и они так и поступили. Ну, некоторые из них. Как ни странно, Билл, Чарли и Джордж приезжали на праздники попить чаю, «невзирая на нытьё нашего брата-идиота».

Порой через камин заглядывал Гарри, пока его семья гостила у бабушки с дедушкой. Время от времени затюканный Артур приезжал провести вечер за магловскими настольными играми и разговорами. Иногда он брал с собой кого-нибудь из внуков, и глаза Гермионы загорались радостью, когда дети крепко обнимали её с искренней, не омрачённой предубеждениями привязанностью.

Часто, глядя на детей, она грустила — возможно, думала о том, чего у неё никогда не будет. Северус, как и все вампиры, был бесплоден. Чего бы Гермионе ни хотелось, родить от него она не могла. Однажды Драко сказал, что сам посеет в ней семя, если ей так уж хочется ребёнка. А воспитывать его они смогут вдвоём с Северусом.

Гермиона поперхнулась чаем, забрызгав стол, сердито посмотрела на друга и, смеясь, отмахнулась. Северус помнил: её ободрило, что друг готов сделать для них нечто подобное, пусть в основном и шутил.

Северус знал, что Драко по-настоящему полюбил эту ведьму, но Гермиона ещё во время ученичества влюбилась в одного угрюмого, мрачного мастера зелий. Мастер зелий, мысленно заметил Северус, был покорён ею ничуть не меньше. Она была силой природы. Она была состраданием, не знающим уступок. Самой Жизнью. Сострадания и жизни в ней хватало на обоих — и на Северуса, и на Драко: на мужа, с которым она прожила столько лет, и на лучшего друга.

Гермиона, Драко и мадам Розмари знали, что Северус — вампир. Гермиона заподозрила это, как только поняла, что он пережил нападение Нагайны, а Драко догадался вскоре после неё. Раз в неделю один из них добровольно подставлял ему шею, позволяя питаться своей кровью; они сменяли друг друга. Мадам Розмари следила за их питанием и снабжала зельями, чтобы потеря крови их не ослабляла. Было время, когда Драко и Гермиона называли это «платой по счетам». Оба считали Северуса человеком, который многим пожертвовал, чтобы сохранить им жизнь, когда они были детьми. Утолять его потребность в крови казалось им естественным, и ни один не спорил по этому поводу, даже если он сам время от времени возражал. Голод он сдерживал так же, как чувства. Он не терял самообладания.

По крайней мере, до сих пор.

Северус убрал волосы со лба Гермионы. Её загорелая кожа, обычно оливково-коричневая, теперь почернела и покраснела от ожогов, полученных при взрыве зелья. Волосы, пахнувшие дождевыми каплями на осенних листьях, теперь пропитались запахом неправильно смешанных ингредиентов.

— Гермиона, — тихо, словно молитву, выдохнул он её имя.

Её веки дрогнули, глаза открылись, губы беззвучно шевельнулись. Ей было больно. Он знал. Он чувствовал. Десятилетия брака — а взгляд, которым она смотрела на него, оставался прежним. Всегда добрым. Прощающим то, чего он даже не помнил за собой. И то, что помнил.

Её каштановые волосы с серебряными прядями всегда сияли жизнью, но теперь стали тусклыми и ломкими. Она смотрела на него с неизменным теплом, словно бросала вызов своему состоянию, защищённая лишь состраданием.

Дети рядом всхлипнули, напомнив, что он не один. Лицо Северуса стало суровым, когда он посмотрел на них.

— Что произошло?

— Профессор Снейп рассказывала нам об Эликсире жизни, пока мы варили зелья, — сказала девочка.

— Объясняла про Философский камень и что Эликсир можно приготовить только с его помощью, — добавил младший из мальчиков.

Второй кивнул.

— Мы спрашивали, нужно ли пить зелье всю жизнь или хватит одного раза. Она сказала, что это его единственный недостаток: если начал принимать, надо продолжать, иначе умрёшь.

Девочка кивнула.

— Она сказала, что сам камень можно испортить, и тогда зелья станут бесполезными. Те, кто от них зависит, всё равно умрут.

Северус нахмурился. Пока он не понимал, к чему ведёт этот рассказ.

Мальчики переглянулись.

— Джаспер решил, что Философский камень — это просто камень, который побывал в руках философа. Он зарядил камень магией и бросил к себе в котёл, думая, что от этого зелье получится лучше.

Северус закрыл глаза. Теперь он знал, чем всё кончилось. Идиот устроил взрыв.

— Профессор Снейп… — пискнула девочка. — Она, кажется, поняла, что случилось. Отбросила нас всех заклинанием на другой конец класса и поставила какой-то щит прямо перед взрывом!

— Котёл взорвался, но щит всё удержал, — сказал один из мальчиков. — Она сняла защиту и убрала зелье, но…

— Камень всё ещё был там, и он взорвался, — закончил другой.

— Она нас спасла, — тихо сказала юная ведьма. — С ней всё будет хорошо?

Северус поднял глаза на мадам Розмари и вздрогнул от выражения её лица.

— Всё будет хорошо, дитя, — солгал он с непроницаемым видом. — Возвращайтесь в свои спальни. Дайте профессору Снейп отдохнуть.

— Да, господин директор, — печально ответили все трое.

Они встали и понуро вышли.

Мадам Розмари задёрнула вокруг кровати занавеси, и Северус снова посмотрел на жену.

— Вечно ты гриффиндорка, — пробормотал он. — Вечно бросаешься навстречу опасности, чтобы спасти других, вместо того чтобы спасаться самой. Почему ты хоть раз не могла поступить как слизеринка?

Гермиона встретилась с ним взглядом. Даже после всего случившегося в её глазах было тепло. Они прожили вместе хорошую жизнь, но он рассчитывал, что впереди ещё столько лет. Она ведь ведьма. Ей предстояло прожить ещё сотню лет, прежде чем её драгоценная жизненная сила угасла бы естественным образом.

Северус накрыл её руку своей. Казалось, холод его кожи облегчал боль от ожогов. Сквозь запах повреждённой плоти он улавливал её собственный — дождя на осенних листьях. За все прожитые вместе годы она ни разу не задала ему того единственного вопроса, которого он так ждал. Он знал, что она любит его. Знал, что простила ему прошлое. Но о том единственном, о чём ему так хотелось услышать, она не спрашивала. Не просила разделить его бессмертие. Просто жила с ним, отдавая всё и так мало требуя взамен.

Чернота залила глаза Северуса, поглотив белки, — теперь они стали чернее ночи. Он почувствовал, как против его воли удлинились клыки. Самообладание изменяло ему. Чувства брали верх.

Был и другой Эликсир жизни, о котором не рассказывали хогвартские учебники.

Кровь была жизнью. Её кровь — его жизнью. Его кровь… могла дать ей новую жизнь. И, как у всякого Эликсира жизни, у этого была своя цена. Тем, кто хотел пользоваться Эликсиром, Философский камень требовался для приготовления зелья до конца их дней. Его же эликсир требовал бесповоротно изменить сам образ существования.

— Гермиона, — прошептал Северус, заставляя себя смотреть ей в глаза. — Останься со мной.

Он коснулся её пальцев, нежно погладив необожжённую кожу.

Из глаз Гермионы скатилась слеза, и перед ним замелькали картины их совместной жизни. Он увидел себя её глазами: вот он расхаживает по кухне с дуршлагом для спагетти на голове, пытаясь развеселить её после очередной ссоры с Роном. Вот впервые по-настоящему улыбается ей, и клыки поблёскивают над котлом с безупречно сваренным зельем. Вот он в парадной мантии на их свадьбе — и её воспоминание о том, как он надевает кольцо ей на палец.

— Я соединяю вас навеки, волшебника и ведьму, — произнёс тогда Кингсли, обвивая их руки серебряным и золотым шнурами. — Пусть каждый обогащает жизнь другого — в этой жизни и во всех, что последуют за ней.

Чёрные глаза Северуса встретились с глазами Гермионы, и он увидел слабую улыбку на её губах. Она едва заметно сжала его пальцы, отвечая на вопрос, который он так и не мог задать вслух. Всё остальное сказали её глаза.

Северус прижал её к себе, бережно поддерживая измученное болью тело. Впервые за всю их совместную жизнь он поймал её взгляд и подчинил её разум, наполняя его наслаждением вместо боли от ран. Обнажил клыки, уловив под запахом ожогов её настоящий аромат — дождевых капель на осенних листьях. И вонзил их в изгиб её шеи, отыскивая сонную артерию.

Её кровь — её жизнь — хлынула ему в рот, питая его, и на этот раз он жадно выпил всё до последней капли. Её жизнь, её магия, всё её существо — всё отдавало ему её собственный Эликсир жизни с неповторимым, только ей присущим вкусом. Он зарычал у её шеи и отстранился лишь затем, чтобы провести когтем по своей шее. На коже выступила тонкая струйка крови.

— Пей, — хрипло прошептал он, направляя её губы к порезу.

Он положил ладонь ей на затылок и прижал к своей шее.

— Ибо кровь есть жизнь, — выдохнул он. — И теперь ты для меня: плоть от плоти моей, кровь от крови моей, родная из рода моего¹.

Северус содрогнулся, когда Гермиона начала пить из пореза на его шее. Глаза закатились от захлестнувшего его экстаза. Он обнажил клыки в ликовании, когти скользили по её волосам, а воздух наполнялся её неповторимым запахом дождя и листьев.

Он отстранился, когда ощущения ослабли настолько, что он снова смог действовать. Посмотрел ей в лицо: её глаза, теперь обсидиановые, смотрели на него, а кожа стала безупречно-алебастровой. Новые, опалово мерцающие клыки блестели от его крови.

Ожоги исчезли. Волосы сияли сиеной и серебром, словно на них падал лунный свет. Губы приоткрылись, выпуская тихое шипение, а пальцы погладили его щёку.

— Северус, — словно молитву, выдохнула она его имя.

Северус тихо зарычал, обнажая клыки, и прижался губами к её губам, скрепляя союз, заключённый десятилетия назад брачным обрядом и обещанием вечности.

Ученики будут приходить и уходить. Глупости будет то больше, то меньше. Друзья будут рождаться; они будут встречать их, чествовать и терять. Северус и Гермиона останутся рядом.

Всегда.

¹ Брэм Стокер, «Дракула» (1897). В оригинале ссылка дана непосредственно после реплики: «Stoker 1897».

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1