Глава 1: Дни рождения — дело холодное

Дни рождения — дело холодное

14

0

Mот Molwe
Поделиться

Ветер был до того ледяным, что и без того стоявший холод казался ещё, ещё холоднее. Каждый порыв, похоже, одновременно заставлял глаза слезиться и примораживал глазные яблоки к векам. Из всех испытаний, которым Северус подвергал себя по собственной воле, это было далеко не самым приятным.

Северус хмыкнул, плотнее закутался в дорожную мантию и натянул капюшон, пытаясь удержать хоть немного тепла, которое утекало в окружающий воздух. Обычно согревающих чар на мантии вполне хватало, но стоило ему начать согреваться, как ветер менял направление и находил способ пробраться прямо к позвоночнику. Чувствительность пальцев уже сообщала, что теперь её следует искать где-то к югу от экватора, а ступни ругали его на языке, который вполне мог оказаться древнесуматранским.

Он был почти уверен: ступни требовали объяснить, почему он разгуливает по морозу, пока большинство оставшихся на зиму в Хогвартсе уютно греются у каминов. Жители Хогсмида наверняка тоже наслаждались теплом очагов и горячими напитками, а весь Лондон, судя по новостям, погребла под собой небывалая метель: дома, дворы, улицы и шоссе занесло снегом по пояс.

Ответить ступням ему было нечего. Впрочем, они с мозгом всё равно не разговаривали, а пальцы самовольно покинули пост и грезили тёплыми песчаными пляжами и пальмами, так что даже переводчиками их было не назначить. Глаза тем временем грозили закрыться на зимние каникулы, и Северус был почти уверен, что каждый порыв ветра пытается заморозить жидкость, защищающую его мозг.

Как раз тогда, когда он уже собирался вытащить палочку и поджечь себя, лишь бы хоть в какой-нибудь части тела снова появилась чувствительность, он добрался до знакомого травянистого холма.

Впрочем, травянистым тот был лишь условно: снег лежал до середины бедра, образуя вокруг причудливые сугробы с пологими скатами. Кое-где высились целые кучи — словно деревьям попросту надоело держать снег на ветвях и они решили разом сбросить его на землю.

Вид на замёрзшее озеро и Хогвартс, как всегда, был великолепен. По тёмному полотну ночного неба был разлит Млечный Путь, а внизу возвышались величественные шпили замка. Здесь Северус неизменно вспоминал о подлинном масштабе собственной жизни: всего лишь крохотный огонёк на фоне бесчисленных звёзд.

При мысли о звёздах он усмехнулся. Магориан бы посмеялся над ним, уверенный, что Северус наконец смирился с тем, какую роль играют звёзды и планеты, нашёптывающие возможные варианты будущего своими движениями по небосводу.

Прошли бесчисленные годы — по крайней мере, так казалось, — а Северус всё ещё оставался в Хогвартсе. Как планеты вокруг Солнца, он вращался вокруг замка и никак не мог вырваться с орбиты. Что бы он ни делал, именно здесь много лет назад он потерял Лили. Нет, она погибла позже. Но именно в Хогвартсе он лишился её внимания, дружбы и прощения.

Её образ возник сам собой: незабываемые глаза, рыжие волосы. В его памяти Лили навсегда застыла в двух обличьях, почти наложившихся друг на друга. В одном она была взрослой женщиной, которая продолжила жить своей жизнью и вышла замуж за Джеймса Поттера… женщиной, отдавшей жизнь за сына, которого едва успела узнать. В другом — совсем юной девочкой, лежавшей с ним рядом на траве, пока ветер перебирал её волнистые рыжие волосы… Тогда он ещё не разрушил одним словом многолетнюю дружбу. Один образ воплощал единственное хорошее, что было в его детстве, другой — самое страшное. В памяти Северуса Лили Поттер соединяла две противоположности: то, что в детстве было для него ближе всего к счастью, и боль взрослой жизни. Примирить их было невозможно. Он никогда не встретится с ней за чашкой кофе, пока она присматривает за многочисленными рыжеволосыми внуками, и не расскажет, как глубоко раскаивается в том самом дне и в череде ошибок, последовавших за ним.

Он поднял голову. Сегодня был его день рождения. Обычный день. Ещё один день, когда бесчисленные ученики Хогвартса проклинали его за домашние задания. Ещё один день, когда никому из них и в голову не пришло бы пожелать ему добра, не говоря уже о поздравлениях. Об этом он позаботился сам. За все годы преподавания он ни разу не позволил себе опустить защиту. Сначала это была самооборона. Потом — необходимость. Теперь — привычка, выработанная неустанной практикой. Северус усмехнулся. Если бы он вдруг начал открыто выражать чувства на уроках, большинство учеников, несомненно, хватил бы сердечный приступ, а больничное крыло оказалось бы забито его подопечными.

Скрип снега вырвал его из раздумий. Позже он решит, что это было единственное предупреждение и следовало обо всём догадаться. Позже он признает: сам напросился, раз вышел посреди ночи на лютый мороз любоваться звёздами, постепенно теряя чувствительность в конечностях.

Ближайшая куча снега шевельнулась, и из неё вылетело тёмное пятно — словно паук, выскакивающий из норы на добычу. Он едва успел осознать случившееся, когда рядом взорвался второй сугроб. Из него вырвался ещё один комок, и оба одновременно врезались в Северуса под пронзительный орлиный клёкот и собачье рычание.

Звёзды над ним мигнули, когда он ударился затылком о землю, а весь воздух со свистом вылетел из лёгких. Где-то на краю сознания мелькнуло: Юпитер и Венера в сизигии, выстроились на одной прямой.

Два невероятно тёплых комка шерсти и перьев завозились на нём, восторженно попискивая и рыча, прижимаясь к груди, шее, забираясь под руки и куда только могли. Острые коготки впились в мантию, и Северус от всей души поблагодарил Мерлина за толстую ткань, несколько слоёв толстой ткани и привычку никогда не выходить без них из дома. На всякий случай, подумал он. Вдруг на него нападут хищники, затаившиеся в снегу.

Устроившись у него на груди и не давая подняться, два зверька смотрели на него тёмными глазами, полными обожания. Чудовище с орлиной головой пищало, щебетало и пощипывало клювом под подбородком. Львиные лапы мяли ему грудь, выпуская и втягивая когти, а задние, с орлиными когтями, цеплялись за плотную ткань мантии. Длинный павлиний хвост восторженно ходил из стороны в сторону. Зверёк с собачьей головой по-щенячьи лизал его под подбородком; передние орлиные лапы держались за мантию, а задние пытались найти опору на жилете. Львиный хвост яростно метался, слегка распушившись от возбуждения.

Оба пылали жаром, как печки, — точь-в-точь родители. От их тел поднимался пар, пока они делились с Северусом теплом, хотел он того или нет.

Поглаживая обоих симуржат и зарываясь пальцами в мягкую шерсть и перья нападавших, Северус постепенно начал снова чувствовать руки. Парочка была невероятно тяжёлой. Либо он с возрастом слабел.

Чья-то рука взяла маленького самца за загривок. Зверёк жалобно пискнул и забарахтал лапами, пытаясь вернуться Северусу на грудь.

— Северус Тихомир Крам, — строго обратилась мать к своему мохнатому и пернатому отпрыску.

Дальше последовала целая тирада на болгарском. Малыш умильно завозился у неё на руках, помахивая павлиньим хвостом, положил орлиную голову ей на грудь и заискивающе заглянул в лицо.

Ещё одна рука протянулась к Северусу и отцепила от него восторженную самочку.

— Лили Татьяна Крам, — прорычал обладатель руки.

Снова болгарская речь, произнесённая рокочущим басом.

Маленькая самочка тихонько заскулила и лизнула отца в подбородок. Лапы цеплялись за его мантию, а крылья быстро трепетали, словно умоляя о снисхождении.

— Отец, ты… цел? — тепло спросила Гермиона, протягивая свободную руку, чтобы помочь ему подняться.

Другой она удерживала извивавшегося симуржонка, которому отчаянно хотелось вернуться к обожаемому тёзке.

Северус поднялся, кряхтя.

— Смертельных ранений… не обнаружено.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо знать, — пророкотал Виктор и опустил своё восторженное чадо в снег.

Гермиона положила сына поверх дочери, и оба зверька тут же принялись кувыркаться, рычать и кататься по сугробу, забыв обо всём остальном.

Наблюдая за ними, Северус приподнял бровь.

— Полагаю, заставить их оставаться в человеческом облике по-прежнему непросто, — с усмешкой заметил он.

— Их нельзя винить, — ответил Виктор. — Кто захочет бегать по земле и мёрзнуть, если можно не бояться холода и летать?

— Значит, виновато время года? — Северус негромко рассмеялся. — А не родители, которые предпочитают бродить по миру в облике грифона и симурга?

— Не понимаю, о чём ты, отец, — ответила Гермиона, склонив голову в точности как Северус.

Её привычная чёрная мантия свободными складками спадала с плеч, не оставляя сомнений, в кого она пошла, даже теперь, спустя годы после того, как перестала быть школьницей и его подмастерьем.

Гермиона широко улыбнулась и без всяких церемоний налетела на него, обхватив за пояс и потёршись лицом о грудь.

— С днём рождения, отец, — нежно протянула она.

Подцепив Виктора под руку, она втянула его в объятие.

Болгарский волшебник хмыкнул, но тоже обнял старого мастера зелий, давая теплу связывавших их уз разлиться между ними.

— Выбрал же ты для дня рождения самую холодную ночь за всю зиму, дядя, — укорил его Драко, поднимаясь по тропинке.

Оба симуржонка мгновенно вскинули головы и помчались вниз. Едва Драко показался из-за склона, зверьки восторженно прыгнули на него, и светловолосый волшебник сдавленно охнул и опрокинулся в ближайший сугроб.

— Хм, — заметил Северус. — Я выглядел так же нелепо? По ощущениям — именно так.

— Сев… ерус, — выдавливал Драко, пока его со всех сторон обнимали, облизывали и перебирали волосы клювом. — Лил… и… А-А-А!

Волшебник безжизненно обмяк в снегу.

Зверьки замерли. Осторожно ткнулись в Драко — никакого ответа.

Лили тихонько заскулила. Маленький Северус снова и снова касался Драко клювом, тревожно попискивая.

Лили подлезла под его ладонь, пытаясь заставить погладить её по голове. Львиный хвост ходил из стороны в сторону, пока она тихонько скулила. Брат последовал её примеру: положил голову Драко на руку и жалобно защебетал.

Внезапно Драко «ожил» и с рыком набросился на племянницу и племянника, прижал обоих к снегу и принялся безжалостно щекотать.

Зверьки пищали, рычали и тявкали, извиваясь в снегу, перебирая лапами, хлопая крыльями и размахивая хвостами, пока Драко одной лишь силой рук превращал их в две бесформенные лужицы.

Виктор и Гермиона покачали головами и втянули Драко в общее объятие. Все прижались к Северусу, продолжая приветствовать его и стараясь как следует оставить на нём свои запахи, а заодно пропитаться его.

— Прости, что опоздал, — сказал Драко. — Задержался у матери. Ей было очень одиноко. Тонкс и тётя Андромеда всё ещё в отпуске. Мать не хочет признавать, но очень скучает, когда их нет рядом.

Северус кивнул.

— Рад, что они ладят.

— Она передала тебе ко дню рождения штук пять подносов выпечки, дядя. Я занёс их в Гнездо, прежде чем идти сюда.

— Пять… подносов? — переспросил Северус.

— Она печёт, когда ей одиноко, — пояснил Драко, склонив голову.

Северус приподнял бровь.

— Пожалуй… стоит пригласить её к нам. Как бы я ни любил всевозможную выпечку…

Драко усмехнулся.

— Думаю, она будет рада. Мне кажется… она уже готова.

Северус кивнул.

Гермиона отступила, достала из плотной зимней мантии свёрток и коснулась его палочкой. Свёрток увеличился, и она с улыбкой протянула его Северусу.

— Большая часть подарков ждёт в Гнезде. Этот мы хотели вручить тебе раньше, но ты отправился гулять в метель раньше, чем мы рассчитывали.

Северус принял свёрток, вопросительно приподняв бровь.

Несколько пар глаз неотрывно следили за ним. Два маленьких симуржонка смотрели снизу вверх, нетерпеливо трепеща крыльями.

Оставаясь подозрительным до последнего, Северус осторожно развязал ленту. Длинные изящные пальцы скользнули под складки бумаги, освобождая содержимое. Он нахмурился, коснувшись чего-то невероятно мягкого.

Бумага упала, когда Северус вытянул длинное полотнище ткани. Он развернул его — это оказалась длинная дорожная мантия. Ткань была лёгкой, как газ, но исходившее от неё тепло далеко превосходило действие обычных согревающих чар. Северус перевернул мантию: на тёмно-изумрудном шёлке подкладки серебрилась вышивка. По ткани, словно по гобелену, раскинулась целая картина. Грифон и симург поднялись на задние лапы, выставив передние, как на геральдических изображениях; между ними гирляндой свисала змея, а по бокам расположились две маленькие копии, немного отличавшиеся от взрослых. Четыре птицы стихий летели по небу, и их хвосты складывались в подобие стихийной радуги. В вышитых лесах притаилось стадо кентавров. На холме стояли волк, собака и какомицли, обозревая раскинувшуюся внизу картину. На другом холме сидел трёхголовый пёс, а у его лап свернулась маленькая полосатая кошка. В самой вышине раскинула крылья сова, отбрасывая тень на весь этот мир. У ворота была затейливая застёжка в виде совы и змеи с тёмными ониксовыми глазами.

Северус провёл пальцами по застёжке и сжал губы, сдерживая чувства. Снял старую мантию и поморщился: холод немедленно дал понять, что это форменное безумие. Он набросил новую мантию и застегнул её у горла. Сложные чары, вложенные в неё при создании, тут же согрели его целиком и сделали неуязвимым для лютого мороза. Пальцы оставались тёплыми даже без перчаток, а ступни больше не ругались на древнесуматранском.

В чёрных глазах Северуса светилось тепло, пока он смотрел на дочь, зятя, крестника и двоих мохнатых и пернатых внуков-мутантов.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Они смотрели на него с нежностью, и воспоминания о бесчисленных годах, когда он стоял на этом холме в этот день один, никем не поздравленный, поблекли. На смену им пришло ощущение, что теперь всё на своём месте.

Драко откашлялся.

— Не хочется выступать здесь в роли единственной хладнокровной рептилии, дядя, но здешняя змея очень хотела бы вернуться в Гнездо и согреться, пока не превратилась в змею-сосульку.

Северус усмехнулся, накинул на Драко свою старую мантию и застегнул у него на горле. Потом опустился на колени в снег и раскрыл руки двум симуржатам. Те бросились к нему с радостным лаем и орлиным клёкотом.

Он поднялся, и губы тронула едва заметная улыбка.

— Тогда — Домой, — сказал он.

— Домой, — отозвались остальные.

— К Семье, — тихо добавил Северус.

ХЛОП.

Они исчезли.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1