Глава 1: Гермиона
Гермиона
14
0
Это было глупо.
Она была глупой.
Самая умная ведьма своего поколения — какое враньё.
Ничего она не умная. Во всяком случае, не там, где это действительно важно.
Рон, которого она дразнила за эмоциональный диапазон зубочистки, разбирался в подобных вещах лучше неё. Ему требовалось немало времени, чтобы во всём разобраться, зато, разобравшись, он чувствовал или отстаивал что-то всем своим существом.
Она же вечно сомневалась, задавалась вопросами, искала другие варианты — даже когда, казалось бы, уже приняла решение.
В учёбе это было полезно. Поэтому она так её и любила.
Задаёшься вопросом, читаешь всё, что можешь найти по теме, — и узнаёшь истину.
Всё совсем не так, как в её переполненной сомнениями голове.
Это успокаивало и помогало справляться.
Но всё, что выходило за пределы книг, давалось трудно.
Порой казалось — невозможно.
Потому что ответ нельзя было найти в справочнике или спросить у преподавателя.
А самой большой загадкой сейчас был Джеймс Поттер.
Что она действительно к нему чувствовала?
Что он чувствовал к ней?
Джеймс Поттер не из тех, кто просто забудет о Лили Эванс лишь потому, что в его жизнь ниоткуда свалилась Гермиона.
Это же Джеймс и Лили.
Навеки предназначенные друг другу.
Её мысли ходили по кругу, придумывая оправдания и её влюблённости, и всем тем мелочам, которые могли намекать, что он тоже что-то чувствует.
*Другое измерение*, — твердила она себе.
*Время изменчиво.*
*В сердечных делах нет логики.*
Но он был смешным, как Фред.
Преданным, как Рон.
Добрым, как Гарри.
Кокетливым, как Сириус.
Недосягаемым, как Локонс.
И настойчивым, как Виктор.
В сущности, все её прежние увлечения слились в одного неповторимого человека, который был гораздо лучше любого из них по отдельности.
Он помог ей преодолеть страх полётов.
И совсем не романтическим способом, как когда-то обещал Виктор.
Нет, он её разыграл.
Приклеил метлу к её заднице, так что ей пришлось летать, пока преподаватели не разобрались, что с этим делать.
Он до сих пор дразнил её: мол, если она извинится за то, чем умудрилась его разозлить, это поможет избавиться от «метлы в заднице».
Позже Римус объяснил Гермионе, что Джеймса никогда нельзя знакомить с магловскими выражениями.
«Словно палку проглотила» — именно так она как-то сказала о себе в особенно самокритичный день, бормоча под нос всё, что о ней прежде говорили другие.
Джеймс, должно быть, услышал.
Но вместо того чтобы сесть и поговорить с ней, выбрал другой путь.
Почему-то, когда после снятия метлы их взгляды встретились, Гермиона увидела не шутника.
Она увидела человека, который заставил её перестать себя жалеть и посмеяться над словами, некогда причинившими боль.
Она проглотила уязвлённую гордость, улыбнулась и одними губами произнесла:
*Спасибо.*
Джеймс удивился.
И покраснел.
Этот миг прочно застрял в её склонной всё анализировать голове.
Либо ей что-то померещилось, либо это было признаком того, что она ему нравится.
По правде говоря, Джеймс подталкивал её самостоятельно во всём разбираться — но гораздо быстрее, чем у неё получилось бы без него.
Наверное, он со всеми так поступал.
Был их неизменной опорой.
Этот замечательный человек, такой уверенный в себе и совершенный, делал окружающих лучше — потому что они могли стать лучше, а не потому, что были обязаны.
Однажды он наложил на неё заклинание, ограничивавшее время, которое она могла проводить с книгами.
После четырёх часов самостоятельной подготовки вне уроков её било разрядом, стоило прикоснуться к перу, книге или сесть в библиотеке.
Добиваться снятия заклинания пришлось ужасно долго.
И только после обещания выйти с ними на улицу и провести целый день, бездельничая на солнце.
Смеясь вместе с ними и наслаждаясь их беззаботностью, она гадала, как Лили вообще удавалось сопротивляться его ухаживаниям.
Размышляя об этом, посмотрела на Джеймса.
Он игриво ей подмигнул.
Гермиона покраснела и отвернулась, стараясь сосредоточиться на словах остальных мальчиков.
Через некоторое время снова взглянула на него.
Он всё ещё смотрел на неё с той же озорной улыбкой.
Но он по-прежнему вставал на стол в Большом зале, провозглашая вечную любовь к Лили.
Приглашал её на свидания прямо на уроках.
Говорил, что амортенция пахнет «лилиями… или, может, просто Лили», — и подмигивал разъярённой девушке.
Гермиона наблюдала за этим, чувствуя себя посторонней, заглядывающей в чьё-то сокровенное воспоминание.
Влюблённой дурочкой, у которой на глазах разворачивается великая история любви.
Возможно, именно его уверенность в любви к Лили отчасти и привлекала её.
Неизменная.
Предначертанная звёздами.
Сияющая так ярко, чтобы другие вдохновлялись, следовали зову собственного сердца и становились счастливыми.
Она замечала в нём и другое.
Например, для каждого у него была своя улыбка.
Для Лили — улыбка влюблённого дурачка, часто сопровождавшаяся слюнями или остекленевшим взглядом.
Для Римуса — восхищённая и доверчивая, словно всё сказанное им было непреложной истиной.
Для Сириуса — такая же, какой тот улыбался ему самому.
В ней были братство, товарищество, озорство и готовность защищать.
Для Питера — улыбка старшего брата, который может дразнить сколько угодно, но никому другому этого не позволит, иначе придётся иметь дело с ним.
В ней была такая непринуждённость, что при мысли о будущем у Гермионы сжималось сердце.
А ещё была улыбка, предназначенная только ей.
Она слишком ослеплена любовью, чтобы истолковать её правильно.
Но знала: эта улыбка охватывает всё его лицо, всё тело.
Словно рядом с ней он загорается изнутри.
Заходя в комнату, она всегда искала его глаза, боясь пропустить эту улыбку.
В какой-то момент поняла, что уже не может прожить без неё ни дня.
Она пыталась его забыть.
Пыталась встречаться с другими мальчиками.
В конце концов каждый оказывался ужасным — по той или иной причине.
Один заявил, что она «не стоит всех этих хлопот».
В тот вечер Гермиона плакала, спрятавшись на Астрономической башне.
Там он её и нашёл.
Зарёванную.
Растрёпанную.
Она рассказала ему всё.
Он произнёс слова «засранцы», «подонки», «ублюдки», а потом прошёлся ругательствами по всему остальному алфавиту.
К тому времени, когда он наконец закончил на «ничтожествах», она перестала плакать.
— Почему они не могут быть такими, как ты? — робко спросила она.
Он улыбнулся.
Той яркой, беззаботной, сочувственной улыбкой, которая стала ей так дорога.
И тогда она подумала:
*А вдруг он чувствует то же самое?*
В этот совершенно не свойственный ей миг она наклонилась и поцеловала его.
Губы оказались мягкими.
Полнее, чем она ожидала.
И от него так приятно пахло.
Поцелуй продлился недолго, но её охватила эйфория — словно весь мир одновременно запылал и обрёл покой.
Она чувствовала себя защищённой.
Любимой.
Такой счастливой, будто больше ничто не могло причинить ей боль.
А потом Джеймс отстранил её, так и не ответив на поцелуй.
На его лице было чистое потрясение.
— Послушай, Гермиона, я…
Больше он ничего не успел сказать.
Она убежала.
Конечно, он не чувствует того же.
С чего бы?
Ей здесь не место.
Не место рядом с ним.
Она чужая в этом времени.
Чужая этим людям.
У неё столько секретов от них.
Но скрыть собственную сущность не получится.
Заносчивая всезнайка.
Грязнокровка.
Та, кто портит всем веселье.
Зануда.
Скучная.
Командирша.
И всё остальное.
Как и другие мальчики, Джеймс никогда её не захочет.
Остаётся только смириться с будущим кошатницы.
Сначала надо снова забрать Живоглота.
Потом можно заводить остальных.
В конце концов, кошки — прекрасная компания.
Через несколько дней Джеймс подошёл к ней с тем выражением лица, которое появлялось у него, когда нужно было сознаться в чём-то серьёзном.
— Насчёт того вечера…
— Всё хорошо, Джеймс. Я понимаю.
Она улыбнулась ему, изо всех сил стараясь сохранить самообладание.
— Ты ведь вполне ясно дал понять, что чувствуешь к Лили. Я поступила глупо. Просто ошибка.
— Ошибка?
Он выглядел встревоженным.
Наверное, не верил, что она так легко даёт ему возможность выпутаться.
— Да. Я была расстроена. С мальчиками мне, мягко говоря, не везёт. Не стоило взваливать это на тебя. Прости.
— Прости?
— Да. Не беспокойся, больше такого не повторится. Обещаю.
Она нервно рассмеялась собственной неуклюжей речи.
— Не повторится?
— Конечно нет. Ты любишь Лили, а я была расстроена. Не хочу испортить нашу дружбу.
Она встала и неловко развела руки, предлагая обняться.
— Друзья?
Прежде чем он успел ответить, она крепко его обняла.
Спрятала лицо, чтобы он не увидел, как ей больно.
— Конечно. Друзья, — сказал он.
И сердце одновременно радовалось тому, что она его не потеряла, и скорбело о том, что он никогда по-настоящему не будет её.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!