Глава 1: Гермиона

Гермиона

14

0

Mот Molwe
Поделиться

Это было глупо.

Она была глупой.

Самая умная ведьма своего поколения — какое враньё.

Ничего она не умная. Во всяком случае, не там, где это действительно важно.

Рон, которого она дразнила за эмоциональный диапазон зубочистки, разбирался в подобных вещах лучше неё. Ему требовалось немало времени, чтобы во всём разобраться, зато, разобравшись, он чувствовал или отстаивал что-то всем своим существом.

Она же вечно сомневалась, задавалась вопросами, искала другие варианты — даже когда, казалось бы, уже приняла решение.

В учёбе это было полезно. Поэтому она так её и любила.

Задаёшься вопросом, читаешь всё, что можешь найти по теме, — и узнаёшь истину.

Всё совсем не так, как в её переполненной сомнениями голове.

Это успокаивало и помогало справляться.

Но всё, что выходило за пределы книг, давалось трудно.

Порой казалось — невозможно.

Потому что ответ нельзя было найти в справочнике или спросить у преподавателя.

А самой большой загадкой сейчас был Джеймс Поттер.

Что она действительно к нему чувствовала?

Что он чувствовал к ней?

Джеймс Поттер не из тех, кто просто забудет о Лили Эванс лишь потому, что в его жизнь ниоткуда свалилась Гермиона.

Это же Джеймс и Лили.

Навеки предназначенные друг другу.

Её мысли ходили по кругу, придумывая оправдания и её влюблённости, и всем тем мелочам, которые могли намекать, что он тоже что-то чувствует.

*Другое измерение*, — твердила она себе.

*Время изменчиво.*

*В сердечных делах нет логики.*

Но он был смешным, как Фред.

Преданным, как Рон.

Добрым, как Гарри.

Кокетливым, как Сириус.

Недосягаемым, как Локонс.

И настойчивым, как Виктор.

В сущности, все её прежние увлечения слились в одного неповторимого человека, который был гораздо лучше любого из них по отдельности.

Он помог ей преодолеть страх полётов.

И совсем не романтическим способом, как когда-то обещал Виктор.

Нет, он её разыграл.

Приклеил метлу к её заднице, так что ей пришлось летать, пока преподаватели не разобрались, что с этим делать.

Он до сих пор дразнил её: мол, если она извинится за то, чем умудрилась его разозлить, это поможет избавиться от «метлы в заднице».

Позже Римус объяснил Гермионе, что Джеймса никогда нельзя знакомить с магловскими выражениями.

«Словно палку проглотила» — именно так она как-то сказала о себе в особенно самокритичный день, бормоча под нос всё, что о ней прежде говорили другие.

Джеймс, должно быть, услышал.

Но вместо того чтобы сесть и поговорить с ней, выбрал другой путь.

Почему-то, когда после снятия метлы их взгляды встретились, Гермиона увидела не шутника.

Она увидела человека, который заставил её перестать себя жалеть и посмеяться над словами, некогда причинившими боль.

Она проглотила уязвлённую гордость, улыбнулась и одними губами произнесла:

*Спасибо.*

Джеймс удивился.

И покраснел.

Этот миг прочно застрял в её склонной всё анализировать голове.

Либо ей что-то померещилось, либо это было признаком того, что она ему нравится.

По правде говоря, Джеймс подталкивал её самостоятельно во всём разбираться — но гораздо быстрее, чем у неё получилось бы без него.

Наверное, он со всеми так поступал.

Был их неизменной опорой.

Этот замечательный человек, такой уверенный в себе и совершенный, делал окружающих лучше — потому что они могли стать лучше, а не потому, что были обязаны.

Однажды он наложил на неё заклинание, ограничивавшее время, которое она могла проводить с книгами.

После четырёх часов самостоятельной подготовки вне уроков её било разрядом, стоило прикоснуться к перу, книге или сесть в библиотеке.

Добиваться снятия заклинания пришлось ужасно долго.

И только после обещания выйти с ними на улицу и провести целый день, бездельничая на солнце.

Смеясь вместе с ними и наслаждаясь их беззаботностью, она гадала, как Лили вообще удавалось сопротивляться его ухаживаниям.

Размышляя об этом, посмотрела на Джеймса.

Он игриво ей подмигнул.

Гермиона покраснела и отвернулась, стараясь сосредоточиться на словах остальных мальчиков.

Через некоторое время снова взглянула на него.

Он всё ещё смотрел на неё с той же озорной улыбкой.

Но он по-прежнему вставал на стол в Большом зале, провозглашая вечную любовь к Лили.

Приглашал её на свидания прямо на уроках.

Говорил, что амортенция пахнет «лилиями… или, может, просто Лили», — и подмигивал разъярённой девушке.

Гермиона наблюдала за этим, чувствуя себя посторонней, заглядывающей в чьё-то сокровенное воспоминание.

Влюблённой дурочкой, у которой на глазах разворачивается великая история любви.

Возможно, именно его уверенность в любви к Лили отчасти и привлекала её.

Неизменная.

Предначертанная звёздами.

Сияющая так ярко, чтобы другие вдохновлялись, следовали зову собственного сердца и становились счастливыми.

Она замечала в нём и другое.

Например, для каждого у него была своя улыбка.

Для Лили — улыбка влюблённого дурачка, часто сопровождавшаяся слюнями или остекленевшим взглядом.

Для Римуса — восхищённая и доверчивая, словно всё сказанное им было непреложной истиной.

Для Сириуса — такая же, какой тот улыбался ему самому.

В ней были братство, товарищество, озорство и готовность защищать.

Для Питера — улыбка старшего брата, который может дразнить сколько угодно, но никому другому этого не позволит, иначе придётся иметь дело с ним.

В ней была такая непринуждённость, что при мысли о будущем у Гермионы сжималось сердце.

А ещё была улыбка, предназначенная только ей.

Она слишком ослеплена любовью, чтобы истолковать её правильно.

Но знала: эта улыбка охватывает всё его лицо, всё тело.

Словно рядом с ней он загорается изнутри.

Заходя в комнату, она всегда искала его глаза, боясь пропустить эту улыбку.

В какой-то момент поняла, что уже не может прожить без неё ни дня.

Она пыталась его забыть.

Пыталась встречаться с другими мальчиками.

В конце концов каждый оказывался ужасным — по той или иной причине.

Один заявил, что она «не стоит всех этих хлопот».

В тот вечер Гермиона плакала, спрятавшись на Астрономической башне.

Там он её и нашёл.

Зарёванную.

Растрёпанную.

Она рассказала ему всё.

Он произнёс слова «засранцы», «подонки», «ублюдки», а потом прошёлся ругательствами по всему остальному алфавиту.

К тому времени, когда он наконец закончил на «ничтожествах», она перестала плакать.

— Почему они не могут быть такими, как ты? — робко спросила она.

Он улыбнулся.

Той яркой, беззаботной, сочувственной улыбкой, которая стала ей так дорога.

И тогда она подумала:

*А вдруг он чувствует то же самое?*

В этот совершенно не свойственный ей миг она наклонилась и поцеловала его.

Губы оказались мягкими.

Полнее, чем она ожидала.

И от него так приятно пахло.

Поцелуй продлился недолго, но её охватила эйфория — словно весь мир одновременно запылал и обрёл покой.

Она чувствовала себя защищённой.

Любимой.

Такой счастливой, будто больше ничто не могло причинить ей боль.

А потом Джеймс отстранил её, так и не ответив на поцелуй.

На его лице было чистое потрясение.

— Послушай, Гермиона, я…

Больше он ничего не успел сказать.

Она убежала.

Конечно, он не чувствует того же.

С чего бы?

Ей здесь не место.

Не место рядом с ним.

Она чужая в этом времени.

Чужая этим людям.

У неё столько секретов от них.

Но скрыть собственную сущность не получится.

Заносчивая всезнайка.

Грязнокровка.

Та, кто портит всем веселье.

Зануда.

Скучная.

Командирша.

И всё остальное.

Как и другие мальчики, Джеймс никогда её не захочет.

Остаётся только смириться с будущим кошатницы.

Сначала надо снова забрать Живоглота.

Потом можно заводить остальных.

В конце концов, кошки — прекрасная компания.

Через несколько дней Джеймс подошёл к ней с тем выражением лица, которое появлялось у него, когда нужно было сознаться в чём-то серьёзном.

— Насчёт того вечера…

— Всё хорошо, Джеймс. Я понимаю.

Она улыбнулась ему, изо всех сил стараясь сохранить самообладание.

— Ты ведь вполне ясно дал понять, что чувствуешь к Лили. Я поступила глупо. Просто ошибка.

— Ошибка?

Он выглядел встревоженным.

Наверное, не верил, что она так легко даёт ему возможность выпутаться.

— Да. Я была расстроена. С мальчиками мне, мягко говоря, не везёт. Не стоило взваливать это на тебя. Прости.

— Прости?

— Да. Не беспокойся, больше такого не повторится. Обещаю.

Она нервно рассмеялась собственной неуклюжей речи.

— Не повторится?

— Конечно нет. Ты любишь Лили, а я была расстроена. Не хочу испортить нашу дружбу.

Она встала и неловко развела руки, предлагая обняться.

— Друзья?

Прежде чем он успел ответить, она крепко его обняла.

Спрятала лицо, чтобы он не увидел, как ей больно.

— Конечно. Друзья, — сказал он.

И сердце одновременно радовалось тому, что она его не потеряла, и скорбело о том, что он никогда по-настоящему не будет её.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 2