Глава 2: Теория относительного комфорта
Теория относительного комфорта
207
0
Возвращение произошло даже проще, чем девушка могла себе представить. Она просто проснулась следующим утром в синяках, укусах и с болью во всем теле. Виновник был рядом, сидел за столом с бумагами уже одетый, привычно идеальный и спокойный. Будто не терзал человеческое тело чуть ли не всю ночь… Будто вчера не…
— Доброе утро, Мышка.
— Ты всё-таки меня трахнул. — Мычит девушка с обидой, не отвечая на приветствие. Поднимается на кровати с трудом, ноги будто вовсе отнялись, руки дрожали. Казалось, её пережевали и выплюнули.
— Это слишком вульгарное слово, дорогая.
— Посмотри на свои следы на моем теле, и признай, что слово самое что ни на есть правильное для того, что ты сделал… — Она рукой показывает на следы укусов, что тянулись от шеи до её пупка. Он даже не пытался оправдаться.
— Что мы сделали. — Улыбнулся он, закидывая ногу на ногу. Казалось он был готов облизываться только от одного вида истерзанного вида Мышки. И это было просто возмутительно.
— Плохой Шут, — бурчит девушка, пытаясь встать. Циркач не отрывал своего взгляда от неё, замечая как человеческие конечности с трудом преодолевают жалкие сантиметры кровати.
— У тебя сегодня выходной. Заслуженный. Можешь никуда не спешить.
— Билетёр с меня три шкуры спустит, если узнает, что сижу без дела. — Хмурится, с трудом перекидывая ноги с кровати, прикрывая нагое тело одеялом.
Шут наблюдает, изучает. Ему хочется снова коснуться, снова подтвердить что она в его шатре. И она помечена его зубами. Откладывает контракт на аренду земли в этом городе и подпирает голову рукой.
— Так не терпится встретиться с Арлекино? — Он говорит это спокойно, просто. Но Мышка моментально понимает намёк.
— Я ушла… Не из-за него. — Тушуется девушка, заворачиваясь в одеяло. Она чувствовала хищный взгляд на открытых частях тела и не была готова повторить прошлую ночь прямо сейчас.
— Я знаю. — кивает Шут, словно он сам не был причастен к тому переполоху, что произошёл несколько дней назад. — Но что думает он?
— Ты ему не сказал?!
— Он точно слышал нас. Точнее, тебя слышал весь цирк этой ночью.
— Шут!
И клоун не может сдержать смех, его глаза горели ярким фиолетовым цветом. Он развлекался, наслаждался чужой реакцией. И Мышка реагировала на это, кусая губы. Буквально разрывая только восстановившиеся куски тонкой нежной плоти.
— Они были утром. Все. — Неспешно продолжил Шут, наклоняя голову. Послышался тихий звук колокольчиков его шляпы, — Все были рады твоему возвращению, Мышка. — Он видит, как она сжимает края одеяла, выдыхает. Как ей страшно. — Они готовы тебя подождать. Сколько нужно.
— Даже Билетёр? — хмыкает она, представляя, как он вздыхает над отчетами в своем шатре, которые она должна была закончить.
— Даже он. — Шут пожал плечами, скрещивая руки на груди, — но из зарплаты вычтет. Не сомневайся.
— А…
— Пьеро пока в стадии отрицания. Арлекин... он хотел бы сказать, что в порядке и не хотел заставлять сомневаться, но хотел быть честным... Хотя бы сейчас — переживает и прячется.
— Я останусь в комнате. — Быстро отступает девушка, падая на подушки, прикрывая глаза и отворачиваясь к стенке.
— Мудрое решение.
Это было… очень странно. Вся ситуация казалась нелепой, спонтанной, будто её несло по течению, а она даже не пыталась грести. Она переспала с существом, которое жрёт людей на ужин, и ей было… комфортно. Это было совершенно больное чувство безопасности. И тогда не хотелось думать о том, от чего она отказывается и зачем вообще вернулась.
Зачем она здесь? Существовать как ручной питомец и всё останется как прежде?
Их близость теперь казалось совсем дикой, но… Правильной?
— Шут? — позвала она через минуту.
— Хочешь повторить? — откликается сразу, пусть она не видит его лица, но было очевидно, что он скалится.
— Это новый метод запугивания? — у неё бегут мурашки от его голоса. Он действительно обаятельный мерзавец во всех смыслах.
— Если Мышка пожелает… — протягивает прозвище мелодично, он видит чужое волнение по мелким движениям под одеялом.
— Шут, серьёзно, мне нужно знать.
За спиной цокают. Девушка снова поворачивается к клоуну, замечая, что он правда занят с бумагами. Похоже, он давно их не перебирал.
— Это займет пару минут твоего времени. — Вздыхает девушка, чувство тревоги начинает её охватывать. — В противном случае ты всегда можешь напрячь меня своей работой, не так ли?
Пару мгновений он колебался. Потом капитулировал.
— Невыносима, — покачал он головой, но без агрессии. Отложил бумаги, повернулся к кровати всем корпусом. — Но потом ты будешь мирно отдыхать. Без дальнейших глупых действий и способов побега. — Увидев её возмущённое лицо, пояснил: — Даже невооружённым глазом видно твоё напряжение. А я тем более знаю, когда в твоей голове появляются нелепые мысли и домыслы.
Это было внезапно правдиво. И внезапно успокаивающе. Её не собираются выгонять за подобные мысли, это повод порадоваться.
Но что теперь?
Она вернулась. Он её забрал. Они провели ночь — такую, после которой её тело напоминало карту боёв без правил. Но он не сказал «я тебя люблю». Не сказал «ты моя». Не сказал ничего, кроме «возвращайся».
Кто они теперь друг другу?
— Всё будет как прежде? — произносит Мышка, смахивая челку с глаз, — я буду твоей послушной работницей-пленницей, а в конце вы меня съедите под слезливый эмбиент с женским плаксивым голосом?
Видеть неописуемый шок Шута это то немногое, чем могла гордиться Мышка. И не быть убитой за это, естественно.
— Это… — ему приходится прочистить горло, видно как он начинает широко улыбаться после такого выпада, — Это не входило в наши планы, дорогая.
— А что входит в ваши планы? Пойдёте против своих же устоев и примите человека в цирк на полных условиях трудоустройства? — фыркает, прекрасно зная о железном правиле не принимать кого-то в цирк на постоянной основе, даже таких же монстров, что уж говорить о людях, — Билетёр съест свой цилиндр быстрее, чем позволит это. Как и Доктор, между прочим. — Она выдыхает и смотрит очень пристально. Хочет быть услышанной, — Но самое важное… Кто я теперь для тебя?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Фиолетовые глаза блеснули в свете лампы.
— Ты — моя мышка, — сказал он просто. — Была, есть и будешь.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который я могу дать.
Она закусывает губу, теребит одеяло. Он не понимает её. Будто не слышит. Или слышит, но специально игнорирует слона в комнате.
— Я хочу знать. Мы теперь… вместе? Как пара? Как… как любовники? Как просто соседи, которые иногда спят в одной постели?
Он усмехнулся.
— Ты любишь ярлыки, да?
— Я люблю ясность.
Он встал. Подошёл к ней. Опустился на корточки — так, чтобы их лица оказались на одном уровне.
— Ты — моя, — сказал он тихо. — Полностью. Безоговорочно. Настолько, что я готов убить любого, кто посмотрит на тебя не так. — Он кладёт свою когтистую ладонь на её макушку, зарывается в спутанные локоны. — Без тебя мне плохо. А с тобой — даже когда ты бесишь меня своими дурацкими отчётами и вечно закусанной губой — мне… не больно.
Она сглотнула.
— Это называется «любовь», Шут.
— Для людей — может быть. Для меня — это проклятие. И я не хочу от него избавляться.
Она коснулась его щеки. Он не отстранился.
— Значит, мы — пара, — сказала она.
— Если тебе так удобно — да, — он накрыл её ладонь своей. — И между прочим ещё утром все согласились. Ты теперь часть цирка, Мышка. Навсегда. — Он усмехается, наблюдая, как чужие глаза увеличиваются от удивления, — и для этого не пришлось даже есть цилиндр Билетёра. Он сам предложил.
— Билетёр…?
— Отдыхай, Мышка. Иначе умрёшь раньше времени от разрыва сердца.
Она что-то возмущённо пробубнила про дискриминацию, но щёки её горели, и Шут смотрел на неё с такой откровенной нежностью, что Мышка в конце концов замолчала.
В тот день она действительно не выходила из Шатра. Каждое лишнее движение напоминало о прошлой ночи. Пришлось засунуть совесть поглубже, позволить директору цирка обхаживать себя, как новорождённого цыплёнка. Он сидел за столом, делал вид, что работает, но она видела — он поглядывает на неё. Часто. Слишком часто.
Хотя это началось не сейчас — он всегда наблюдал за ней. С первого вечера в её квартире, когда она стояла у выключателя и ждала смерти. Но раньше это было… профессиональным интересом. Изучением объекта. Контролем.
Теперь это стало зависимостью.
— Ты пялишься, — сказала девушка под конец первого дня, когда её тело стало в состоянии сидеть за столом и пить чай, а Шут всё еще возился с документами. Он целый день не покидал шатёр, будто верный пёс. И его постоянный взгляд был настолько очевидным, что становилось не по себе.
— Я размышляю, — поправил Шут, не вчитываясь в документ. Его взгляд скользил по строкам, не цепляясь за смысл, и он чувствовал, как внутри что-то не сходится — будто цифры перепутались, будто сам воздух в шатре стал тягучим, неправильным.
Он сидел за столом, подперев голову рукой, и пальцы его бессознательно мяли край бумаги, оставляя на ней тонкие заломы.
— Размышляешь с открытым ртом, — заметила Мышка, не поднимая головы от чашки.
Он закрыл рот. Медленно. С достоинством, которого не чувствовал. Губы сомкнулись, и он даже провёл по ним языком, словно проверяя, не осталось ли там чего-то неловкого.
— Ты становишься наглой, мышка, — сказал он, но в голосе не было злости. Только усталая констатация факта, как если бы он отмечал, что сегодня идёт дождь.
— Это ты меня портишь, — ответила она, всё ещё не глядя на него. Её пальцы обнимали кружку — ту самую, с цветочками, из которой он когда-то пил мятный чай. Теперь она стала её. И это почему-то раздражало его больше всего.
Шут отложил бумаги. Сделал это небрежно, словно ему было всё равно, но она заметила, как он подровнял края стопки — машинально, привычно. Он поднялся, обошёл стол и присел на край, аккурат рядом с её чайным блюдцем. Теперь он смотрел на неё сверху вниз — и в этом положении было что-то одновременно властное и уязвимое, будто он сам не знал, куда деть свои длинные руки.
— Я тебя балую, — сказал он. — Это разные вещи.
Она наконец подняла взгляд от чашки. Их глаза встретились. В её зрачках отражался свет лампы — маленькие золотые искры в серо-голубом, живые, подвижные. Он заметил, как расширились её зрачки — совсем чуть-чуть, на грани заметного, и понял, что она не так спокойна, как хочет казаться.
— В чём разница? — спросила она. Голос звучал ровно, но он услышал в нём ту самую нотку — ту, что появлялась, когда она боялась спросить, но всё равно спрашивала.
— Баловать — значит давать то, что хочешь, — он говорил медленно, будто пробовал слова на вкус. — Портить — значит позволять то, что не стоило бы.
Мышка наклонила голову — плавно, как кошка, которая принюхивается к незнакомому запаху. Её взгляд скользнул по его лицу: по скулам, по губам, по глазам. Она рассматривала его с тем самым выражением, от которого у него внутри всё переворачивалось — будто кто-то перебирал его внутренности длинными холодными пальцами.
— И что же мне не стоило бы позволять? — спросила она тихо.
Шут улыбнулся. Не той улыбкой, которой он встречал гостей цирка — широкой, опасной, с намёком на клыки. А другой — той, от которой люди обычно бежали без оглядки. Потому что в ней было что-то слишком личное, слишком интимное. Будто он снимал маску и показывал тьму под ней.
— Сейчас, — сказал он, и его голос стал чуть ниже, почти шёпотом, — смотреть на меня так, будто я не единственное, что мешает тебе допить свой остывший чай и пойти в душ.
Она фыркнула. Резко, по-детски, и поставила чашку на блюдце с таким стуком, что тот чуть не подпрыгнул. Фарфор звякнул, и звук этот повис в тишине шатра, как маленький взрыв.
— Ты не мешаешь, — сказала она, и в её голосе прорезалась лёгкая насмешка. — Ты отвлекаешь.
— Опять комплименты? — он приподнял бровь, и тень от лампы упала на его лицо, разделив его на две половины — светлую и тёмную.
— Констатация факта, — парировала она.
Она шутила — он видел это по дрожащим уголкам её губ, по тому, как она теребила край рукава. Но напряжение от постоянного наблюдения достигало предела. Это было странно. Это пугало. Она чувствовала его взгляд на себе даже тогда, когда он смотрел в другую сторону. Будто он оставлял на её коже невидимые следы — горячие, как прикосновение.
— Но нам всё же нужно поговорить, — внезапно произнесла Мышка и посмотрела на Шута в упор. Очень настойчиво. Так смотрят, когда готовятся к прыжку в холодную воду — и уже неважно, глубоко или нет.
Он приподнял бровь, не покидая своего места. С его ростом высота стола и правда не казалась проблемой — он сидел на краю, как на троне, и его длинные ноги почти касались пола. Колокольчики на его шляпе чуть звякнули, когда он наклонил голову.
— О чём? — спросил он, хотя, кажется, догадывался.
— Ты действительно очень сильно пялишься на меня, — сказала она.
— Я смотрю в твою сторону. Это разные вещи, — он скрестил руки на груди, ухмыляясь. Но в его ухмылке не было прежней уверенности. Скорее — защита. Стена, за которой он прятал что-то очень хрупкое.
— Ты смотрел на меня три минуты, — она почти выплюнула эти слова. — Я засекла.
— Ты засекала? — он наклонил голову к другому плечу, и колокольчики снова зазвенели — жалобно, как маленькие колокола.
— Ты делаешь это весь вечер, — Мышка не унималась. Она чувствовала подвох — что-то невидимое, висящее в воздухе между ними, как паутина. И это ей не нравилось. Она сжала пальцы на колене, и Шут заметил, как побелели её костяшки.
Шут вздохнул. Долгий, тяжёлый выдох, который, казалось, вышел из самой глубины его груди. Он медленно отошёл от стола — нехотя, будто каждое движение давалось ему с трудом. Вернулся на свой стул, опустился на него с усталостью старого человека, подпёр щёку рукой и снова уставился в документ, щурясь. Но она видела — он не читал. Его глаза бегали по строчкам, но не останавливались.
— Хорошо, — сказал он глухо. — Я смотрю на тебя. И, возможно, у тебя должно быть право знать — почему.
— И почему же? — Она прищурилась, зеркаля его мимику — непроизвольно, как это бывает, когда долго смотришь на кого-то. Он одобрительно приподнял уголки губ, заметив это.
— Я проверяю, что ты не исчезла, — он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном. — Это… новая привычка. Я работаю над ней.
Она посмотрела на него — и её лицо стало мягче. Исчезло напряжение, исчезла защита. Осталась только усталость и что-то ещё, очень тёплое, что она пыталась спрятать.
— Я не исчезну, — сказала она.
— Я знаю, — он дёрнул свободной ладонью — нервно, отрывисто, будто отмахивался от мухи. — Но моё подсознание пока не в курсе.
— Тогда, возможно, нам нужны правила, — сказала она, и в её голосе появилась та самая деловая нотка, которую он так любил и ненавидел одновременно.
Шут заинтересованно наклонил голову. Она сидела за столом, поджав под себя ноги, с прямой спиной — как примерная ученица. Волосы её растрепались, одна прядь упала на лицо, но она не убирала её. Она выглядела так, будто готовилась к важному докладу — и от этого её маленькая фигурка на фоне огромного кресла Шута казалась почти смешной. Но он не смеялся.
— Правила? — переспросил он, пробуя слово на вкус. Оно было твёрдым, как камень.
— Совместного существования, — уточнила Мышка. — Раз уж мы теперь официально пара, нам нужны чёткие границы. Чтобы мы оба не чувствовали себя… неловко.
— Я не чувствую неловкости, — он выпрямился, поправил воротник. — Я — само воплощение уверенности.
— Ты три часа сидел над одним документом, — сказала она, не повышая голоса. — Ты его в конце концов подписал?
Шут посмотрел на бумагу, которую держал в руках. Перевернул. Медленно, с достоинством человека, которого только что поймали на месте преступления. Текст был вверх ногами. Он не моргнул.
— Это была проверка твоей внимательности, — объявил он. — Ты прошла.
— Правила, Шут, — повторила она, и в её голосе зазвенел металл.
Он снова вздохнул — так глубоко, что плечи его поднялись и опустились. Отложил бумаги — на этот раз аккуратно, сложил их в стопку. Потом сложил руки на столе и посмотрел на неё в упор. Он не мог игнорировать её напор — особенно когда его поймали на горячем, с перевёрнутым документом и засечённым взглядом.
— Хорошо, — сдался он. — Какие правила?
Мышка приложила палец к губам — к тем самым искусанным губам, которые так и не успели зажить до конца. Задумалась. В шатре стало тихо — только лампа потрескивала да где-то далеко за пологом перекликались ночные птицы. Она обдумывала каждое слово, и Шут видел, как шевелятся её губы без звука — она проговаривала правила про себя, прежде чем озвучить.
И быстро выдала:
— Первое: ты перестаёшь смотреть на меня, как на призрака, который может исчезнуть.
Шут усмехнулся — коротко, беззлобно. Наклонил голову к плечу, и колокольчики снова звякнули — тихо, жалобно. Какая же Мышка может быть простой.
— Это не правило, — сказал он. — Это требование к моему подсознанию. Оно не подчиняется приказам.
Мышка моргнула. Помычала. Согласно кивнула — признала поражение на этом фронте.
— Тогда второе, — сказала она, не сдаваясь. — Ты предупреждаешь, когда собираешься смотреть на меня дольше минуты. Чтобы я знала, что ты не планируешь меня съесть.
— Я никогда не планировал тебя съесть, — Шут даже поморщился. Теперь эта перспектива выглядела мерзко — как воспоминание о плохой еде. Он передёрнул плечами.
— Ты угрожал мне этим три раза в день на протяжении двух месяцев, — приподняла брови Мышка. Она говорила спокойно, но в её голосе слышалась тень той боли, которую он тогда не замечал — или не хотел замечать. — Я никуда не уйду, поэтому прекрати использовать такой способ поддерживать дисциплину. Я и так дисциплинирована.
Он снова посмотрел на неё — но теперь не как на призрака. Как на наивную дуру, которая не осознаёт собственного характера. В его взгляде смешались усталость, нежность и что-то ещё — что-то, похожее на восхищение.
— Ты споришь со мной, — начал он перечислять, загибая пальцы. — Ты не выполняешь мои поручения. Ты тратишь деньги цирка на инструменты, которые…
— Они были подарком! — перебила она, и её щёки вспыхнули.
— Который ты купила на зарплату, которую ещё не получила, — закончил он, не повышая голоса.
— Это была инвестиция в собственное моральное состояние, — она ткнула пальцем в его грудь — твёрдо, почти больно. — Третье: ты перестаёшь рыться в моих вещах в моей комнате.
Шут сделал вид, что оскорблён. Прижал руку к сердцу — театрально, как на представлении.
— Я лишь сохраняю чистоту в собственном доме! — воскликнул он, но в глазах плясали искры.
— Перед побегом я не смогла найти половину вещей, потому что ты засунул их неизвестно куда, — отрезала она.
— Это была… — он запнулся, подбирая слово, — мера защиты от твоего побега.
— Во-первых, это не помогло, — она загнула палец. — А во-вторых — это вмешательство в личное пространство.
Он смотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё по спине бежали мурашки. Но сейчас она не отводила глаз.
— А моё личное пространство? — спросил он тихо. — Ты заходишь без стука. Ты переставляешь мои вещи. Ты оставляешь свои закладки в моих книгах. Ты…
— Я? — с вызовом произнесла Мышка, ожидая чего угодно, но не этого.
— Ты спишь на моей половине, когда тебе снятся кошмары, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Ты не спрашиваешь разрешения. Ты просто… приходила.
Она покраснела. Краска залила щёки, шею, даже уши. Она сжала пальцы в кулаки, но не нашла, что ответить. Это было пару раз. Потому что она была чужой, потому что Шут казался надёжным среди всего этого безумия — единственным, кто не смотрел на неё с жалостью или вожделением.
— Я думала, ты не замечаешь, — выдавила она.
— Я замечаю всё, что связано с тобой, — сказал он. — Это и есть проблема.
Повисла тишина. Тяжёлая, густая, как смола. Мышка смотрела на свои пальцы, сжимающие край стола. Под ногтями засохла краска — зелёная, от бархата. Она смотрела на эту краску и не видела её. Шут смотрел на неё — и видел слишком много.
— Может быть, нам не нужны правила, — тихо сказала она.
— Может быть, — ответил он так же тихо.
Она подняла взгляд. Вздохнула. В такие моменты Шуту она казалась ещё меньше, чем была на самом деле, — будто сдувалась, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Плечи опускались, подбородок дрожал.
— Тогда что нам нужно? — спросила она едва слышно. Почти беззвучно — так, что он прочитал по губам.
Шут протянул руку. Медленно — давая ей время отстраниться. Коснулся её пальцев — кончиками, едва-едва. Её кожа была тёплой, чуть влажной от чашки. Он почувствовал, как бьётся пульс на её запястье — часто, испуганно.
— Привыкнуть, — сказал он. — К тому, что ты здесь. Что ты не исчезнешь. Что я… что я могу на это рассчитывать.
Она смотрела на их пальцы — его длинные, бледные, с аккуратными когтями, и её короткие, с обкусанными ногтями, в зелёной краске. А потом она переплела свои пальцы с его — неуклюже, но крепко.
— Рассчитывай, — сказала она.
И в этом слове было всё.
Он сжал её ладонь — и в этот момент понял, что правила действительно не нужны. Потому что всё, что между ними происходило, не укладывалось ни в какие своды. И это было одновременно и страшно, и правильно.
Они сидели так до самого вечера — пока за пологом шатра не зажглись первые фонари, а голоса артистов не стали тише. Шут вернулся к своим бумагам, но теперь не делал вид, что работает. Он просто держал её за руку, и этого было достаточно.
Но последующие дни были не так беззаботны, как могли бы.
Мышка вернулась к работе. Билетёр не стал акцентировать внимание на её пропаже, поставил перед фактом — будет отрабатывать. Даже больше, чем должна.
Доктор же поставил перед собой цель довести Мышку до сердечного приступа своими осмотрами, огорошивая бедолагу всеми терминами о кровосмешении, половом воспитании и процессе интимной близости между монстром и человеком. Уши вяли только так, поэтому Мышка решила пока обходить его шатёр. Так сказать, пока безжалостное любопытство не покинет тело исследователя до значения: «тактичность».
Но главный конфликт назревал медленно, как трещина во льду.
Пьеро стал избегать Мышку. Не демонстративно — он был слишком хорошо воспитан для открытой вражды, — но перестал заходить в шатёр с утра с завтраком, перестал предлагать помощь, перестал смотреть в её сторону на общих собраниях. Но он… Был тихим. Всё его существо будто олицетворяло собой смирение.
Арлекино же избегал её очень настойчиво, неприкрыто. Ровно три недели, два дня и, если считать точно, ещё четырнадцать часов.
Мышка знала это, потому что считала. Она вообще стала много считать после того вечера в зелёном шатре — дни, часы, минуты, которые проходили между их случайными встречами. Сколько раз он отводил взгляд. Сколько раз делал вид, что не слышит её голоса. Сколько раз находил повод выйти из помещения, стоило ей войти.
Сначала она думала, что это пройдёт. Что Арлекино — взрослое существо, пережившее не одно столетие, и он справится с отказом так же, как справлялся с куда более серьёзными вещами. Что они смогут вернуться к той лёгкой, чуть насмешливой дружбе, которая была между ними до того, как всё перепуталось.
Но Арлекино не справлялся.
Он стал тише. Исчезла его обычная развязность, исчезли шутки, которые он отпускал, даже когда был не в духе. Он работал механически, проводил представления с той отстранённой точностью, которая пугала зрителей больше, чем его обычная дикость. А в перерывах сидел в своём шатре, перебирая кукол, которых когда-то показывал ей с такой гордостью, и никого не впускал.
Мышка пробовала подойти — в первый раз, во второй, в третий. Каждый раз он находил способ исчезнуть, прежде чем она успевала сказать хоть слово. Он умел это делать — растворяться в тенях, становиться незаметным, хотя его костюм кричал о себе ярче всего в цирке. Это умение, которое раньше казалось ей забавным, теперь превратилось в стену.
— Всё ещё пытаешься? — спросил Шут как-то вечером, когда Мышка вернулась после очередной «случайной» попытки встретить зелёного клоуна.
— Пытаюсь, — устало ответила она, падая в кресло. — Он не слушает.
Она замолчала, рассматривая потолок, и Шут чувствовал её вину почти физически — она давила на плечи, заставляла сутулиться, делала её старше.
— Это не твоя ошибка, — сказал он.
— Я знаю. Но я могла бы уйти. Тогда он бы…
— Он бы страдал в любом случае. Разница лишь в том, страдала бы ты тоже или нет.
Она повернула голову, встречаясь с ним взглядом.
— Билетёр говорит, что я трачу время попросту. — Тихо произносит мышка, смотря прямо ему в глаза. Она ждёт поддержки. Совета. — Что мне делать?
Но сам Шут согласен с Билетёром. В груди противно ныло от каждого её неудачного визита. И он хотел что-то сделать, сказать. Но не мог.
Он будет смотреть, как она пытается, будет чувствовать её боль, будет сжимать кулаки от желания вмешаться — и не станет. Потому что это не его война. Потому что Арлекино имеет право на свою боль. Потому что она сама выбрала этот путь, и отнять у неё право исправлять ошибки было бы жестоко.
Но наблюдать было тяжело.
Особенно по ночам, когда она возвращалась в их шатёр и долго сидела на своей кровати, обхватив колени руками. Она не плакала — Шут уже знал, что она редко плачет, когда кто-то видит. Она просто сидела, и в тишине шатра её молчание было громче любых рыданий. И сейчас она одним своим видом заставляет его умирать.
— Мышка, — позвал он, не выдержав. — Иди сюда.
Она послушно поднялась и пересела к нему, позволяя обнять себя, прижаться к его плечу. В её теле не было напряжения — только усталость. Такая глубокая, что Шут испугался.
— Я всё делаю не так, — прошептала она. — Я думала, если дать ему время, он успокоится. Но он только больше злится. Или не злится, а… я не знаю. Я не понимаю, что у него в голове.
— У них у всех в голове одно, — Шут провёл рукой по её волосам, распутывая колтуны. — Чувства. Только чувства. Без логики, без расчёта, без умения ждать. Они любят так, как умеют — сразу, сильно, навсегда. И когда им отказывают…
— Это не отказ, — она подняла голову, глядя ему в глаза. — Я не отказывалась от него. Я просто… я не могла дать ему то, что он хотел. Это не одно и то же.
— Для него — одно и то же, — мягко сказал Шут. — Прости, мышка. Я не знаю, как это исправить.
Она опустила голову обратно на его плечо, и они долго сидели в тишине, слушая, как за пологом шумит ночной город.
Перелом наступил на четвёртой неделе.
Мышка пришла в мастерскую, где Арлекино хранил свои куклы и реквизит. Она знала, что он там — Билетёр сказал, что зелёный клоун готовится к новому представлению и почти не выходит оттуда. Знала, что он, скорее всего, снова уйдёт, как только услышит её шаги. Знала, что, может быть, снова будет говорить со стеной.
Но в этот раз она пришла не просто так.
В руках у неё был свёрток. Она развязала тесьму и осторожно развернула ткань — плотный зелёный бархат, который заказала месяц назад, когда ещё только думала над новым костюмом для него. Тогда ей казалось, что это будет сюрпризом. Теперь она не была ни в чём уверена.
— Арлекин, — позвала она, входя. — Я знаю, что ты здесь.
Тишина. Только куклы смотрели на неё пустыми глазами, и в их безмолвии было что-то осуждающее.
— Я не буду долго, — она положила свёрток на его рабочий стол, туда, где лежали инструменты и недоделанные марионетки. — Я просто… я заказала это для тебя. Ещё до… ну, до всего. Думала, ты сможешь использовать для нового выступления. Бархат хороший, плотный, будет держать форму. И цвет… цвет я выбрала специально. Под твои глаза.
Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Сказать «прости» было глупо — она не была виновата. Сказать «я скучаю» — неправда, они никогда не были настолько близки. Сказать «давай забудем» — жестоко, потому что он не мог забыть.
— Я оставлю здесь, — закончила она. — Если не нужен — выброси. Я пойму.
Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственной беспомощности. Она не ждала ответа. Не ждала, что он выйдет из тени. Не ждала, что он вообще её услышал.
Поэтому когда рука с длинными пальцами легла на её плечо, Мышка вздрогнула так сильно, что чуть не упала.
— Ты не должна была, — голос Арлекино звучал глухо, как из-под воды. — Ничего из этого.
Она обернулась медленно, боясь спугнуть. Он стоял в проходе между стеллажами, и в полумраке мастерской его лицо казалось бледнее обычного. Зелёные глаза, которые всегда смотрели на неё с насмешливым огоньком, сейчас были пустыми. И это было страшнее, чем если бы он кричал.
— Я знаю, — сказала она. — Но я хотела.
— Зачем? — в его голосе прорезалась горечь. — Чтобы я чувствовал себя ещё хуже? Чтобы ты казалась себе великодушной? Чтобы…
— Хватит, — она перебила его, чувствуя, как в груди поднимается злость. — Не надо приписывать мне то, чего нет. Я принесла ткань, потому что она была заказана. Потому что я обещала себе, что сошью тебе костюм. Потому что… — она запнулась, собираясь с мыслями.
— Потому что ты мой друг. Или был им. И я не хочу тебя терять только потому, что не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.
Арлекино молчал. Его пальцы на её плече сжались сильнее, почти до боли, и она почувствовала, как что-то влажное капает на её щёку.
Слёзы.
Он плакал. Молча, без звука, но с такой силой, что его тело начало дрожать. Слёзы текли по его лицу, оставляя тёмные дорожки на белой коже, и Мышка не выдержала — шагнула вперёд, обхватывая его руками за талию, прижимаясь к нему так сильно, как только могла.
— Прости, — прошептала она. — Прости, что не могу. Прости, что не такая. Прости…
— Не надо, — его голос сорвался, и он опустился на колени, увлекая её за собой. Они сидели на холодном полу мастерской, обнявшись, и он плакал у неё на плече, как ребёнок. — Я знал. Я всегда знал. Просто… надеялся.
— Я тоже надеялась, — призналась она. — Что ты сможешь… что мы сможем…
— Не сможем, — он поднял голову, и в его глазах, мокрых, красных, она впервые увидела что-то, кроме боли. — Не так, как я хотел. Но, может быть… может быть, как-то иначе.
Она кивнула, не зная, что ответить. А потом он улыбнулся — впервые за много недель — и эта улыбка была кривой, дрожащей, совсем непохожей на его обычные усмешки. Но она была настоящей.
— Ты правда думала, что я выброшу эту ткань? — спросил он, кивая на свёрток, который так и остался лежать на столе. — Зелёный бархат, под цвет моих глаз. Ты что, следила за мной?
— Не специально, — она шмыгнула носом, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Просто… ты всегда выбираешь вещи этого оттенка. Я подумала, тебе понравится.
— Понравится, — он поднялся, протягивая ей руку. Она вложила свою ладонь, и он помог ей встать, удерживая чуть дольше, чем нужно. — Но шить будешь ты. Я в этом ничего не понимаю.
— Договорились, — она вытерла лицо рукавом. — Приходи завтра снимать мерки. И не опаздывай.
— Не опоздаю, — пообещал он и, помедлив, добавил: — Мышка.
— Что?
— Спасибо, что не ушла.
Она хотела сказать что-то ещё, но он уже отвернулся, возвращаясь к своим куклам. В его движениях не было прежней лёгкости, но исчезла и та неестественная скованность, которая пугала её все эти недели.
Она вышла из мастерской, чувствуя, как в груди разливается облегчение.
Шут ждал её у выхода.
Он стоял, прислонившись к опоре шатра, и в полумраке его лицо казалось спокойным. Только пальцы, сжимавшие край ткани, выдавали, что он ждал не просто так.
— Ну что? — спросил он, хотя всё уже понял по её лицу.
— Кажется, мы поговорили, — она подошла к нему, устало прижимаясь к его боку. — Он будет шить новый костюм.
— Ты будешь шить ему новый костюм, — поправил Шут, но в его голосе не было ревности.
— И это тоже, — она зевнула, чувствуя, как усталость наваливается сразу, как только напряжение спало. — Я такая глупая, Шут. Столько времени прошло, а я боялась подойти, боялась сказать…
— Он тоже боялся, — тихо сказал Шут. — Он боялся, что ты увидишь его слабым. Что ты отвернёшься. Что ты перестанешь… быть рядом.
— Я не отворачиваюсь от своих, — она подняла на него глаза, и в её взгляде была такая серьёзность, что Шут на мгновение забыл, как дышать. — Вы все — мои. Даже когда делаете глупости. Даже когда делаете больно. Даже когда не знаете, чего хотите.
— Это многообещающее заявление, — он обнял её за плечи, увлекая в сторону их шатра. — Идём. Тебе нужно отдохнуть.
— А ты? — она шла, едва переставляя ноги, но всё равно улыбалась.
— А я буду смотреть, как ты спишь, и думать о том, какая же ты удивительная дура, — он поцеловал её в макушку, и в этом поцелуе было столько нежности, что она снова чуть не заплакала.
— Это не дурость, — пробормотала она, уже засыпая на ходу. — Это… упрямство.
— Ах, извини, — усмехнулся Шут, подхватывая её на руки, когда она окончательно обмякла. — Какая же ты удивительная упрямая дура.
Она что-то пробормотала в ответ, но он уже не разобрал слов. Только чувствовал, как её дыхание становится ровным, а тело — тяжёлым и доверчивым в его руках.
Он нёс её через цирк, освещённый редкими фонарями, и думал о том, что сегодня произошло что-то важное. Что-то, что изменило их всех. Арлекино, который наконец-то перестал прятаться. Мышка, которая нашла в себе силы не сдаваться. И он сам — который смотрел, ждал и учился доверять.
Когда они вошли в шатёр, Шут уложил её на кровать, накрыл одеялом и долго стоял, глядя на спящую. Потом подошёл к своему столу, достал новую кружку — ту, с цветочками — и налил в неё чай.
Он поставил кружку на тумбочку рядом с её кроватью, чтобы когда она проснётся, чай был готов. И только потом сел в своё кресло, взял книгу, которую давно собирался дочитать, и позволил себе наконец расслабиться.
Завтра будет новый день. Арлекино придёт снимать мерки. Мышка будет шить костюм. Пьеро будет ревновать. Билетёр будет ворчать. Доктор будет наблюдать.
А Шут будет смотреть на всё это и думать о том, как странно устроена жизнь.
Он открыл книгу, но так и не прочёл ни строчки. Вместо этого он слушал, как дышит его Мышка, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, живое, почти человеческое.
И это было хорошо.
На следующее утро Арлекино явился ровно в десять, как и обещал. Он был бледнее обычного и избегал смотреть на Шута, который устроился в углу с книгой, делая вид, что читает. Но он пришёл. И это было главным.
— Садись ровно, — командовала Мышка, ползая вокруг него с сантиметровой лентой. — Руки в стороны. Нет, не так, чтобы было удобно тебе, а чтобы костюм сидел правильно.
— Я не могу стоять смирно, — жаловался Арлекино, но послушно замирал каждый раз, когда она просила. — Ты слишком долго возишься.
— Хороший костюм требует времени, — она обошла его сзади, записывая что-то в блокнот. — Или ты хочешь, чтобы на тебе болталось как на Пьеро?
— На Пьеро болтается не из-за портного, — фыркнул Арлекино. — На Пьеро болтается, потому что Пьеро не ест нормально.
— Я всё слышу! — донеслось из-за полога, и оба замерли, прислушиваясь.
— Ничего, — громко сказал Арлекино. — Я сказал, что у тебя отличная фигура!
— Ты издеваешься, да?
— Я никогда не издеваюсь, когда дело касается фигур!
Мышка закатила глаза, но Шут заметил, как дрогнули уголки её губ. Она улыбалась. Впервые за много дней — по-настоящему.
— Сними рубашку, — велела она, возвращаясь к замерам.
— Что? — Арлекино обернулся к ней, потом перевёл взгляд на Шута. — При нём?
— Ему всё равно, — отрезала Мышка. — Или ты стесняешься?
— Я не стесняюсь, — он расстегнул пуговицы, снимая рубашку через голову. — Просто… неожиданно.
Шут опустил книгу, наблюдая, как Мышка профессионально, без тени смущения, обводит лентой плечи Арлекино, его спину, талию. Её пальцы были сосредоточены и точны, и в каждом движении чувствовалась та самая тщательность, которую она вкладывала во всё, что делала для них.
— Тебе не кажется, что ты слишком близко? — спросил Арлекино, когда она придвинулась, чтобы измерить ширину груди.
— Не дыши, — буркнула она, записывая цифры. — И не двигайся. Иначе собьются замеры.
— Ты сама двигаешься.
— Я портной, мне можно.
Шут тихо усмехнулся, и Арлекино бросил на него быстрый взгляд, в котором смешались ревность, смущение и что-то ещё, чему Шут не сразу нашёл название.
Надежда.
Он всё ещё надеялся. Знал, что ничего не изменилось, что Мышка по-прежнему принадлежит другому, но надеялся. И это было так по-человечески, так трогательно и так глупо, что Шут не смог рассердиться.
— Готово, — объявила Мышка, отступая на шаг. — Примерка через неделю. Не опаздывай.
— Не опоздаю, — Арлекино натянул рубашку, пряча лицо за воротом. — Мышка…
— М?
— Спасибо.
Она улыбнулась — светло, открыто, без тени той жалости, которую он так боялся увидеть.
— За ткань? Или за костюм?
— За всё, — он шагнул к выходу, но на пороге задержался. — И скажи ему, — он кивнул в сторону Шута, — что если он сделает тебе больно, я его убью. Даже если он мой директор.
— Я передам, — серьёзно кивнула Мышка.
Когда он ушёл, Шут отложил книгу.
— Передашь? — спросил он, приподнимая бровь.
— Передам, — она уселась на свою кровать, перебирая записи с замерами. — Когда ты сделаешь мне больно.
— А если я не сделаю?
— Тогда не передам.
Она подняла на него глаза, и в них было столько уверенности, что Шут почувствовал, как что-то сжимается в груди.
— Ты знаешь, что он всё ещё любит тебя? — спросил он, не удержавшись.
— Знаю, — она пожала плечами. — И ничего с этим не поделаю. Но, может быть, со временем… он полюбит кого-то ещё.
— Или нет, — Шут встал, подходя к ней. — Мы не умеем любить дважды. Или один раз, и навсегда, или никак.
— Тогда, — она подняла голову, глядя на него снизу вверх, — пусть это будет любовь, которая не делает больно. Которая не требует ничего взамен. Которая просто… есть.
— Такая бывает?
— Спроси у меня через сто лет, — она улыбнулась, и Шут понял, что снова проиграл. Проиграл её упрямству, её вере, её бесконечному умению видеть в них что-то, чего они сами в себе не замечали.
— Хорошо, — он наклонился, целуя её в макушку. — Спрошу через сто лет.
Она вздохнула, устраиваясь у него на плече, и они снова замолчали, слушая, как за пологом шатра начинается новый день. Кричат продавцы, суетятся зрители, готовятся к выступлениям артисты. И где-то там, в зелёном шатре, существо, которое не умеет любить дважды, перебирает зелёный бархат и ждёт следующей встречи.
— Шут, — позвала Мышка.
— М?
— Ты не ревнуешь?
Он помолчал. Потом усмехнулся — тихо, беззлобно.
— Ревную, — признался он. — До скрежета зубовного. До желания разорвать его на куски, когда он смотрит на тебя. Но… он часть нашей семьи. И он сделал выбор. Так же, как я. Так же, как ты.
— Мудро, — заметила она.
— Глупо, — поправил Шут. — Просто я достаточно стар, чтобы понимать: иногда любовь — это не про обладание. Иногда это про умение отпустить.
— Ты меня не отпустишь, — уверенно сказала она.
— Никогда, — согласился он. — Но его — отпущу.
Они сидели так до самого обеда, пока голоса за шатром не стали громче, а тени — длиннее. А потом Мышка встала, поправила волосы и пошла шить костюм для того, кто ждал её так, как она не могла ответить.
Но даже после капитуляции противников на территории цирка — после того, как Билетёр сам предложил оставить её, а Доктор лишь покачал головой с той своей полуулыбкой, и даже Пьеро перестал прятать взгляд — Шут не мог перестать смотреть.
Это стало навязчивостью. Тихой, почти незаметной для посторонних, но она въелась в него, как запах дыма в ткань шатра. Он ловил себя на том, что его взгляд сам скользит туда, где Мышка. Поправляет ли она выкройки, пьёт ли чай, застывает ли посреди шатра с отсутствующим лицом, вспоминая что-то своё. Он смотрел — и не мог отвести.
И это было проблемой.
Поздний вечер опустился на цирк тяжёлым бархатным пологом. За пределами шатра редкие фонари разгоняли тьму, но здесь, внутри, горела только одна лампа — на столе Шута. Её маслянистый свет выхватывал из полумрака лица, руки, края бумаг, а всё остальное тонуло в тенях, мягких и податливых, как старая ткань.
Мышка сидела на своей кровати, поджав ноги, опёршись спиной о стену. В руках она держала книгу — ту самую, с закладками, которую Шут когда-то перекладывал с места на место, делая вид, что наводит порядок. Она водила пальцем по строкам, но читала ли — неизвестно. Её дыхание было ровным, плечи расслаблены. Шут смотрел на неё поверх очередного контракта, который не имел смысла перечитывать в четвёртый раз.
Вдруг она закрыла книгу. Звук получился резким — глухой хлопок кожи о бумагу, который разорвал тишину, как треснувшее стекло.
— Ты снова смотрел на меня, — сказала Мышка, не поднимая головы. Но он знал — она улыбается. Той самой кривой, смущённой улыбкой, которая появлялась, когда она не знала, сердиться ей или смеяться.
— Я смотрел на лампу, — Шут даже не потрудился сделать виноватое лицо. — Ты сидишь на фоне.
— Ты смотрел на меня пять минут, — она подняла взгляд. Серо-голубые глаза блеснули в свете лампы — в них отражались маленькие золотые язычки пламени. — Я засекла.
— У тебя навязчивая идея со счётчиком, — он отложил бумаги, потёр переносицу. Пальцы устали держать перо, хотя он почти не писал.
— У тебя навязчивая идея со мной, — парировала она. Тихо, без злости. Скорее устало — той особенной усталостью, которая появляется, когда человек давно носит в себе вопрос, но боится его задать.
Шут замер. Посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё внутри всё сжималось. Потом отложил бумаги окончательно, положил локти на стол и сцепил пальцы в замок.
— Хорошо. Давай поговорим об этом.
— О чём? — она насторожилась. Её пальцы нервно поглаживали корешок книги, и Шут заметил это — заметил, как напряглись её плечи, как чуть приподнялся подбородок. Она готовилась к обороне.
— О том, что тебя беспокоит.
Тишина затянулась. За пологом шатра кто-то прошёл — тяжёлая поступь, глухие шаги. Наверное, Билетёр обходил территорию. Потом всё стихло.
Мышка молчала. Она смотрела куда-то в сторону, на темноту за лампой, где висели на крючьях её выкройки и лоскуты. Белый шёлк, обрезки бархата, нитки. Всё это казалось таким обыденным — и таким чужим сейчас.
— Я не умею читать мысли, — сказал Шут, и его голос стал тише, мягче. Почти человеческим. — Если я делаю что-то не так — скажи.
— Ты не делаешь ничего не так, — она наконец посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего ему захотелось отвести глаза. Но он не отвел. — Ты… ты делаешь всё слишком правильно.
— Это проблема? — он приподнял бровь, но в голосе не было насмешки.
— Ты следишь за мной, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Ты ждёшь, когда я выйду от Арлекина. Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Ты…
Она запнулась, закусила губу — искусанную, уже зажившую, но всё ещё чувствительную. Шут видел, как дрогнули уголки её губ.
— Я боюсь, что ты исчезнешь, — сказал он. Просто. Без прикрас. Без той своей обычной лёгкости, за которой он прятался даже от самого себя.
Мышка замолчала.
Лампа тихонько потрескивала. Где-то далеко, на другой стороне цирка, залаяла собака. Шут не двигался. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел на неё — не как на призрака, а как на что-то очень важное, что он боялся спугнуть даже вздохом.
— Я знаю, что это глупо, — продолжил он, и его голос стал чуть хриплым, будто он давно не пил. — Я знаю, что ты не уйдёшь. Но я… я никогда раньше не… — он помолчал, подбирая слова, и это было так не похоже на него — всегда острого, всегда готового к бою. — Не было ничего, что я не мог бы контролировать. А ты… ты не поддаёшься контролю.
— Ты хочешь меня контролировать? — спросила она тихо. В её голосе не было страха — только усталое любопытство, будто она проверяла границы, в которые уже давно не верила.
— Я хочу быть уверен, что ты в безопасности, — сказал он, и его пальцы на столе чуть сжались. — Что ты счастлива. Что ты…
Он замолчал.
— Что я? — она наклонила голову, и прядь волос упала на лицо. Шут почти физически ощутил желание убрать её, но не позволил себе.
— Что ты рядом, — выдохнул он. — По своей воле. Не потому, что должна. А потому, что хочешь.
Она смотрела на него долгим взглядом. Внутри неё что-то боролось — желание поверить и страх поверить снова. Всё это было слишком похоже на ту самую нежность, от которой у неё болели рёбра.
— Я здесь, — сказала она наконец. — По своей воле. Я хочу быть здесь.
— Тогда почему ты злишься? — он произнёс это не как обвинение, а как вопрос, на который ему действительно нужен был ответ.
— Потому что я боюсь, что ты перестанешь быть собой, — выпалила она, и в её голосе прорезалась та самая боль, которую она прятала всё это время. — Что ты превратишься в… в того, кто только смотрит и ждёт. Кто боится дышать, потому что я могу рассыпаться. Я не стеклянная, Шут.
Он молчал, и она продолжила — горячее, быстрее, словно прорвало плотину:
— А кто я, по-твоему? — спросил он, когда она замолчала.
— Ты — тот, кто спорит со мной о книгах, — сказала она, и её голос дрогнул. — Кто угрожает меня съесть, когда я задерживаюсь. Ты — тот, кто…
Она не договорила. Замерла, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Кто? — тихо спросил он.
— Кто делает меня счастливой, — выдохнула она. — Не заботой. Не тем, что ты смотришь на меня как на хрупкую вещь. А… этим. Тем, что ты есть. Со всем твоим цирком, со всей твоей жуткой сущностью, с твоими дурацкими угрозами и когтями. Ты делаешь меня счастливой, когда ты собой. А не когда ты идеальный.
Шут смотрел на неё, и его лицо постепенно становилось мягче. Исчезла та напряжённая маска, которую он носил последние дни. Осталось что-то живое, почти уязвимое.
— Ты хочешь, чтобы я угрожал тебя съесть? — спросил он с лёгкой усмешкой, но в глазах было серьёзно.
Она усмехнулась сквозь напряжение — той самой кривой, дрожащей улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.
— Я хочу, чтобы ты был собой, — сказала она. — Не идеальным. А… собой. Тем, кто рычит на контракты, кто пьёт чай из кружки с цветочками, кто не спит ночами, потому что ему нравится сидеть в тишине. Не тем, кто боится меня потерять настолько, что забывает жить.
Он встал. Медленно, почти неохотно. Обогнул стол, подошёл к ней. Сел рядом на кровать — так близко, что она почувствовала его запах: старый пергамент, пыль, что-то горькое и сладкое одновременно.
— Хорошо, — сказал он. — Я буду собой.
— Обещаешь? — она подняла на него глаза, и в них стояло что-то очень детское, очень доверчивое. То, что она никому не показывала.
— Обещаю, — он помолчал, потом добавил: — Но ты должна пообещать, что не будешь исчезать.
— Я уже обещала, — напомнила она.
— Пообещай ещё раз, — попросил он. В его голосе не было приказа — только тихая, почти жалкая просьба, которую он ни за что не признал бы просьбой.
Она смотрела на него долгих три удара сердца. Потом сказала:
— Обещаю.
Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась. Его пальцы, длинные, с аккуратными когтями, коснулись её щеки, убрали прядь волос, которая падала на глаза. Кожа под его пальцами была тёплой, живой, и он чувствовал, как бьётся пульс у её виска — часто, нервно.
Она наклонилась и коснулась его щеки губами. Быстро, словно боялась. Словно он мог рассыпаться от такого прикосновения.
— Что это было? — спросил он, замерев.
— Это… — она покраснела, и румянец пополз от щёк к ушам, — это делают люди. Когда мирятся.
— Тогда я тоже должен? — в его голосе появилась та самая лёгкая насмешка, которую она так любила.
— Если хочешь, — она опустила глаза, теребя край одеяла.
Он наклонился. Медленно, осторожно, как самую хрупкую вещь, поцеловал её в лоб. Губы были прохладными, почти сухими, но сам поцелуй длился дольше, чем нужно — на пару лишних секунд, за которые она успела выдохнуть и закрыть глаза.
— Мы помирились? — спросил он, отстраняясь.
— Кажется, да, — она улыбнулась — светло, открыто, без тени той защиты, которую носила все последние дни.
— Хорошо, — он встал, потянулся, и в его движении появилась та самая расслабленность, которая пропала после её побега. — Тогда я могу вернуться к работе?
— Можешь, — кивнула она.
Он вернулся к столу, взял бумаги. Она открыла книгу — на той самой странице, где он нарисовал звёзды.
Тишина — не та, что была раньше, полная напряжения и недосказанности. А новая. В ней было место для их дыхания — ровного, спокойного. Для шороха страниц, которыми она перелистывала. Для тихого скрипа его пера, которое наконец-то начало писать по-настоящему. Для того, чтобы просто быть рядом — не смотреть, не контролировать, не бояться.
Лампа горела ровно. Тени на стенах танцевали свой бесконечный танец. Где-то за пологом цирк засыпал, и только в этом маленьком шатре жизнь продолжалась — тихая, тёплая, почти человеческая.
И когда Мышке снова приснились кошмары, она просто поднялась, нащупала босыми ногами холодный пол и перебралась на половину Шута.
Он, как всегда, не спал.
Сидел в кресле, поджав ногу под себя, и смотрел в одну точку — не читал, не работал, просто смотрел. Когда она появилась на пороге их маленькой комнаты, разделённой только стеллажом с книгами, он повернул голову. В полумраке его глаза светились тусклым фиолетовым — как угли, которые ещё не остыли.
— Опять? — спросил он тихо. Не удивился. Словно ждал.
— Опять, — ответила она. Голос сел, звучал глухо, чуждо.
Она забралась под одеяло на его кровати — пахнущее им, немного жёсткое, сбитое в комья. Он подвинулся, позволяя ей устроиться, и обнял. Неуклюже — как существо, которое никогда никого не обнимало просто так, без причины, без угрозы или приказа. Его рука легла на её плечо, тяжелая, тёплая, и она почувствовала, как дрожь постепенно уходит.
— Что тебе снилось? — спросил он. Голос у него был низкий, чуть хриплый — она подумала, что, наверное, он давно не говорил вслух.
— Что я ушла, — сказала она в его грудь, не поднимая головы. — И не могу найти дорогу обратно. Всё вокруг чужое, и я иду, иду, а выхода нет. Только ткань. Бесконечная ткань.
Он молчал. Его рука чуть сжалась на её плече — не больно, а скорее утвердительно, будто он проверял: она здесь, настоящая.
— Глупая, — сказал он наконец.
— Я знаю, — прошептала она.
— Ты всегда найдёшь дорогу, — он говорил медленно, тщательно выцеживая слова, будто каждое давалось ему с трудом. — Я буду ждать.
Она прижалась к нему сильнее — так, что услышала, как бьётся его сердце. Редко, тяжело, как у зверя, который спит вполглаза.
— Ты всегда ждёшь, — сказала она.
— Это моя новая работа, — в его голосе прорезалась лёгкая усмешка, и она почувствовала, как напряглись мышцы его груди — он улыбнулся. — Ждать тебя. И следить, чтобы ты не исчезла.
— Ты же обещал не смотреть на меня как на призрака, — напомнила она, но беззлобно.
— Я смотрю на тебя как на… — он запнулся, подбирая слово. — Как на то, ради чего стоит ждать.
Она подняла голову. В темноте она почти не видела его лица — только блеск глаз, скулу, тень от носа.
— Это комплимент? — спросила она шёпотом.
— Это признание в том, что я стал слишком мягким, — он провёл рукой по её волосам — неумело, путаясь в колтунах, — и добавил: — Не пользуйся этим.
Она улыбнулась — и он почувствовал, как дрогнули её губы у его ключицы.
— Спокойной ночи, Шут, — сказала она.
— Спи, Мышка, — ответил он.
Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, как в тёплую воду.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!