Глава 3: Её история

Её история

207

0

NNот Noyli Nala
Поделиться

Стадия первая. Отрицание, которое стало принятием.

На самом деле отрицание закончилось ещё в ту ночь, когда я увидела, что скрывается за маской Пьеро. И нет, речь не о гриме. Грим — это просто краска. Его можно смыть, стереть, заменить другим. Я о том, что внутри. Оно вырвалось наружу случайно, или, может быть, из-за голода. Какой-то пьяный зритель слишком настойчиво лез к Билетёру с вопросами о том, что находится за кулисами фиолетового шатра. А потом — хруст. Быстрый. Громкий. И тишина. Пьеро стоял над телом и смотрел на меня. В его глазах не было вины. Был только страх. Не за себя. За меня.

Я не закричала. Не побежала к выходу, как советовал мне инстинкт самосохранения, который, казалось, уснул в тот самый момент. Я просто смотрела, как по полу растекается тёмная лужа, и думала: «Интересно, сколько раз он это делал?»
Потом меня вырвало. Уже дома, в собственной ванной, под шум воды. Я сидела на холодном кафеле, обхватив колени, и тряслась крупной, нервной дрожью. Не от ужаса перед смертью. От осознания, что я ничего не чувствую к убитому. Совсем ничего. Мне было жаль Пьеро. Бедного, больного, голодного Пьеро, который потом приносил мне цветы и смотрел так преданно, как не смотрел ни один человек.

Это было неправильно. Это было страшно по-настоящему.

Но отрицание кончилось. И началось ожидание.

Прошло три дня. Или четыре? Я перестала считать. Я просто жила в режиме ожидания. Работа — дом — сон. Избегала смотреть в глаза клоунам, когда они заходили в город за провизией или реквизитом. Особенно Шуту. Потому что Шут смотрел иначе. Не как Пьеро — с мольбой. Не как Арлекин — с насмешливым любопытством. Он смотрел как директор, который решает, оставить ли бракованный товар на складе или списать в утиль.
И я знала, что решение будет скоро.
Поэтому, когда в четвёртую ночь стеклянная дверь на балконе открылась с тихим, почти вежливым скрипом, я не удивилась. Не испугалась.
Я лежала на кровати, глядя в потолок, и думала: «Ну вот. Начинается».
Только вместо палача и смерти на пороге показались двое.
Пьеро дышал так, будто бежал марафон. Его белая маска была надета криво, под ней блестели влажные дорожки — слёзы? пот? — а пальцы судорожно сжимали край балконной рамы. Арлекин стоял чуть позади, скрестив руки на груди, но я видела, как напряжены его плечи. Он не шутил. Впервые за всё время знакомства он не пытался острить.

— Миледи, — голос Пьеро сорвался на шепот, — нам нужно уйти. Сейчас. Завтра собрание. Шут…

Я села на кровати. Поправила сползшее одеяло. Спокойно, даже лениво посмотрела на них.

— Шут будет решать, что со мной делать, — закончила я. — Я поняла.

Пьеро сделал шаг вперёд. Его пальцы — длинные, бледные, с едва заметными когтями — коснулись моего плеча. Прикосновение было невесомым, будто он боялся сломать меня одним движением.

— Мы спрячем вас. Есть убежище, под старым шатром. Шут не найдёт, я клянусь. Арлекин поможет.

— Конечно помогу, — неожиданно тихо сказал зелёный клоун. — Я не дам тебя в обиду, миледи. Даже если он будет против.

Я перевела взгляд с одного на другого. Пьеро — с глазами побитой собаки. Арлекин — с внезапной, почти пугающей серьёзностью. Они правда хотели меня спасти. Не ради выгоды, не из чувства долга. Потому что я стала им… чем-то. Чем-то, что они не умели называть словами.
И от этого стало невыносимо больно.

— Нет, — сказала я.

Пьеро вздрогнул. Арлекин напрягся, и в его зрачках мелькнуло что-то, похожее на панику.

— Что значит «нет»? — переспросил он медленно, будто не расслышал.

— Я никуда не пойду, — я встала, отодвинула руку Пьеро и прошла к окну. Задернула штору, хотя понимала, что в час ночи соседям нет до меня никакого дела. Процесс помог собраться с мыслями. — Вы хотите запереть меня в бетонной коробке. И что дальше? Ваш Шут решит, что меня нужно убить — он найдёт меня там. У него есть нос, есть люди, есть власть в цирке. А если решит, что я не опасна — то не тронет и здесь. Зачем играть в прятки?

Говорила я ровно. Слишком ровно для человека, которого два монстра уговаривают бежать от третьего. Но я устала бояться. И ещё больше устала от того, что другие боятся за меня.
Пьеро открыл рот, хотел что-то возразить, но я жестом остановила его.

— И даже если ты прав, — продолжила я, поворачиваясь к ним лицом. — Даже если в убежище я буду в безопасности. Что потом? Шут узнает, что вы ослушались. Он узнает, что вы прятали меня за его спиной. И тогда проблемы будут не у меня. Проблемы будут у вас.

Я посмотрела на Пьеро. На Арлекина. Оба замерли, будто я ударила их пощёчиной.

— Вы дороги мне, — сказала я тихо. Голос дрогнул, но только чуть-чуть. — Оба. Вы первыми… не знаю. Отнеслись ко мне как к человеку. Не как к еде, не как к обузе, не как к игрушке. Поэтому я не позволю вам рисковать из-за меня.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что стал слышен стрекот сверчков за окном.

— Вы… — голос Пьеро сорвался на хрип. — Вы поэтому не хотите идти? Не потому, что боитесь убежища… А потому что не хотите, чтобы мы пострадали?

Я не ответила. Просто смотрела на него.
Арлекин выдохнул. Долго, сквозь зубы, словно выпускал пар.

— Ты дура, — сказал он. Но в его голосе не было привычной насмешки. Было что-то другое, тёплое и одновременно горькое. — Самая смелая дура, которую я встречал. И самая упрямая.

Я позволила себе слабую улыбку.

— Иди уже, зелёный. А ты, Пьеро… — я подошла к красному клоуну, взяла его за руку. Его пальцы были холодными и дрожали. — Не плачь. Пожалуйста. Всё будет хорошо.

Он не заплакал. Только судорожно сглотнул и кивнул. Арлекин положил руку ему на плечо и мягко, но настойчиво потянул к выходу.

Уже на пороге он обернулся.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал он негромко, — я буду жалеть, что послушался умную, но такую глупую леди.

— Ничего не пойдёт не так, — ответила я. — А если пойдёт… то вы оба сделали всё, что могли. Спасибо.

Они ушли. Тихо, как и пришли. Окно я закрыла сама, щёлкнула замком и прислонилась лбом к холодному стеклу.
На душе было пусто и странно легко.
Я отказалась от убежища. Я сказала «нет» двум монстрам, которые рисковали всем, чтобы спасти меня. Потому что не хотела, чтобы они платили за мою жизнь своей безопасностью. Потому что устала быть жертвой.
И потому что — какой бы безумной ни казалась эта мысль — я им верила. Верила, что они сделают всё возможное. Даже если это «всё возможное» не спасёт меня.
Я легла в кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза.

«Завтра будет собрание, — подумала я. — Завтра Шут решит мою судьбу. Но сегодня… сегодня я хотя бы поступила как человек».

Это было маленькое утешение. Но оно грело лучше любого одеяла. Но я не спала почти до рассвета.

Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове все возможные сценарии. Худший — меня убьют. Лучший — меня оставят в покоя. Между ними — десятки вариантов, каждый страшнее предыдущего.
Но почему-то самым пугающим был даже не страх смерти.
Я боялась, что Пьеро и Арлекин будут страдать. Боялась, что они попытаются меня защитить и нарвутся на гнев Шута. Боялась, что их вера в меня окажется напрасной.

«Господи, — подумала я, переворачиваясь на бок. — Я переживаю за людоедов, которые хотят меня спасти. Я точно сошла с ума».

Затем меня сморило. Словно организм решил: раз решение принято, тревожиться больше не о чем. Или просто сдался.

Я проснулась ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и в комнате стоял тот тревожный полусвет, когда предметы теряют чёткость, превращаясь в размытые силуэты. Я лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной кто-то включает телевизор. Обычные человеческие звуки. Смех из какой-то передачи, лай собаки, детский плач.
Такая простая, такая недосягаемая жизнь.

Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно, когда поняла.

Он уже здесь.

Я не слышала шагов. Не видела тени. Просто воздух стал другим. Более плотным, более тяжёлым. Будто кто-то невидимый наполнил комнату своим присутствием, и каждый вдох теперь требовал усилий Я медленно поставила кружку на стол. Сердце колотилось где-то у горла, но руки не дрожали. Странно. Наверное, организм тоже устал бояться и решил делегировать эту функцию кому-то другому.

— О? — раздалось из темноты балкона. — Кто-то явно не боится воров и грабителей.

— Какой смысл закрывать двери, когда их без проблем взламывают длинными пальцами, — сказала я в пустоту, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. И я включила свет.

Пауза. А потом звук — лёгкое звяканье колокольчиков. Шут стоял на балконе, уже перешагнув через перила, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которую я научилась ненавидеть и бояться одновременно. Фиолетовый костюм, колокольчики на шляпе, длинные пальцы с когтями, которые он никогда не прятал.

— Приветствую нового посетителя в моей скромной обители, — сказала я, и внутри всё сжалось. — Я могу ошибаться, но вы… вы Шут, верно?

Он не ответил сразу. Сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. Он двигался как артист на сцене — каждое движение выверено, пластично, опасно. Потом он слегка наклонился — театральный поклон, такой изящный, что на мгновение я забыла, зачем он пришёл.

— Приятно знать, что моё имя осталось в вашей памяти, миледи, — пропел он.

Колокольчики звякнули, и этот звук показался мне насмешкой.

Я смотрела на него и думала: «Он пришёл убивать. И сейчас он играет со мной, как кошка с мышкой. Потому что ему нравится процесс. Потому что жертва должна знать, кто её палач».

Но почему-то я не боялась. Или боялась настолько сильно, что страх перегорел, оставив после себя странную, пугающую ясность.

— И вы пришли меня убить, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

Шут наклонил голову. Его улыбка стала шире, и на мгновение мне показалось, что я вижу клыки.

— Убийство — это так грубо звучит, — протянул он, приближаясь на шаг. — Тут лучше подошло бы… Забвение? Да, забвение явно звучит намного прозаичнее.

Я выпрямилась. Пальцы сами собой вцепились в ладони, но я заставила себя смотреть ему в глаза — эти фиолетовые, бездонные, невозможные глаза.

— Я увидела слишком много и узнала слишком много, — сказала я. Голос чуть дрогнул, но только чуть. — Вы неожиданно затянули с казнью.

Шут замер. Всего на секунду, но я заметила. Его улыбка стала чуть менее самоуверенной, чуть более… заинтересованной?

— Быть проницательным человеком — это и благословение, и проклятие, дорогой мышонок, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Что-то похожее на уважение. Или на любопытство зоолога, который нашёл редкий экземпляр.

Он стоял напротив меня — слишком близко, слишком опасно. Я чувствовала его запах. Не парфюм, нет. Что-то другое — дым, старые книги, металл и, может быть, едва уловимый аромат цветов. Фиалок? Я не могла понять.

— Но не убиваете… — я нахмурилась, пытаясь просчитать его ход. — Пьеро и Арлекино настолько расстарались ради меня?

— Хм? О чем речь, мышка?

— Буквально два дня назад эти два прекрасных… существа, уж извините за грубость — я не знаю, кто вы по существу, буквально ссылали меня в бомбоубежище после некоторых моих открытий о природе цирка и… о вас, — я говорила быстро, не давая страху взять верх. — Никто не хочет свидетеля, я понимаю. Но раз не убили сразу… что-то хочешь взамен?

Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле, и я молилась, чтобы он не услышал этот бешеный ритм. Шут молчал. Смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом шагнул так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Его улыбка вернулась — та самая, опасная, но теперь в ней появилось что-то ещё.

— Я лишь усыплю тебя, — сказал он медленно, почти ласково. — Унесу в мир сновидений. А после ты проснешься и никогда ничего не вспомнишь. Идеальная возможность начать жизнь с нового листа, неправда ли?

Его пальцы — длинные, бледные, с когтями, которые могли разорвать меня в клочья — зависли в воздухе, не касаясь.
Я смотрела на них и думала: «Сейчас. Сейчас он дотронется, и я потеряю себя. Воспоминания исчезнут, и я стану пустой. Но живой».
Почему-то эта мысль не утешала.

— Отпустите Кэрол, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Шут замер. Почувствовала, как в воздухе что-то изменилось. Напряжение стало почти физическим. Я сжала кулаки, заставляя себя продолжать.

— Раз вы главный, то вам такое под силу. Взамен… — я сглотнула. — Взамен заберите меня. Мыслящий человек всяко лучше ваших болванчиков.

«Безумие, — пронеслось в голове. — Ты предлагаешь монстру себя в обмен на чужую жизнь. Ты торгуешь собой, как последняя дура».

Но я не могла остановиться. Потому что была ещё одна причина. Та, о которой я не сказала вслух. Пьеро и Арлекин. Они будут страдать, если я исчезну. Они привязались ко мне, и эта привязанность — больная, уродливая, безнадёжная — стала для них чем-то вроде якоря. А якорь нужно срезать. Постепенно. Так, чтобы они не заметили, как я становлюсь им безразлична.
Или так, чтобы они сами захотели меня отпустить.
Шут смотрел на меня. Его фиолетовые глаза блестели в полумраке, и я чувствовала, как его взгляд сканирует меня, проникает под кожу, читает мысли, которые я ещё не успела облечь в слова.

— Аха-ха, мышонок, твоя мелкая тушка пойдёт лишь мне на корм, — шепчет Шут в ухо. — Или же тебя привлекают Пьеро и Арлекин? Думаю, спать с ними будет ой как неприятно.

— Пьеро не оставит меня, — утверждение. Абсолютная вера в того, кто без колебаний убил человека. — И он будет возвращаться ко мне раз за разом… Пойдет ли это на пользу цирку?

Шут задумчиво наклоняет голову.

— А там где Пьеро… Там будет и Арлекино, — продолжаю, сжимая волю в кулак. Он должен знать это, понимать, — даже если сотрешь память, даже если вы уедете сегодня же… Уверен ли ты, что сможешь удержать их на поводке?

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — прохладное, с нотками того же металлического привкуса, что и весь цирк. Его пальцы коснулись моих волос, наматывая прядь на палец. Я замерла. Внутри всё кричало «беги», но ноги не слушались.

— Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Хочешь поиграть в героиню любовной драмы?

— Они… они тоже мне дороги, — выдохнула я, и в голосе впервые прорвалось что-то живое, невыдуманное. — Я не настолько наивная, чтобы верить в счастливый конец наших отношений. Лучше… лучше пусть они наиграются в свои игры и отпустят меня и мою жизнь сами.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как колотится сердце.

— И Кэрол… Она хороший человек, правда. И её ждут дома.

Шут молчал. Его палец продолжал накручивать мой локон, и это прикосновение было одновременно пугающим и… странно успокаивающим? Будто он проверял, настоящая ли я. Живая ли.

— Хм, что ж, — наконец произнёс он, и я выдохнула. — Ну и зачем же ты мне такая сдалась?

В его голосе не было насмешки. Был холодный, цирковой, профессиональный расчёт. И ещё что-то — тень интереса, который он не спешил показывать.

— Ох, на этот вопрос я готова ответить, — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Минутку, сэр.

Я вывернулась из его пальцев — он позволил, даже не удерживал — и бросилась к комоду. Пальцы дрожали, когда я вырывала ящик, роясь в содержимом. «Где, где, где…» Сзади стояла тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий. Он, наверное, думал, как лучше разрезать моё горло. Или смеялся надо мной. Но когда я обернулась с папкой в руках, он не двигался. Просто ждал.

— У меня есть… высшее образование в сфере истории искусства и прохождение нескольких курсов по живописи, — я сунула ему документы, почти касаясь его груди. — А это прохождение обучения бухгалтера. Год моей жизни на эту тягомотину не прошёл зря.

Я вручила ему вторую книжечку и замерла. Смотрела на его лицо, пытаясь угадать реакцию. Шут взял документы. Посмотрел на них. Потом перевёл взгляд на меня.
И засмеялся.
Негромко, почти про себя, но в этом смехе не было злобы. Было удивление. И что-то ещё — то самое, что заставило Пьеро и Арлекина рисковать своими шеями.

— Хорошо-хорошо, — сказал он, и его улыбка стала почти человеческой. — Я тебя принимаю, мышонок. Завтра в десять у моего шатра. Прошу не опаздывать.

Он слабо стукнул меня по лбу книжками, и это было так неожиданно, так по-дурацки обыденно, что я опешила. Шут развернулся, вальяжно, как на сцене, направился к балкону.

— Шут, — окликнула я. Он замер, не оборачиваясь. — А если я… не приду?

Он обернулся. В темноте его фиолетовые глаза светились — или мне только казалось? — и улыбка стала прежней, хищной.

— Придёшь, мышка, — сказал он тихо. — Ты слишком умная, чтобы сбегать. И слишком глупая, чтобы не попробовать.

Он шагнул в темноту и растаял, будто его и не было.
Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках пустой комод, и чувствовала, как по лицу текут слёзы. Или это был смех? Я не могла различить.
Потому что я только что заключила сделку с монстром. Потому что я осталась жива. Потому что завтра в десять утра у меня будет новое место работы, которое пахнет кровью и смертью, но где мне, кажется, были рады.

«Ты влипла, — подумала я, сползая по стенке комода на пол. — Влипла по самые уши».

Колокольчики вдалеке прозвенели в последний раз — или мне показалось.
Я сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в тёмный проём балкона. Внутри было пусто и странно легко. Будто я сбросила груз, который тащила на себе все эти дни.
Завтра в десять утра — новая жизнь.
Или конец старой.
Но почему-то оба варианта перестали меня пугать.

Я не спала почти всю ночь.
Я посмотрела на часы. Половина второго ночи.

«Какой смысл ложиться? — подумала я. — Всё равно не усну».

Но организм решил иначе. Или просто сдался после недель напряжения. Я отключилась прямо на полу, подтянув колени к груди, и проснулась от того, что за окном уже вовсю светило солнце.

Восемь утра.
Я вскочила, как ошпаренная. Голова кружилась, во рту пересохло, но внутри горело странное, почти лихорадочное возбуждение.

«Ты идёшь на собеседование к монстрам, — сказала я себе, заваривая крепкий чай трясущимися руками. — К монстрам, которые едят людей. И ты хочешь произвести на них впечатление».

Я надела то, что было самым опрятным — чёрные брюки, белую блузку, туфли на низком каблуке. Волосы собрала в пучок, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало. Бледная, с синяками под глазами, губы искусанные в кровь. Я выглядела как мышь, которую загнали в угол.

«Хотя, — усмехнулась я своему отражению, — это, наверное, и есть мышь. Так что роль подходит».

В половине десятого я уже была у ворот цирка.
Я ожидала увидеть пустую площадь, закрытые шатры и, может быть, одного-двух сонных артистов, которые пьют кофе перед началом дня.
Вместо этого меня встретили двое.
Пьеро стоял у входа в фиолетовый шатёр, сжимая в руках… огромный букет. Нет, не букет. Бумажные розы. Десятки бумажных роз, скрученных так искусно, что издалека их можно было принять за настоящие. Его белая маска была надета безупречно, но даже сквозь грим я видела, что он улыбается.

Арлекин сидел на ящике рядом, положив ногу на ногу, но как только увидел меня, подошёл, забрал мои сумки. Я замерла на месте.

— Что… — начала я, но Пьеро бросился ко мне вслед за ним быстрее, чем я успела моргнуть.

— Миледи! Вы пришли! — его голос звенел таким счастьем, будто я не на работу пришла, а с того света вернулась. Он сунул мне в руки бумажную розу — хрупкую, невесомую, невероятно красивую. — Это вам. Я сделал её сам. Ночью. Специально для вашего первого дня.

Я смотрела на цветок, потом на Пьеро, потом на Арлекина, который наблюдал за этой сценой с ленивой, но почему-то не злой усмешкой.

— Вы… вы не должны были, — выдавила я.

— Должны, — отрезал Пьеро. — Вы достойны цветов каждый день, миледи.

Арлекин лишь хмыкнул, перехватывая сумки поудобнее.

— Помогу донести, — сказал он, улыбаясь с таким видом, будто забрал не мои вещи, а государственную тайну. — Шут сказал, что ты переезжаешь в его шатёр. Мы решили облегчить тебе ношу.

— Вы… решили? — переспросила я, подозрительно глядя на него.

— Я решил, — поправился Арлекин, и в его глазах блеснул знакомый, колючий огонёк. — Пьеро просто несёт цветы и мешается под ногами.

Пьеро обиженно надул губы, но промолчал.

— Спасибо, — сказала я тихо. Потом громче, чтобы оба услышали: — Спасибо вам обоим.

Пьеро просиял. Арлекин отвернулся, поправил воротник, и я готова была поклясться, что на его щеках проступил румянец — или мне просто показалось.

— Мне стоило забрать тебя сразу, чтобы ты не успела соблазнить моих работников по пути сюда, — раздался голос от входа в фиолетовый шатёр.

Я обернулась. Шут стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с той самой улыбкой — насмешливой, опасной и почему-то до боли знакомой. Будто я знала её всю жизнь.

— Ну что ты, дорогой директор, — не растерялся Арлекин. — Это лишь дружеское приветствие новичка в нашем дружном коллективе. Мы лишь хотим быть уверены, что для мисс будут созданы лучшие условия…

— Не беспокойся, ужин уже определён и изменениям не подлежит, — отрезал Шут, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

«Ужин», — повторила я про себя. — «Он говорит об ужине. Об их ужине, где главное блюдо — человек?».

Но я не спросила. Вместо этого я выдохнула — медленно, глубоко — и почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Потому что это был просто разговор. Потому что это Шут, который смотрит на меня так, будто проверяет, сломаюсь я или нет.

«Не сломаюсь», — пообещала я себе.

— И жить наша Мышка будет в моём шатре на первое время, — продолжал Шут, и в его голосе не было места для споров. — Поэтому прошу артистов удалиться. Живее.

Пьеро открыл рот, чтобы возразить, но Арлекин положил руку ему на плечо и мягко, но настойчиво потянул назад.

— Мы ещё увидимся, миледи, — сказал красный клоун, и в его глазах была такая тоска, будто меня ссылали в ссылку, а не просто переводили в другой шатёр.

— Увидимся, — ответила я, сжимая бумажную розу в руке.

Пьеро кивнул, развернулся и пошёл прочь. Арлекин задержался на секунду, посмотрел на меня странно — изучающе, будто видел впервые.

— Удачи, Мышь, — сказал он коротко и исчез за углом шатра.

Я осталась одна напротив Шута.

— Что насчёт…? — начала я, имея в виду Кэрол. Подругу. Ту, ради кого я заключила эту сделку.

Шут развернулся и жестом пригласил меня войти — театральным, широким, как будто он открывал не полог шатра, а двери в другой мир.

— Твоя подружка уже в больнице в объятиях родителей, — сказал он, не оборачиваясь. — Скоро она придёт в себя.

Я замерла на пороге.

— Вы… вы её отпустили?

— Я сдержал слово, мышонок, — в голосе Шута прозвучала лёгкая обида, словно я усомнилась в его порядочности. Словно у существа, которое ест людей, может быть порядочность. — Что, не веришь?

Я не ответила. Просто шагнула в темноту шатра. Внутри пахло старыми книгами, пылью, воском и ещё чем-то неуловимым — фиалками? Теми самыми, которые я почувствовала на его одежде прошлой ночью. В полумраке горела одна лампа, освещая стол, заваленный бумагами, и книжный шкаф, уходящий под самый потолок.

— Здесь ты будешь жить, — сказал Шут, обводя рукой пространство. — Моя комната — за той дверью. Твоя — вот здесь, — он указал на соседний вход, тоже затянутый тканью. — Условия спартанские, но лучше, чем на улице.

Я прошла внутрь, оглядываясь. Комната была маленькой — кровать, тумбочка, вешалка. Но чисто. И тихо. И почему-то… безопасно.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что ещё можно сказать человеку, который сначала угрожал меня убить, а теперь выделил мне комнату в своём доме.

Шут наклонил голову. Его улыбка стала мягче, почти задумчивой.

— Ты будешь работать, Мышка. С утра до ночи. Спрашивать не буду — ты сама знаешь, где нужна помощь. А если я что-то потребую — делаешь без вопросов. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— И ещё, — он шагнул ко мне, и я невольно напряглась. — Не вздумай сбегать. Это обидит меня. А ты не хочешь знать, что бывает, когда меня обижают.

Он улыбнулся — широко, обнажив клыки — и вышел, оставив меня одну в новой комнате. Я стояла посреди незнакомого пространства, сжимая в руках чемодан и бумажную розу. В голове было пусто. И странно спокойно.

«Ты в цирке, — сказала я себе. — В цирке монстров. Ты их бухгалтер, швея, уборщица и, кажется, живая игрушка. И только что твой босс сказал, что не хочет тебя убивать. Пока не хочет».

Я села на кровать, не разбирая вещей. Потом легла, уставилась в потолок и тихо рассмеялась.

— Святая простота, — прошептала я. — Во что я ввязалась?

Ответа не было. Только колокольчики за стеной тихонько звякнули — Шут, наверное, снова взялся за свои бумаги. Я закрыла глаза и позволила себе минуту тишины.

Первые три дня я жила в режиме «не дёргайся — съедят».
Я вставала раньше всех, пила чай в полной тишине в своей комнате — Шут ещё не просыпался, или делал вид, что не просыпается — и шла наводить порядок в шатрах. Сначала у Доктора — он был самый беспокойный, вечно что-то ронял и оставлял следы, которые лучше было не разбирать по составу. Потом у Билетёра, там было чисто, но требовалась организация бумаг, а я, слава богу, умела работать с документами. Потом — к Пьеро и Арлекину, где меня всегда ждали с таким нетерпением, будто я заходила не на уборку, а на оглашение приговора.

— Миледи, вы позволите помочь вам? — Пьеро крутился вокруг меня, как красный мотылёк, пытаясь забрать веник, тряпку, швабру — что угодно, лишь бы прикоснуться, лишь бы быть рядом.

— Пьеро, отойди, ты мешаешь, — рявкал обычно Арлекин, который сам пять минут назад пытался подать мне табуретку. — Дай леди сделать свою работу.

— Ты сам мешаешь!

— А вот это ты сейчас кому сказал, красная ты…

— Мальчики, — я вздыхала, стоя с мокрой тряпкой в руках и глядя на двух огромных клоунов, которые готовы были сцепиться из-за права подать мне ведро. — Вы оба прекрасны. И оба мешаете. Идите работайте, у вас представление через два часа.

Пьеро вздыхал, Арлекин фыркал, но они уходили. И я оставалась одна, вытирала пол и думала о том, как странно устроена жизнь.

Ровно неделю назад я ботинки со страху сжимала, когда эти двое приходили на балкон. А теперь я командую ими, как нашкодившими щенками.

«Ты либо привыкаешь ко всему, — подумала я, выжимая тряпку. — Либо сходишь с ума. Похоже, я выбрала первый вариант».

Билетёр не доверял мне первые три дня. Я чувствовала его взгляд — изучающий, холодный, взвешивающий. Когда я заходила в его шатёр, он замирал, поправлял свои белые перчатки и смотрел так, будто я в любой момент могла выхватить из-за пазухи ножницы и начать резать полотно шатра.

Я его понимала. Я была чужой. Я была человеком. Я была угрозой.
Поэтому четвёртого дня я не стала ждать, пока он заговорит первым.

— Дайте мне отчётность за прошлый месяц, — сказала я, войдя в его шатёр и сразу направившись к столу.

Билетёр замер.

— Что простите?

— Отчётность, — повторила я. — Я разбираюсь в цифрах. И если вы боитесь, что я что-то испорчу — проверяйте после меня. Просто… — я запнулась, подбирая слова. — Не стойте надо мной, пока я работаю. У меня от этого руки трясутся.

Билетёр молчал долго. Так долго, что я уже решила — сейчас он выставит меня вон, и Шут будет недоволен.
Но вместо этого он снял с полки стопку папок и аккуратно положил их на стол.

— Проверять буду, — сказал он сухо. — Ошибки не прощаю.

— Договорились, — кивнула я, и внутри меня разлилось странное, почти ликующее тепло.

Он сказал «да». Первый раз кто-то из них сказал «да» не из жалости и не из привязанности. А из уважения к тому, что я умею.
С того дня Билетёр стал относиться ко мне иначе. Он всё ещё смотрел с подозрением, но теперь в его взгляде появилось что-то похожее на… одобрение? Или, по крайней мере, на принятие.

— Образование действительно решает, — буркнул он однажды, когда я за час разобрала то, что он мучил неделю.

Я улыбнулась ему в спину и ничего не ответила.

Доктора я боялась дольше всех.
Не потому, что он был страшный — хотя ростом он был под три метра, и его лапищи могли раздавить меня одним движением. А потому что он молчал. Доктор не говорил лишнего. Он смотрел, слушал и, казалось, запоминал каждое моё слово, каждый жест, каждую случайную улыбку.

— Вам не нужна помощь? — спросила я в первый раз, зайдя в его шатёр.

Он покачал головой.

— А может, что-то принести? Поправить?

Снова молчание.

— Тогда я пойду….

Но не ушла. Мой взгляд зацепился за его спину

— Ваш костюм…

Он обернулся. Я смотрела на его плечи, где ткань трещала по швам.

— Костюм вам жмёт, — сказала я. — Рукава коротки. Я могу перешить. Хотите?

Он опешил, но коротко кивнул. Было заметно, что ему… Было приятно моё внимание?

— Буду благодарен.

— Тогда сниму мерки, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Приду завтра с сантиметром.

Доктор снова кивнул, и на его губах — впервые за всё время — мелькнула тень улыбки.
С того дня я приходила к нему каждый вечер. Сначала — чтобы подогнать костюм. Потом — чтобы просто посидеть в тишине. Доктор умел молчать так, что это молчание не давило, а лечило. Как тёплый плед в холодную ночь.

— Хорошо ты шьёшь, — сказал он однажды, разглядывая новый шов.

Сердце моё пропустило удар. Комплимент от существа, которое ест людей, почему-то значил больше, чем все предыдущие похвалы от начальников-человеков.

— Спасибо, Док, — ответила я, и прозвище вырвалось само собой.

Он не возражал. Только улыбнулся краем губ и отвернулся к своим колбам.

Дома же — я уже называла шатёр Шута домом, и это пугало меня больше всего — вечера проходили одинаково.
Шут сидел за столом, перебирая бумаги или читая. Я сидела в соседней комнате — или рядом с ним, если он разрешал, — и тоже читала. Или шила. Или просто смотрела в одну точку, думая о своём.
В одну из таких ночей я не выдержала.

— Почему ты читаешь? — спросила я, выглядывая из-за косяка его комнаты.

Шут поднял голову. В его руках была потрёпанная книга — Гёте, кажется, я узнала переплёт.

— Давать представления тем, кого не понимаешь, — сказал он медленно, — всё равно что кричать глухонемому.

Я замерла. Он не отрывался от книги, но я чувствовала, что он говорит со мной.

— Поэтому хоть кто-то из цирка должен иметь представление о человечестве в целом, — продолжал он. — Это моя работа, мышонок.

«Моя работа».
Он изучал людей. Читал об их чувствах, мыслях, страхах. Чтобы лучше их разыгрывать? Чтобы легче убивать? Или чтобы понять нас — таких хрупких, глупых, недолговечных?

— То есть вы совсем-совсем не люди? — спросила я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела.

Шут закрыл книгу. Посмотрел на меня поверх переплёта — и его улыбка стала такой холодной, что я похолодела.

— А здесь тебе стоит прикрыть свой очаровательный ротик, — сказал он мягко, почти ласково. — Тебе лучше подготовиться к ужину, Мышка.

Я сглотнула. Поняла, что ляпнула лишнее.

«Они не люди, — стучало в голове. — Совсем-совсем не люди. Они монстры. И ты забыла об этом, потому что они ведут себя с тобой как люди. Ошибка».

Я понадеялась, что речь идёт об обычной трапезе — может, мы поужинаем вместе, может, он закажет что-то из города, может, Пьеро что-то приготовил наивкуснейшее, как всегда. Как же я ошибалась.

Шут пришёл за мной сам. Встал в дверях моей комнаты в своём фиолетовом костюме — таком же, как всегда, но почему-то сегодня он казался темнее. Или это просто тени от лампы так падали.

— Идём, — сказал он, протягивая руку.

Я не взяла её. Что-то меня остановило. Инстинкт, который спал последние недели, вдруг проснулся и забил тревогу.

— Куда?

— На ужин, мышка. Я же предупреждал.

Он улыбался — привычной, опасной улыбкой. Но в ней не было злобы. Было любопытство. Он хотел посмотреть, что я буду делать. Сломаюсь? Заору? Убегу?
Я не сломалась. И не заорала. Просто пошла за ним.
Запах ударил в нос ещё на подходе.
Железо. Тёплое, свежее железо. И ещё что-то — сладковатое, тошнотворное. Я замедлила шаг, но Шут положил руку мне на плечо — не толкнул, не подтолкнул, просто придержал. Чтобы я не убежала. Или чтобы я не упала.

— Не спеши, — шепнул он мне на ухо. — Это зрелище стоит того.

Мы вошли.

Я ожидала увидеть стол, накрытый для ужина. Приборы, салфетки, может быть, цветы. Вместо этого я увидела тела. Их было несколько — три, четыре, я сбилась со счёта. Они валялись в углу, как сломанные манекены. Ростовые куклы с пустыми глазами, только вот у кукол не бывает вскрытых животов и разорванных грудных клеток.
Внутренности были разложены по тарелкам. Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Чьи-то лёгкие — или это была печень? — аккуратно выложенные на блюде, будто дорогое мясо. Чьи-то рёбра, обглоданные так чисто, что они блестели в свете ламп.
Все присутствующие уже приступили к трапезе.

Арлекин сидел с вилкой в руке, облизывая прибор досуха. Его длинный раздвоенный язык — я видела его впервые так близко — скользил по металлу, счищая последние капли крови. Пьеро оторвался от своей тарелки, когда я вошла, и его маска была красной. Только сейчас я поняла, что это не краска. Доктор держал в огромных руках что-то мясистое — человеческое бедро на кости, — и откусывал от него с таким видом, будто это была куриная ножка. Даже Билетёр, обычно безупречный, поправлял свои белые перчатки, на которых теперь виднелись бурые разводы.
А под потолком — я подняла голову, и ноги мои подкосились — висели тушки. Завёрнутые в ткань, подвешенные за ноги. Заготовки. Как окорока в коптильне.

— Простите за задержку, — раздался голос Шута у меня за спиной. — Я ждал нашего специального гостя.

И все замерли.
Арлекин выронил вилку. Она упала с глухим стуком, и в тишине этот звук показался мне выстрелом. Он медленно, очень медленно повернул голову к выходу.

И увидел меня.
Я стояла за плечом Шута, вцепившись в его рукав — когда я успела это сделать? — и смотрела на картину, которую никогда не смогу забыть.
Клоунские маски, перемазанные кровью и кишками. Пальцы, которые держали человеческие кости так же естественно, как другие люди держат хлеб. Жидкая кровь, засыхающая на столах, на руках, на подбородках.
Меня вырвало бы, если бы в желудке хоть что-то было. Но я не ела с утра — нервничала. И теперь пустой желудок сжался в спазме, и я закашлялась, прижимая ладонь ко рту.
Доктор первым отложил свою порцию.

— Шут, — сказал он ровно, но я услышала в его голосе неодобрение. — Это уже слишком.

Он наспех вытер руки от крови — и стало только хуже. Его пальцы впитали её, окрашивая запястья в тёмно-красный.

— Мог бы хотя бы предупредить, — буркнул Билетёр. Но от ужина не отказался. Он сидел на своём месте, и только его белые перчатки выдали, что он тоже чувствует неловкость.

— Это подло! — вскочил Арлекин. Его глаза метали молнии, зелёные зрачки сузились в щёлочки. — Ты обещал…

— Вот именно! — поддержал Пьеро, выпуская когти. — Мы же договаривались!

Шут не обратил на них внимания. Он смотрел на меня.

— Если она хочет остаться, — сказал он, и его голос звучал так спокойно, будто мы обсуждали погоду, — то должна видеть всё своими глазами. Ты же не против разделить с нами трапезу, мышка?

Он улыбнулся. А я почувствовала, как мир заваливается набок.
Мелькнула последняя мысль — странная, нелепая, абсурдная: «Не разводите грязь, серьёзно… Их же потом оттирать…»

А потом пол стремительно приблизился к моему лицу.

Я очнулась в своей кровати.
В комнате было тихо, только стрекот кузнечиков за стеной шатра. Я лежала, глядя в потолок, и не могла понять — то, что я видела, было сном? Кошмаром? Провокацией?
Потом я пошевелила рукой и почувствовала, как запястье саднит. Посмотрела — маленькие царапины. Я вцепилась в чью-то руку так сильно, что ногти оставили следы. На себе? На Шуте? Я не помнила.

«Они едят людей, — сказала я себе. Спокойно, будто повторяла таблицу умножения. — Они всегда их ели. И будут есть. И ты это знала. С первой ночи. С того момента, как увидела Пьеро над телом».

Я знала. Но знать и увидеть воочию — это разные вещи.

— Моя Леди… Вы уже проснулись? — внезапно прозвучал надломленный голос Пьеро. Казалось, он проплакал часами перед тем как подойти к ней. — Могу ли я зайти?

Я хотела сказать «нет». Хотела забиться в угол и не выпускать никого. Но вместо этого вспомнила о своем внешнем виде и запутанных волосах.

— Ох, конечно-конечно, секунду, — я кидаюсь к своей тумбочке, пытаясь найти расческу. — Если нужна какая-то помощь, то подожди снаружи, мне нужно привести себя в порядок…

Но по ту сторону молчат. Красный клоун словно статуя застыл, не смея пошевелится. Да что это с ним?

— Пьеро, не молчи так, мне не уютно. Или твоей запрет теперь действует и со мной?

— Нет-нет, что ты, моя леди! Я лишь… Я лишь… — и на этот раз вместо тишины я услышала всхлипы. Тихие, но с надрывом. Будто у бедолаги началась истерика.

Я выбегаю наружу, буквально врезаясь в широкую грудь клоуна. И подняв голову, становилось очевидно, что огромный клоун-людоед ревёт как дитя.

— Ну что ты, что произошло? — Было безумно жалко красного великана, что сжимал меня в медвежьих объятиях, — я здесь, видишь? Если переживаешь об ужине, то я не хотела… Не хотела портить аппетит, честно. Шут лишь хотел подшутить надо мной, ты же знаешь.

Это была ложь. И мы оба это знали. Но Пьеро кивнул, всхлипнул и уткнулся носом в моё плечо.

А потом пришёл Шут.

— Я сказал никому не приближаться к моей палатке в течение этого дня, — раздался его сладкий, но ледяной голос за спиной Пьеро. — Пьеро, приводи себя в порядок и займись наконец делом. А ты, — я почувствовала его взгляд на своей спине. — Возвращайся в палатку. Сейчас же.

Пьеро отстранился, выпрямился. Я видела, как в его глазах вспыхнула ярость — он хотел что-то сказать, может быть, даже броситься на Шута. Но красный клоун только сжал кулаки так, что хрустнули костяшки, и прошёл мимо, не оглядываясь.

Я тоже ретировалась внутрь. Села на кровать, обхватила колени и уставилась в одну точку. Дверь в комнату Шута — или просто проход, разделённый тканью? — оставалась открытой. Я слышала, как он ходит, как перекладывает бумаги, как иногда останавливается.

«Сейчас войдёт, — думала я. — Скажет что-нибудь едкое. Или добьёт. Или…»
Он не вошёл.
Что ж, бежать нет смысла, да и если бы и стали убивать, то убили бы на месте. А значит может чем-то себя занять. Например книгами. Давно к ним присматривалась, узнавая в книжном шкафу то, что сама не раз читала во время учебы и перед поступлением. Сейчас есть возможность вспомнить былое и окунуться в мир безобразно правильного и полезного чтения среди жуткого и кровавого цирка монстров-людоедов.

Вечером того же дня я сидела в своей комнате с книгой — Юнг, «Психологические типы», я перечитывала её в третий раз. Не потому что не могла запомнить, а потому что хотела думать о чём-то другом. О схемах, о классификациях, о том, как одна теория противоречит другой.

Всё что угодно, лишь бы не вспоминать тот стол.

Шут вошёл без стука. Он всегда входил без стука — это был его шатёр, его комната, его пространство. Я перестала обращать на это внимание.

— Почему ты всё ещё здесь? — спросил он.

Я подняла голову. Он стоял надо мной — высокий, фиолетовый, опасный. В его глазах не было привычной насмешки. Было что-то другое. Непонимание. И злость. Злость на то, что он не может меня раскусить.

— Потому что у нас трудовые отношения, — ответила я, откладывая книгу. — И хороший работник не сбегает с места работы.

Я не успела моргнуть.
Шут оказался рядом — резко, нечеловечески быстро. Его рука схватила меня за запястья, сжала, прижала к кровати. Я оказалась на спине, а он нависал надо мной, и в его фиолетовых глазах горело что-то первобытное.

— Почему ты не сбежала? — прорычал он.

Когти впились в мою кожу. Я почувствовала, как по запястью потекла тёплая струйка — кровь. Моя кровь.

Испугалась ли я? Да. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Но внутри — глубоко, там, где живёт самое глупое упрямство — теплилась злость.

— Я здесь работаю, — прошипела я, глядя ему в глаза. — Как мы и договаривались.

— Идиотка, — его лицо приблизилось, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Такой слабой ложью ты себе жизнь только укорачиваешь.

— Да не вру я! — я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но куда там. Его пальцы держали мёртвой хваткой. — Плевать, чем вы там питаетесь, ироды! Не меня — и на том спасибо!

— Мы жрём твоих сородичей, — прошипел он, и его клыки блеснули совсем близко от моей шеи. — Неужели ничего не почувствовала?

Он проверял меня. Выталкивал на эмоции. Хотел, чтобы я закричала, заплакала, призналась, что ненавижу их всех и мечтаю сжечь цирк дотла.

Я не дала ему этого удовольствия.

— Почувствовала! — я кричала — да, кричала, потому что не могла говорить тихо, когда меня прижимают к кровати когтистыми лапами. — Почувствовала, как жалко этих людей! Мне действительно неприятно смотреть на чужую смерть, как и всем существам в здравом уме! Но самое главное! — я дёрнулась ещё раз, пытаясь отодвинуться хотя бы на миллиметр. — Купите вы себе хирургическую пилу, да хоть скальпели! Невозможно же такие куски жевать, право слово! И кровищи столько, что я сочувствую тому, кто это всё оттирает!

Шут замер. Всё его тело — напряжённое, готовое к атаке — вдруг остановилось. Когти перестали впиваться. Я замерла тоже. Сердце колотилось так сильно, что, кажется, он мог его слышать.

Одна секунда. Вторая. А потом он выдохнул.

И засмеялся.
Тихо, с хрипотцой, а потом громче — и этот смех разрывал тишину шатра, отражался от тканевых стен, звенел колокольчиками на его шляпе. Шут откинулся назад, упал рядом со мной на кровать, прикрывая рот рукой, и смеялся так, будто я рассказала самую смешную шутку в его долгой жизни.

— Пха-ха-ха-ха! Ты безумна! — простонал он сквозь смех. — Просто умалишённая мышка! Неужели все люди этого времени сошли с ума?

Я села на кровати, потирая запястья. На коже остались красные полосы и несколько капель крови. Я вытерла их о полотенце.

— Была рада развеселить твою надменную персону…

— Ты себя слышишь? — он повернул голову ко мне, и в его глазах всё ещё плясали искры смеха. — Это абсолютно не логично и… как вы говорите? Бесчеловечно?

— Ну что мне ещё сделать, чтобы ты перестал меня донимать своими ярлыками? — я почувствовала, как внутри закипает злость. На него. На себя. На то, что я всё ещё здесь. — Попыталась бы сбежать — смерть. Не убегаю — тоже смерть. Что тебе от меня надо?

Шут перестал смеяться. Сел, поправил воротник, и его лицо приняло прежнее выражение — насмешливое, опасное, но теперь в нём было что-то новое. Любопытство. И… уважение?

— Правду, мышонок, — сказал он. — Свою грязную человеческую правду. Поверь, твоя смерть неминуема. В моих руках или в чужих — разницы особо никакой.

Я вздохнула.

— Просто не хочешь признавать, что твой план с «шикарным» ужином, который больше похож на пир во время чумы, пошёл не так, как ты того хотел.

Шут прищурился.

— Ты же можешь залезть мне в голову, — продолжила я, чувствуя, что терять мне всё равно нечего. — Зачем столь изощрённые способы?

Он наклонил голову. Колокольчики звякнули.

— Я поклялся не использовать гипноз, — сказал он тихо.

Я не поверила своим ушам.

— Тебя останавливают такие условности?

— Увы, но это так, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то почти человеческое. — Некоторые обещания… значат больше, чем удобство.

Я смотрела на него. На этого монстра, который только что держал меня когтями у горла, который кормил свою труппу человеческими внутренностями, который мог бы стереть мою память одним движением…
Но не делал этого.

— Тогда даю тебе своё согласие, — сказала я.

Шут замер.

— Разумеется, с условием, — добавила я быстро, не давая себе замолчать. — Ты не станешь меня превращать в дурака. Или как вы их называете. Моя ценность именно в том, что я могу позволить себе умственную деятельность.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала зарываться в подушку — не от страха, а от неловкости.

— Это была твоя инициатива, запомни, — сказал он наконец. Его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Тогда позволь мне заглянуть, что находится по ту сторону твоей души…

Он подвинулся ближе. Я почувствовала его запах — фиалки, старые книги, дым. Его пальцы коснулись моего виска.

— Стой-стой-стой, — выдохнула я, когда поняла, что он собирается делать. — Прямо сей…

Я не успела договорить.
Это было похоже на ныряние в ледяную воду. Один миг — я здесь, в своей комнате, чувствую его пальцы на виске, слышу звон колокольчиков. Следующий — я падаю. Нет, не падаю. Меня выворачивают наизнанку.

Я вижу свои мысли.
Они не похожи на картинки. Не похожи на слова. Они — как ощущения, как запахи, как музыка, которую слышишь всем телом. И кто-то другой слышит её вместе со мной.

Шут был везде. Он скользил по моим воспоминаниям, как нож по маслу, и я чувствовала каждое его прикосновение к тому, что было спрятано глубоко.

Вот я в цирке в первый раз — смотрю на Пьеро и думаю: «Какой грустный клоун»….

А потом — темнота. Та самая ночь. Тело на полу. Пьеро с виноватыми глазами. И странное, неправильное спокойствие.

«Ей не больно», — думаю я тогда. — «Она уже ничего не чувствует».

Шут скользит дальше. Я чувствую его любопытство — холодное, профессиональное. Как будто он разбирает меня на части, изучает каждый винтик.

Вот моя работа. Вот счёта, которые я свожу для Билетёра. Вот игла и нитки — я шью костюм для Доктора, и он говорит «хорошо ты шьёшь», и мне тепло от этих слов.
И вот я захожу в столовую.
Запах железа бьёт в нос, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Моё тело цепенеет. Я смотрю на тела в углу и не могу отвести взгляд.
Но даже в этот момент — в самый страшный момент моей жизни — мой мозг не отключается. Он спасает меня единственным способом, который знает.

«Почему они не используют ножи?» — думаю я. — «Когти рвут мясо, а не режут. Это негигиенично»

Вот я смотрю на Арлекина — на его длинный раздвоенный язык, который облизывает вилку. На Пьеро — на его маску, перемазанную кровью. На Доктора — на огромные руки, сжимающие человеческое бедро.

«Им нужны инструменты, — думаю я. — Разделочные инструменты. И хорошая вытяжка. И кто это всё будет оттирать? Бедный Билетёр…»

Вот я падаю в обморок. Последняя мысль перед темнотой: «Не разводите грязь, серьёзно…»

Шут выныривает из воспоминания. Я чувствую его растерянность — такое сильное, почти осязаемое удивление.

Я открыла глаза.
Надо мной нависал Шут. Его пальцы всё ещё лежали на моём виске, но он убрал их, как только понял, что я вернулась.

— Твою ж, Шут, — прохрипела я, хватаясь за голову. Внутри всё плыло. — Серьёзно, предупреждай нормально. Ощущение как после недельной пьянки…

Я не договорила. Потому что увидела его лицо. Шут не улыбался. Он смотрел на меня так, будто видел в первый раз. Будто я была чем-то, что не вписывалось ни в одну из его схем.

— Неужели ты совсем не испытываешь к нам ненависти? — спросил он. Голос его звучал тихо, почти растерянно. — Повторю ещё раз, если до тебя не доходит. Мы едим людей. Твоих невинных сородичей, которым просто не повезло зайти в цирк. Разве это не должно тебя волновать?

Я смотрела на него. На этого монстра, который только что прочитал мои мысли, мои страхи, мои глупые надежды. Который видел, как я цепенею от ужаса при виде тел.
Я должна была ненавидеть его. Должна была бояться. Должна была бежать.

Но я не умела ненавидеть тех, кого знала.

— Конечно, меня пугает ваша диета, — сказала я, и голос мой прозвучал устало, но ровно. — Пугает смерть человека, пусть и незнакомого. Но вы не убиваете «просто так». Вы хотите жить. Как медведь хочет жить и убивает более слабое животное, так и вы убиваете более слабых и уязвимых.

Я запнулась. Подбирала слова, которые он уже видел в моей голове, но которые я всё равно хотела сказать вслух.

— … Мы люди… в конце концов, мы для вас как собака для человека. — Я посмотрела на свои руки, на красные следы от его когтей. — Есть мыслительный процесс, чувства… но в крайнем случае мы не побоимся пойти на убийство. В некоторых странах едят собак. Это норма.

— Люди как собаки, говоришь… — повторил Шут. Он прикрыл глаза, и я не могла понять, что он чувствует. — Ладно.

Он встал с кровати. Поправил воротник, одёрнул камзол, и когда он снова посмотрел на меня, его лицо было прежним — насмешливым, спокойным, непроницаемым.

— Завтра сходи к Доктору, обработай руки, — сказал он. — И можешь приступать к своим обязанностям. А сейчас отдыхай.

Он вышел, и полог за ним колыхнулся.
Я осталась одна. Сидела на кровати, сжимая израненные запястья, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от страха. Не от боли. От облегчения. Он знал теперь всё. Мои страхи, моё отвращение, мою жалость. И он не убил меня. Не стёр память. Не вышвырнул за ворота. Он сказал «отдыхай». И это было больше, чем я заслуживала.

И с того дня что-то изменилось.
Шут больше не проверял меня — или проверял иначе. Его взгляд стал мягче, слова — реже. Иногда он подходил ко мне, смотрел долго, пристально, а потом уходил, ничего не сказав. Я не знала, что он ищет. Не знала, что он видит.
Но чувствовала — он перестал относиться ко мне как к угрозе.

И я перестала бояться.
Не сразу. Сначала я вздрагивала, когда он входил в комнату. Потом — только когда он подходил близко. Потом — перестала вздрагивать вовсе. Мы начали пить чай по вечерам. Сначала я делала это, чтобы занять руки — после ужина мне нужно было чем-то отвлечься от картинок, которые всплывали перед глазами. Потом — потому что Шут кивал, делая глоток, и говорил: «Почти не горчит».
Это была похвала. Я научилась её читать.

Иногда он читал вслух. Отрывки из книг — Гёте, Шиллер, иногда что-то современное, что я не узнавала. Голос у него был ровный, чуть насмешливый, и я слушала, как завораживающая, пока веки не начинали слипаться.

— Ты засыпаешь, Мышка, — говорил он.

— Нет, — отвечала я. И зевала.

Он усмехался и продолжал читать.

А когда я засыпала прямо в его комнате — в кресле, с книгой на коленях — он не будил меня. Я просыпалась утром в своей кровати, укрытая одеялом, и не знала, перенёс ли он меня сам или позвал кого-то.
Спрашивать боялась. Потому что если ответ будет «сам» — я не знала, что с этим делать.


Мы сидели вечерами в тишине — он за своим столом с бумагами, я в кресле с книгой или очередным костюмом для Доктора. Колокольчики на его шляпе иногда позвякивали, когда он поворачивал голову. И этот звук перестал меня пугать. Он стал… привычным. Домашним.
Именно в один из таких вечеров я решилась спросить.

— Шут, можно нескромный вопрос?

Он не поднял головы от договоров — очередной город, очередной переезд.

— Это касается уклонения налогов или смертей гостей позавчера?

— Нееет…

— Тогда я благосклонно позволяю спросить.

Я замялась. Слова не лезли из горла — слишком личные, слишком опасные. Снова принялась кусать губу. Шут, кажется, заметил — его взгляд на секунду задержался на моём лице, но он ничего не сказал.

— У Пьеро… — начала я и запнулась. — У Пьеро же была, так сказать, бывшая, да?

Клоун замер. Всего на мгновение. Потом продолжил читать, будто я спросила, какая сегодня погода.

— Это тебе сам Пьеро сказал?

— Нет, это лишь моё предположение. — Я вцепилась в подлокотники кресла. — Но я угадала, да?

Он хмыкнул. Коротко, почти небрежно. Но я знала этот звук — так он делал, когда я оказывалась права.

— И что с того?

Я откинулась на спинку, закрыла лицо ладонями. Внутри всё кипело — от усталости, от этих вечных недомолвок, от того, что я запуталась в собственных чувствах.

— А с того, что моя первоначальная цель наскучить твоим циркачам становится всё более несбыточной.

Шут отложил бумаги. Я чувствовала его взгляд, даже не видя.

— Я здесь только для того, чтобы у этих чудиков спали розовые очки, — продолжила я, глядя в потолок. — Чтобы им надоели эти бесполезные игры в отношения с человеком. И ты, как самый благоразумный и авторитетный, выпер бы меня из цирка. И мы разошлись бы как в море корабли…

— Но? — его голос был спокойным, но я слышала — он ждал.

— Но я сделала только хуже.

Я убрала ладони от лица и посмотрела на него. Прямо. Без страха.

— Не придуривайся, ты и сам понял. Вся эта затея была бессмысленной. Ты рассчитывал меня убить или оклеветать, как только я попыталась бы сбежать. А я не сбежала. И теперь ты сам понятия не имеешь, что делать. Правда же? Ну или смирился с новой рабочей силой…

Шут подпёр подбородок рукой. Его фиолетовые глаза смотрели на меня с любопытством — как на забавный экспонат.

— Ты можешь уйти. Я тебя не держу. - Он, очевидно, шутил, издевался.

— Ага. — Я скрестила руки на груди. — Чтобы два сумасшедших клоуна насильно меня вернули и посадили на цепь. Нет, спасибо, не надо.

Я вздохнула — тяжело, почти с надрывом.

— Остаётся только ждать. Может, реально я всем вам надоем. Или просто окажусь излишне аппетитной. Тут угадать сложно.

Шут тихо рассмеялся. Прикрыл глаза и покачал головой — так, будто я рассказала хорошую шутку.

— Какая же ты забавная, — сказал он почти ласково. — Хочешь что-то в качестве компенсации?

Я села ровно. Сердце пропустило удар — не от страха, от надежды.

— Телефон и доступ к онлайн-магазинам, — выпалила я, не веря, что он согласится. — И зарплату. Как и всем хорошим сотрудникам.

Он снова хмыкнул — снисходительно, по-директорски. Махнул рукой, будто отгонял муху.

— Ладно, Мышка. Сегодня, так уж быть, соглашусь на это.

Телефон мне выдали на следующий день. Дешёвый, без сим-карты, но с доступом к местному вайфаю — Шут заключил договор с провайдером ещё в прошлом городе — цирк, пусть и бродячий, должен был быть на связи.
Первую зарплату — смешную сумму по меркам обычного человека, но для меня огромную — я получила через неделю. И не потратила её на себя.
Я заказала целый набор мясника.
Ножи, секачи, пилы для костей, хирургические скальпели, разделочные доски из твёрдого дуба, фартуки из плотной кожи — всё, что нашла на специализированном сайте. Потратила почти всё до копейки.
Посылка пришла через три дня. Я вручила её Шуту лично — торжественно, как награду.
Он долго смотрел на коробку. Потом на меня. Потом открыл.
И захохотал.

— Что это?! — выдохнул он сквозь смех, вытаскивая секач для разделки туш.

— Это чтобы вы не месили грязь, — ответила я, стараясь держать лицо. — И не мучили бедного Билетёра. И вообще — цивилизованные монстры должны пользоваться инструментами.

Шут всё ещё смеялся. Колокольчики звенели, его плечи тряслись, а в глазах стояли слёзы — впервые я видела его таким.

— Ты… ты купила нам набор мясника, — прохрипел он. — Своей первой зарплатой. Мышка, ты официально безумнее нас всех.

— Главное, чтобы Доктору понравилось, — буркнула я, отворачиваясь, чтобы он не видел моей улыбки.

Шут вытер глаза. Посмотрел на меня — долго, странно, с каким-то новым выражением.

— Ему понравится, — сказал он тихо. — И мне, Мышка. Мне тоже.

Он убрал коробку в свой ящик. А вечером я слышала, как он показывает покупку Доктору, и их голоса — довольные, оживлённые — звучали за стеной до полуночи.

И в следующий вечер Шут сказал то, что я не ожидала.

Он сидел за столом, перечитывая какие-то бумаги — договоры на следующий город, кажется. Его палец водил по строчкам, и я заметила, как когти аккуратно, почти нежно, касаются бумаги.

— Твой чай, босс, — сказала я, ставя кружку рядом.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Потом — на кружку. Потом снова на меня.

— Знаешь, Мышка, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, привычная, колкая нотка. — Я уже начинаю привыкать к тому, что ты постоянно торчишь под ногами.

Я замерла.

— Это… комплимент?

— Это констатация факта, — он сделал глоток чая и поморщился — слишком горячий. — Ты как ручная мышь. Выпустишь на волю — сама же вернёшься, потому что в клетке кормят.

Я фыркнула.

— Я не ручная.

— Ручная, — повторил он, и в его глазах блеснул знакомый, опасный огонёк. — Но я не жалуюсь. С ручной мыши больше пользы, чем от дикой. И пахнет от неё приятнее.

— Ты сравнил меня с животным?

— А ты разве нет? — он наклонил голову, и колокольчики на шляпе тихо звякнули. — Я же для тебя — монстр. Так какая разница, кто из нас кого приручил?

Я хотела возразить. Открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Я называла их про себя монстрами. Людоедами. Чудовищами. И только иногда — по вечерам, когда Шут читал вслух или Пьеро приносил цветы — я забывала об этом. И думала о них как о… как о…

— Одна мы с тобой семья, — сказал Шут, и я вздрогнула, потому что он произнёс это вслух. А потом рассмеялся — тихо, с хрипотцой. — Шучу, Мышка. Не делай такое лицо. Я не настолько сентиментален.

Я выдохнула. Не поняла — от облегчения или от разочарования.

— Но если ты сбежишь, — продолжил он, уже серьёзнее, — я буду зол. Хорошего бухгалтера днём с огнём не сыщешь.

— Я никуда не сбегу, — сказала я.

— Знаю, — он откинулся на спинку стула, и его улыбка стала мягче. — Потому что ты глупая. И привыкла. Как и я.

Он взял чашку, сделал ещё глоток и вернулся к бумагам.
А я стояла посреди его комнаты, сжимая пустой поднос, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

«Привык, — подумала я. — Он сказал «привык».

И это было страшнее любых угроз.

А ещё через какое-то время Шут заметил мои губы.
Я сидела за документами — теперь уже в его комнате, на стуле напротив, — и машинально обкусывала сухую кожу. Привычка, от которой я не могла избавиться, особенно когда нервничала. А в цирке я нервничала всегда. Даже когда казалось, что привыкла.

— Иди сюда, мышь полевая, — раздался голос от двери. Я подняла голову.

Шут стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на мои губы.

— Что? — спросила я настороженно.

— Сколько раз тебе говорить, что стоит следить за собой? — он подошёл к столу, открыл ящик и достал маленькую баночку. — Снова губы все сухие. Давай сюда свою мордашку, вертихвостка.

Я не успела возразить — он уже открыл банку, обмакнул палец в белую субстанцию и поднёс к моему лицу.

— Сиди смирно, — приказал он.

И я замерла. Его палец — холодный, с твёрдой подушечкой, но почему-то не пугающий — провёл по моей нижней губе. Медленно, аккуратно. Я смотрела в его фиолетовые глаза и не могла дышать.

— Ты мне не мама, чтобы так ворчать, — выдавила я, чтобы разрядить напряжение. Голос предательски дрожал.

— Я твой босс. Это важнее, — подхватил Шут, улыбаясь. — Ты должна выглядеть соответствующе, если работаешь в цирке.

— Я не циркачка.

— Спорный вопрос, — он закончил мазать, убрал палец и щёлкнул меня по лбу. — Твоё лицо так или иначе отражает престиж нашего заведения.

Я фыркнула. Он убрал банку в ящик, встал и направился к выходу.

— Иди отдыхай, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сегодня славно поработала, Мышка.

Я осталась сидеть, прижимая пальцы к губам. Мазь уже впиталась, но тепло его касания всё ещё чувствовалось.

«Не смей, — сказала я себе в сотый раз. — Не смей влюбляться в монстра».

Вскоре я перестала замечать, как долго я уже живу среди монстров. В цирке дни текли иначе — не как у людей, а как у тех, кто живёт вечно. Шут говорил, что они не стареют. Или стареют, но так медленно, что человек не заметил бы разницы.

Я замечала. Не на них — на себе. Каждое утро я смотрела в зеркало и видела, как под глазами залегают тени, как кожа становится бледнее, как волосы теряют блеск. Я старела. Они — нет.
Но в тот день я не думала о старости.

Я думала о ткани.

— Что значит «нет возможности забрать поставку сегодня»?!

Мой голос, кажется, разнёсся по всему шатру. Я стояла перед Шутом с распечаткой заказа в руках и чувствовала, как внутри закипает праведное возмущение.

Шут даже бровью не повёл. Он сидел за своим столом, перелистывая какие-то бумаги, и выглядел невозмутимым, как удав.

— Тише-тише, мышонок, — сказал он, не поднимая головы. — Всех птиц и посетителей вокруг распугаешь.

— Компания не смогла найти курьера, чтобы доставить нам новую ткань со склада. — произнес Шут, пока я потрясла распечаткой в воздухе. — Завтра сам заберу, не поднимай шум.

— Но они нужны уже завтра! — я чувствовала, как голос переходит на визг, но ничего не могла с собой поделать. — Хочешь сказать, мне снова придётся объяснять Арлекино, что его материалы для реквизита задержатся? Он же будет в бешенстве!

Шут наконец поднял голову. Его фиолетовые глаза смотрели с ленивой насмешкой.

— Ещё раз говорю, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Сейчас все заняты. У нас нет возможности забрать заказ сегодня же.

Я замерла. В голове щёлкнуло — решение пришло само собой, почти без участия сознания.

— Тогда позволь мне выйти из цирка, — сказала я. — Я сама всё заберу. Делов-то.

Шут остановился, замер. Весь, целиком. Даже его пальцы, которые до этого лениво перебирали бумаги, застыли в воздухе. Его глаза сузились, и в них появилось что-то холодное, опасное.

— Очень неудачная попытка сбежать, мышонок, — произнёс он тихо.

Я вздрогнула. Не от страха — от того, как это прозвучало. В его голосе не было злобы. Было что-то другое. Обида? Нет. Страх?

— Я серьёзно! — воскликнула я, делая шаг вперёд. — Я туда и обратно. Единственное — дай мне одного дурака в подмогу, там должно быть два ящика, одна я не дотащу.

Шут молчал. Его глаза впивались в меня, и я чувствовала, как он проверяет — вру ли я? Планирую ли сбежать? Предать ли? Я выдержала его взгляд. Потому что мне нечего было скрывать.

— Ты ведь знаешь, что тебя ожидает, если… — начал он.

— Хватит напускать жути, Шут, — перебила я. — Мне до склада идти полчаса. Куда я денусь?

Я прижала бумаги о заказе к груди и почувствовала, как внутри загорается что-то похожее на азарт.

— Будем считать, что я получила твоё разрешение, — сказала я, разворачиваясь к выходу. — Скоро вернусь!

Я выскочила из шатра, не дожидаясь ответа.
И только когда полог захлопнулся за мной, я поняла, что моё сердце колотится как бешеное.

«Он разрешил, — подумала я. — Или не разрешил? Я не дождалась ответа».

Но отступать было поздно. Воздух снаружи ударил в лицо — холодный, свежий, пропитанный запахом осени. Я шла по территории цирка, сжимая в руках распечатку, и чувствовала, как на меня смотрят.
Билетёр — у своего шатра, поправляет белые перчатки и провожает меня взглядом. Доктор — в открытую дверь, его тёмные глаза следят за мной без осуждения, но и без одобрения. Просто наблюдают.
Пьеро выскочил откуда-то сбоку, его белая маска была криво нахлобучена, в глазах — паника.

— Миледи! Вы уходите?

— Я за тканью, Пьеро, — сказала я, не останавливаясь. — Вернусь через час.

— Я с вами!

— Нет, — я остановилась и посмотрела на него твёрдо. — Шут сказал, что все нужны здесь. Я справлюсь сама.

Пьеро замер, как побитая собака. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались.

— Если вы не вернётесь… — начал он.

— Вернусь, — перебила я. И, кажется, впервые за всё время я сказала это не потому, что боялась. А потому что это была правда.

Я вышла за ворота. Город был таким же, как всегда. Обычные люди, обычные машины, обычные магазины. Я шла по тротуару, вдыхала запах выхлопных газов и жареных пирожков с лотка, и чувствовала себя… чужим.
Когда я успела перестать быть частью этого мира?

Три месяца назад я была такой же. Спешила на работу, пила кофе в бумажных стаканчиках, ругалась с курьерами. А теперь? Теперь я живу в шатре с монстром, пью с ним чай по вечерам, шью костюмы для людоеда и считаю деньги, на которые покупают мясо. Человеческое мясо.

«Ты чудовище, — сказала я себе. — Такое же, как они. Потому что ты осталась».

Но внутри не было отвращения. Была усталость. И странное, тянущее чувство — будто я оставила что-то важное за воротами цирка.

Склад оказался на окраине, в сером промышленном районе. Я забрала заказ — два тяжёлых ящика с тканью, упакованные в плотный картон. Проверила документы, поругалась с кладовщиком (он пытался всучить мне не тот цвет, идиот), пересчитала метры.

— Всё в порядке, — сказала я, расписываясь в накладной. — Спасибо, до свидания.

Я вышла на улицу с ящиками в руках. Было тяжело. Наемный курьер, который должен был помочь, не пришёл — или его не было изначально. Но я справлялась.
Обратная дорога заняла больше времени. Я останавливалась каждые сто метров, переводила дыхание, ставила ящики на землю.

И в одну из таких остановок поняла. Я стою посреди города. Одна. Без присмотра. Ворота цирка — в двадцати минутах ходьбы. Вокзал — в десяти минутах на автобусе.
Я могла сбежать. Никто не держал меня за руку. Никто не следил из-за угла — во всяком случае, я никого не видела. Я могла развернуться, сесть в первый попавшийся автобус, уехать в другой город, сменить имя, исчезнуть.
Они нашли бы меня? Возможно. Шут находил всегда. Но я могла попытаться.

Я стояла с ящиками в руках, смотрела на развилку — направо цирк, налево вокзал — и чувствовала, как внутри что-то разрывается.

«Беги, — шептал голос в голове. — Пока есть шанс. Они убьют тебя в конце концов. Или ты состаришься, и они тебя выбросят. Беги».

Я сделала шаг в сторону вокзала. И остановилась. Потому что увидела перед глазами не свободу. Я увидела Пьеро — он будет стоять у ворот и ждать, пока не стемнеет, а потом плакать в своём шатре. Арлекина — он будет злиться, а потом замкнётся и перестанет шутить. Доктора — он снова останется в своём шатре один, в тесном костюме, потому что некому будет снять мерки.
И Шута.
Шут будет сидеть за своим столом, читать книгу и делать вид, что ему всё равно. Но я знала — он будет слушать. Смотреть на дверь. И звон колокольчиков в тишине будет казаться ему слишком громким.

«Ты влюблена в монстра», — сказала я себе.

И развернулась в сторону цирка. Я шла и думала о том, что, наверное, это и есть сумасшествие. Когда знаешь, что тебя могут убить. Знаешь, что они едят людей. Знаешь, что ты для них — всего лишь говорящая еда, полезная, пока считаешь деньги. Но возвращаешься. Не потому, что боишься. Не потому, что надеешься на лучшее. А потому что там — дом. Страшный, кровавый, безумный дом. Но единственный, где тебя ждут.

Когда я подошла к воротам, меня уже встречали. Пьеро стоял у входа, вцепившись в столб, и его лицо было бледным даже под гримом.

— Миледи! — он бросился ко мне, выхватив ящики из рук, будто они ничего не весили. — Вы вернулись!

— Я же обещала, — улыбнулась я, чувствуя, как ноющие плечи наконец отдыхают.

Арлекин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо было напряжённым, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Зачем ты её отпустил? — спросил он, обращаясь к кому-то за моей спиной.

Я обернулась.

Шут стоял в проходе между шатрами. Его фиолетовый костюм почти сливался с сумерками, и только колокольчики звенели, когда он сделал шаг вперёд.

— Потому что она сама попросила, — сказал он.

Он смотрел на меня. Не на ящики. Не на Пьеро. На меня.

И в его глазах — я готова была поклясться — мелькнуло облегчение.

«Он боялся, что я не вернусь», — подумала я, и сердце пропустило удар.

— Дальше с поставщиками будешь общаться сам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не могут нормально проверить документы… Не хотели отдавать наш заказ, представляешь? Я там такой разнос учудила, надолго запомнят.

Шут усмехнулся. Коротко, почти незаметно.

— Верю, мышка, — сказал он. — Ты у нас грозный бухгалтер.

Он развернулся и пошёл к своему шатру. Я последовала за ним.

За моей спиной Пьеро и Арлекин заспорили, кто понесёт ящики в зелёный шатёр. Я не слушала. Я смотрела на фигуру в фиолетовом, которая шла впереди, и думала:

«Я вернулась. Я могла сбежать — и не сделала этого. Теперь он знает. Теперь он точно знает».

Это осознание пугало. И апогей всего случился после переезда.

Мы сменили город — как это делали раз в несколько месяцев, чтобы не привлекать внимания. Новые шатры, новые зрители, новые «запасы». Я уже привыкла к этим сборам — бумаги, ткани, реквизит, чемоданы. Мои руки были заняты всегда, и это спасало меня от мыслей, которые лезли в голову по ночам.

Мысли были о Шуте.
О том, как он смотрит на меня, когда я завариваю чай. О том, как его пальцы задерживаются на моём запястье чуть дольше, чем нужно. О том, как он сказал «привык» и как это слово грело меня изнутри, хотя я знала, что оно ничего не значит.

Не может ничего значить.
Он монстр. Я человек. Он живёт вечно. Я старею. У нас нет будущего. Нет настоящего. Есть только чай по вечерам и молчание, которое стало слишком уютным.

Я повторяла это себе каждый день. Как мантру. Как заклинание.
И почти поверила.

В это время Арлекин пригласил меня на своё представление.

— Приходи сегодня вечером, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Он стоял у входа в свой шатёр, перебирая кукол для выступления, и не смотрел на меня. — Я буду ждать.

— Обязательно, Арлекин, — ответила я, не придав этому значения. Я всегда ходила на представления. Это была частью работы — следить, чтобы всё прошло гладко, чтобы никто из зрителей не вызвал подозрений, чтобы…

Я не додумала. Потому что, когда я пришла в зелёный шатёр вечером, Арлекин был один. Он сидел на сцене, спустив ноги в зрительный зал, и смотрел на пустые кресла. В его руках была одна из кукол — та, которую он использовал в своём номере, с зелёными глазами и ехидной улыбкой.

— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я обещала.

Я села в первом ряду, как делала всегда. Арлекин молчал. Это было странно — он никогда не молчал. Он шутил, подкалывал, смеялся. Даже когда было страшно, он превращал страх в шутку. Сейчас он не шутил.

— Ты знаешь, — начал он медленно, — я много думал. О тебе. О нас. О том, что будет дальше.

Я замерла.

— Арлекин…

— Дай закончить, — перебил он, и в его голосе не было злобы. Была усталость. — Я не умею говорить красиво. Не как Пьеро, который может рассыпаться в комплиментах часами. Я умею только… делать.

Он повернулся ко мне. Его зелёные глаза блестели в полумраке, и в них не было привычной колючести. Было что-то другое. Беззащитное. Пугающее.

— Я привык к тебе, — сказал он. — Ты появилась, и всё стало… иначе. Проще. Теплее. Я не знаю, как это назвать. Но я хочу, чтобы ты осталась. Не как бухгалтер. Не как швея. Как… моя.

Сердце моё пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле.

— Арлекин, я…

— Я знаю, что ты не любишь меня, — сказал он быстро, будто боялся, что я скажу эти слова первой. — Не так, как я хотел бы. Но может быть… может быть, со временем…

Он замолчал. Кукла в его руках упала на пол, и он даже не заметил.
Я смотрела на него — на этого зелёного клоуна, который всегда казался мне самым сильным, самым неуязвимым, самым… циничным. И видела, как он боится. Как сжимает пальцы. Как его грудь ходит ходуном.
Мне захотелось заплакать. Не от страха. От жалости. От собственного бессилия.

— Ты достоин кого-то лучшего, — сказала я тихо. — Не меня. Не человека. Не того, кто умрёт через каких-то пятьдесят лет, пока ты даже не состаришься.

— Мне всё равно, — его голос сорвался. — Мне плевать, сколько ты проживёшь. Я хочу быть рядом. Сейчас.

— А я не хочу, — сказала я, и эти слова обожгли мне горло. — Не потому что ты плохой. А потому что это неправильно. Ты не сможешь быть со мной счастлив. И я не смогу быть с тобой, зная, что обрекаю тебя на… на это.

Арлекин замер. Его зелёные глаза потемнели.

— Ты боишься, — сказал он. — Не за себя. За меня.

— Да, — призналась я. — Боюсь. За тебя. За Пьеро. За всех вас. Вы заслуживаете… не знаю. Не такого финала.

Он молчал долго. Так долго, что я услышала, как за стеной шатра кто-то смеётся — зрители расходятся после представления.

— Значит, предпочитаешь быть в неведении до самого конца… — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала горечь.

Я хотела ответить, но он продолжил. Его голос стал тише, и в нём появилось что-то, чего я раньше не слышала. Стыд? Неловкость?

— Я говорил с Шутом, — сказал Арлекин, не глядя на меня. — Спросил, может ли быть что-то между мной и тобой. Спросил, позволит ли он.

У меня перехватило дыхание.

— И что он ответил?

Арлекин поднял голову. Его зелёные глаза встретились с моими.

— Сказал, что я могу попробовать, — произнёс он, и в его голосе не было радости. Только констатация факта. — Что если ты согласишься — он не будет мешать.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Внутри всё оборвалось.
Шут знал. Знал — и дал согласие. Не предупредил меня. Не сказал, что Арлекин собирается признаваться. Просто… отпустил. Как вещь, которую можно передать другому.

«Потому что я не его, — поняла я с внезапной, режущей ясностью. — Потому что я никто. Просто мышка. Полезный сотрудник. Еда, которая научилась считать деньги».

Мне стало больно. Так больно, что захотелось закричать. Но я не закричала. Я сжала пальцы в кулаки и заставила себя улыбнуться. Криво, наверное, но хотя бы не заплакать.

— Я поняла, — сказала я. — Спасибо, что сказал.

Арлекин смотрел на меня с недоумением. Он ждал другого ответа. Надеялся, наверное.

— Ты злишься на него? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Ещё не решила.

Я поднялась.

— Ты уходишь? — в его голосе прозвучало что-то детское, почти беспомощное.

— Да, Арлекин. Я ухожу.

Я развернулась и пошла к выходу. Не бегом, хотя хотелось. Не оглядываясь, хотя он смотрел мне в спину.

За шатром я остановилась, прислонилась к тканевой стене и выдохнула. В груди жгло. В глазах защипало.

«Он согласился, — стучало в голове. — Он был готов отдать меня ему. Даже не спросил. Даже не поинтересовался, хочу ли я сама. Просто… разрешил Арлекину попробовать».

Я шла к фиолетовому шатру и чувствовала, как внутри закипает обида. И предательство. Острое, как нож. Шут был единственным, кому я доверяла. Единственным, кто знал меня настоящую — со всеми страхами, сомнениями, глупыми надеждами. И он… он просто отдал меня другому.

Слёзы навернулись на глаза. Я не сдерживала их.
Они текли сами — по щекам, по подбородку, на воротник рубашки.
И когда я вошла в фиолетовый шатёр, я даже не пыталась их скрыть.
Шут сидел за своим столом и не поднял головы, когда я вошла. Он делал вид, что читает. Или что ему всё равно.

Я прошла мимо него, не сказав ни слова. Зашла в душ — маленькую кабинку за тканевой перегородкой — и встала под воду. Горячую. Такую горячую, что кожа покраснела. Я стояла и смотрела, как вода стекает по рукам, по лицу, по волосам. Смывает слёзы, которых уже не было.

«Он знал, — думала я. — Шут знал, что Арлекин собирается признаться. Знал — и не сказал. Почему?»

Ответ лежал на поверхности. Но я боялась до него дотрагиваться.
Я выключила воду, вытерлась, надела домашнюю одежду — старую футболку и мягкие штаны, в которых обычно спала. Волосы оставила мокрыми. Опухлость с глаз уже сошла — вода помогла.
Я вышла из-за перегородки. Шут сидел на том же месте. Всё так же делал вид, что читает.

— Шут, — сказала я.

Он поднял голову. Его фиолетовые глаза скользнули по мне — быстрым, внимательным взглядом. Я знала, что он видит всё. То, как я дрожу. То, как сжимаю пальцы. То, что я выгляжу как мышь, которую загнали в угол.

«Буквально мышь в мышеловке», — подумала я.

— Да? — откликнулся он.

Я посмотрела ему в глаза. Спросила прямо, без прелюдий. Потому что мне надоело ходить вокруг да около.

— А вы… Вы можете любить?

Шут замер на долю секунды. Потом его улыбка стала уклончивой, почти невинной.

— Можем, — сказал он. — Но не так, как людям хотелось бы. А что случилось?

— Не играй драму, — отрезала я. — Арлекино рассказал о вашем разговоре.

— О, так даже легче, — его голос звучал почти весело. Это бесило.

— Легче что? — я подошла к стулу, села напротив него, сжав руки в кулак. — Ты знал, что я не люблю его. Знал и всё равно дал согласие.

Шут посмотрел на меня. Спокойно. Невозмутимо.

— Думаешь, он поверил бы мне на слово?

Я замерла. И почувствовала, как внутри что-то обваливается. Потому что он был прав. Арлекин не поверил бы. Он бы всё равно пришёл. Всё равно спросил. Всё равно получил отказ. Шут просто… не стал мешать.
Мне было больно. И страшно. И я, как назло, снова начала кусать губу.

— И что мне теперь делать? — спросила я.

— Ничего, — свободно сказал Шут.

Шут потянулся ко мне — я невольно напряглась, но он только тронул мои мокрые волосы, потрепал их небрежно, почти ласково.

— Это его проблемы, — продолжил он. — Ты сказала, что думаешь. И не должна чувствовать себя виноватой. Он знал, на что шёл.

Его пальцы скользнули по моим волосам — и исчезли. Я посмотрела на него.

— А ты? — спросила я.

Шут удивлённо приподнял бровь.

— Что «я»?

— Тебя всё устраивает? — я впилась в него взглядом, не давая отвернуться. — Ты бы одобрил, если бы я приняла его чувства?

Он не ответил сразу. Но я видела. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. То, что он пытался спрятать за маской равнодушия.

«Хочется сказать нет, — подумала я. — Ни за что бы не одобрил. Ему проще убить меня, чем отдать кому-то. Но он не скажет этого вслух. Никогда».

— Но ты же этого не сделала, — произнёс он наконец. — И не сделаешь.

Я смотрела на него и вдруг — вдруг всё встало на свои места.

Как я раньше не замечала?
Его взгляд, когда я возвращалась из города. Его напряжение, когда Пьеро стоял слишком близко. Его пальцы, которые сжимали книгу так, что трещал корешок, когда он видел, как Арлекин подаёт мне руку. Он не просто так молчал. Он не просто так дал согласие. Он проверял. Меня. Арлекина. Себя.

«Если она согласится — значит, она не моя. Если откажет — значит…»

Значит, я выбираю не его. Он даже не был в списке кандидатов.
И сейчас, когда я отказала Арлекину, Шут не обрадовался. Он не облегчённо выдохнул. Он сжался. Потому что мой отказ не приблизил меня к нему. Он просто оставил меня — ничьей.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

Слова вырвались сами. Не обвинение — констатация факта. Я смотрела на него и видела, как его лицо дёрнулось — на долю секунды, но я успела заметить.

Ох, это был внезапный выпад. Больше похожий на вынесение приговора. Я сама не ожидала, что скажу это вслух. Но сказала — и поняла, что это правда.
Все эти недели. Его взгляды, его прикосновения, его «привык». Он не просто привык. Он привязался. Так, как не должен был привязываться к еде. К человеку. К той, кто умрёт через каких-то пятьдесят лет, пока он даже не состарится.

И это его пугало. Пугало так сильно, что он был готов отдать меня другому, только бы не признаваться себе в том, что чувствует.

— Что прости? — переспросил он холодно. Его пальцы сжались на столе.

Я видела, как он пытается сохранить невозмутимое лицо. Как маска насмешки сползает и натягивается обратно. Он не хотел, чтобы я видела его таким. Уязвимым. Растерянным.
Но я уже увидела.

— Ты ревнуешь, Шут, — повторила я твёрдо, без колебаний.

Я не боялась его гнева. Я была уверена в своей правоте. Потому что всё сложилось — как пазл, который я собирала все эти месяцы. Его напряжение, когда Пьеро дарил мне цветы. Его молчание, когда Арлекин помогал мне с ящиками. Его взгляд — тот самый, тяжёлый, прожигающий, — когда я смеялась над чьими-то шутками.

Он ревновал. Просто не умел иначе. Не умел сказать «останься». Не умел сказать «ты мне нужна». Умел только угрожать, насмехаться и делать вид, что ему всё равно.

А мне — мне было не всё равно.
Но я не стала давить. Сместила фокус на другой вопрос — не менее острый, не менее важный. Потому что если он ревнует — это ещё ничего не значит. Ревность бывает разной. У собственника. У монстра, который не хочет отдавать свою игрушку.

— Можете ли вы вообще позволить себе отношения с человеком? — спросила я.

Шут вздохнул. Постучал пальцами по столу. Я смотрела на него и ждала. Сердце колотилось где-то в горле.

«Скажи что-нибудь, — думала я. — Скажи, что я не права. Скажи, что ты не чувствуешь ничего. Скажи, что я для тебя — просто еда, которая пока полезная».

Но он не сказал.
Потому что правда резала сильнее любого ножа. И он не хотел произносить её вслух.

— Месяц назад я бы сказал нет, — произнёс он медленно.

— А сейчас?

Пауза. Такая долгая, что я перестала дышать. В тишине шатра было слышно, как тикают часы. Как колокольчики чуть звенят — он нервничал. Шут нервничал.

— Не знаю, мышка, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной насмешки. — Я сам абсолютно ничего не понимаю.

Чистосердечная правда. Которую он ни за что не произнёс бы при остальных. Но здесь, в его личных покоях, где единственными свидетелями были включённая лампа, стопка бумаг и маленький, слабый человек, он чувствовал себя безоружным.
Я кивнула. Прикрыла глаза.

«Он не знает, — поняла я. — Не понимает, что чувствует. Не знает, можно ли это назвать любовью или это просто… привычка. Желание обладать. Страх потерять игрушку».

Но для меня разницы не было. Потому что даже если это любовь — что с того? Я человек. Он монстр. Я умру. А он останется.

— Я уйду завтра, — сказала я. — Без прощаний.

Я встала и направилась в свою комнату. Не оглядываясь. Боялась, что если увижу его лицо — не смогу уйти.
Но он не окликнул меня.
И я была благодарна ему за это. Потому что если бы он сказал хоть слово — я бы не ушла.

Утром я собрала вещи быстро. Молча. Шут сидел за своим столом и делал вид, что читает. Я не смотрела на него. Он не смотрел на меня.
Чемодан был собран за десять минут. Я взяла его в руку, подошла к выходу из шатра.
И тут я почувствовала.
Его взгляд. Тяжёлый, прожигающий. Я замерла, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.

— Шут, — сказала я, не зная, зачем произношу его имя.

Тишина. А потом — движение. Я не видела, как он встал. Не слышала шагов. Просто вдруг почувствовала его за спиной — так близко, что запах фиалок ударил в нос. А потом его пальцы — длинные, когтистые, холодные — сомкнулись на моей свободной руке.
Не сильно. Почти невесомо. Так, что я могла бы вырваться одним движением.
Но я не вырывалась.
Я медленно обернулась.
Шут стоял надо мной, и его лицо… Я никогда не видела его таким. Не насмешливым. Не опасным. Не театральным. Растерянным. Будто он сам не понимал, зачем схватил меня за руку. Будто пальцы действовали сами, без спроса.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Что ты хочешь от меня, мышонок? — спросил он, и его голос звучал глухо, почти хрипло. Его улыбка — та самая, привычная — пыталась вернуться на место, но получалась кривой, неестественной.

И пальцы его дрожали. Чуть-чуть, едва заметно.

— Ничего, Шут, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Правда. Всё так, как и должно быть. Всё возвращается в норму.

Его рука сжалась сильнее. Он не отпускал. Смотрел на меня своими фиолетовыми глазами, и в них не было насмешки. Было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание.

— Не смотри так, — прошептала я, не вырывая руки. — Время лечит. Улыбайся, Шут.

Секунда. Другая.
Его пальцы разжались.
И он улыбнулся.
Широко, как умел только он. Та улыбка, от которой у зрителей по спине бежали мурашки. Та улыбка, которую я полюбила.

Я развернулась и вышла, не оглядываясь.
Он не остановил меня.
Но я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за пологом.

Когда я шла по улице, сжимая чемодан, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не вытирала.

«Ты сделала правильно, — говорила я себе. — Ты не нужна им. Ты только мешаешь. Они забудут».

Я верила в это ровно до тех пор, пока не увидела развилку.
Направо — вокзал. Налево — дешёвая гостиница, которую я заметила, когда шла в город за тканью.
Я стояла и смотрела на два пути.

«Вокзал. Билет в другой город. Новая жизнь».

Я сделала шаг направо.
И остановилась.
Потому что представила, как захожу в пустую квартиру в незнакомом городе. Как ставлю чемодан в угол. Как сажусь на кровать и понимаю, что некому сказать «доброе утро». Не с кем пить чай по вечерам.

«Гостиница, — сказала я себе. — Хотя бы на одну ночь. Чтобы подумать».

Я развернулась и пошла налево.
Гостиница оказалась убогой. Обои в цветочек, продавленная кровать, запах старой пыли и дешёвого табака. Я сняла комнату на три дня, заплатив хозяйке из последних наличных.

Зашла внутрь, бросила чемодан, села на кровать. И разревелась.
Не сдерживаясь, не закрывая лицо. Я рыдала в голос — так, как не позволяла себе с того самого дня, когда увидела Пьеро над телом. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с соплями, и это было отвратительно, и мне было всё равно.

Потом я вышла в круглосуточный магазин, купила чипсы, шоколад, печенье, колу и ещё какую-то гадость. Набрала полный пакет. Вернулась, включила телевизор — первый попавшийся канал, какой-то тупой сериал про любовь. Легла на кровать, открыла пачку чипсов и уставилась в экран.
Я не смотрела. Я ждала.

Первый день я не выходила из комнаты. Ела чипсы, смотрела сериал, иногда плакала. Телефон молчал. На нём не было контактов. Я никому не могла позвонить. Никто не мог позвонить мне.
Это было самое одинокое чувство в моей жизни.

Вечером первого дня я поймала себя на мысли, что прислушиваюсь. К шорохам за дверью. К шагам в коридоре. К звону — может, колокольчики?
Их не было.

Второй день я пролежала в кровати до обеда. Почти успокоилась. Почти. Я сидела на кровати, перебирала в голове варианты. Уехать в другой город? Вернуться домой — к родителям, к старой работе? Или… или остаться?
Я не знала.
А потом я услышала шорох на балконе. Моё сердце пропустило удар. Потом заколотилось как бешеное.

«Не он, — сказала я себе. — Это не он. Он не придёт. Он не…»

Стеклянная дверь открылась.

— Снова не закрываешь двери? — спросил голос у меня за спиной.

Я закрыла глаза.

— Снова проникаешь на чужую собственность? — ответила я. Голос не дрожал. Только чуть-чуть — самую малость.

Шут стоял на балконе. В его руке был букет. Фиолетовые ирисы.
Он выглядел… растерянным. Такая маска плохо подходила для него.

— Всё-таки пришёл убить? — спросила я, и уголки моих губ дрогнули в попытке улыбнуться.

Шут шагнул в комнату. Протянул букет.

— Даже цветы для могилки подготовил, — сказала я, принимая ирисы. — Как мило.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня — долго, пристально, так, как смотрел в ту ночь, когда впервые пришёл на балкон.

— Возвращайся, — сказал он.

Я замерла.

— А? Вам кажется, хватало еды до следующей недели… — начала я, но он перебил.

— Хватит фарса, мышка, — его голос стал твёрже. — Возвращайся в цирк. Ты нам нужна.

— Разумеется, вам нужен такой работник, — я отступила на шаг. — Вот ещё. Америку открыл. Шут, мы уже всё решили. Не заставляй меня сомневаться снова.

— Ты нужна мне, — сказал он.

Я замерла.

— Слышишь, Мышка? — он шагнул ко мне, и я не отступила. — Мне нужна твоя живая тушка в моём шатре. Мне нужна твоя глупая навязчивость по вечерам. Мне нужно знать, что ты рядом.

Он обнял меня. Аккуратно, почти бережно — как будто боялся сломать. Я вскрикнула — от неожиданности, от того, что его руки наконец-то там, где я хотела их чувствовать все эти недели.

— Так нельзя, Шут… — прошептала я в его плечо. — Ты же сам сказал…

— Плевать, — он уткнулся носом в мою макушку. — Забудь, что я говорил.

— Но Шут…

Он не дал мне договорить. Схватил меня под ляжки, приподнял над полом — я охнула, выронила ирисы, они упали на пол, рассыпавшись фиолетовыми брызгами— и впился в мои губы.
Я не сопротивлялась. Потому что ждала этого. Потому что хотела этого. Потому что боялась этого — и всё равно хотела. Он целовал меня так, будто хотел выпить досуха. Грубо, жадно, отчаянно. Его язык скользнул в мой рот, и я почувствовала, как мир переворачивается.

— Шут! — прошептала я, когда он оторвался от моих губ.

— Ради своей же сохранности, молчи, мышка, — прошептал он мне в губы.

И снова поцеловал.
Потом был стол. Тот самый, дешёвый, гостиничный. Шут усадил меня на него, и я чувствовала под собой холодное дерево и его горячие руки на своей талии.

— Ты переживёшь меня, Шут, — сказала я, задыхаясь от его поцелуев на шее. — Разве тебя это не пугает?

— Пугает, — шепнул он мне в ухо, проводя языком по чувствительной коже. — Но какая разница, буду ли я страдать сейчас или потом?

— А если надоем — выбросишь за борт?

— Ох, поверь, с тобой сложно заскучать, — он усмехнулся, и я почувствовала его улыбку на своей шее.

— Ну Шут, я серьёзно! — я обхватила его лицо руками, заглядывая в его фиолетовые глаза. — Я хочу знать, что это не твои глупые игры, чтобы вернуть полезного сотрудника обратно.

Он посмотрел на меня. Долго. Серьёзно.

— Как же ты всё любишь усложнять, мышка… — он прижался лбом к моему плечу. — Неужели тебе так сложно потерпеть и…

— Ты не трахнешь меня на этом столе, не-а, — сказала я, и он замер, а потом тихо рассмеялся.

— Глупая женщина…

Он щёлкнул меня по лбу и тут же поцеловал — нежно, почти ласково.

— Ты моё всё, — сказал он, глядя мне в глаза. — И пусть сгорит весь чертов мир, если моя Мышка будет где-то и с кем-то, но не со мной. Ты моя. Полностью и безоговорочно.

Я смотрела на него. На этого монстра. На этого мужчину. На того, кто сломал все мои защиты, все мои страхи, все мои «нельзя».

— Забирай меня отсюда поскорее, — сказала я. — Мне не нравится эта квартира от слова совсем.

Он улыбнулся. Широко, по-настоящему.

— Как скажешь, — он прижал меня к груди, и колокольчики зазвенели так громко, как никогда. — И мы обязательно закончим начатое, Мышка.

Я рассмеялась. Впервые за много дней. Потому что цикл принятия был завершён.
Потому что я была дома.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

3 из 4