Глава 4: Красный клоун и Мышка

Красный клоун и Мышка

207

0

NNот Noyli Nala
Поделиться

Пьеро приносил ей цветы каждое утро.
Это началось ещё до того, как Мышка стала частью их цирка, и не прекратилось даже после того, как она выбрала Шута. Каждый день, ровно в восемь утра, красный клоун появлялся у входа в фиолетовый шатёр с новым букетом. Розы, пионы, лилии, полевые цветы, которые он собирал на рассвете за городом, — он знал все её любимые оттенки, все сорта, которые она когда-то упомянула в разговоре.
Мышка принимала их с неизменной мягкой улыбкой, ставила в вазу, которая давно уже не вмещала все букеты, и говорила «спасибо, Пьеро». Спокойно. Тепло. Как подруге, которая принесла печенье к чаю.
И это было хуже всего.
Шут наблюдал за этим ритуалом каждое утро, сидя за своим столом с кружкой чая, которую Мышка заварила ему ровно за пять минут до прихода красного клоуна. Он видел, как Пьеро замирает на пороге, вглядываясь в её лицо в надежде увидеть что-то большее, чем благодарность. Видел, как его пальцы сжимают стебли, как он делает шаг вперёд, словно хочет войти, остаться, быть частью её утра. И видел, как она мягко, но твёрдо держит дистанцию, принимая цветы, но не приглашая за порог.

— Ты могла бы прекратить это, — сказал однажды Шут, когда они остались одни.

Мышка перебирала очередной букет — сегодня это были васильки, её любимые, она сама когда-то сказала, что они напоминают ей о доме.

— Что именно?

— Эти цветы. Каждое утро. Ты же знаешь, что это не просто вежливость.

Она посмотрела на него через плечо. В её взгляде не было ни вызова, ни желания спорить — только усталая мудрость, которая иногда пугала его больше, чем её безрассудство.

— Если я перестану их брать, он решит, что я злюсь. Или что он сделал что-то не так. Или что я... разлюбила его. А я не разлюбляла, Шут. Я просто люблю его не так, как он хочет.

— Ты его жалеешь.

— Я его понимаю, — она поставила васильки в вазу, поправляя стебли. — Это не одно и то же.

Шут не стал спорить. Он уже знал, что в спорах о Пьеро она всегда оказывалась права.
Но однажды утром Пьеро пришёл не с цветами.
Он появился на пороге фиолетового шатра, как обычно, ровно в восемь. Но в руках у него не было букета. Вместо этого он держал маленькую коробочку, перевязанную лентой, и его лицо было бледнее обычного.

— Моя леди, — его голос дрожал. — Я... сегодня я хотел...

Он запнулся, и Шут, наблюдавший из угла, почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Пьеро? — Мышка отложила чашку, подходя ближе. — Что случилось?

— Я хотел сделать вам подарок, — он протянул коробочку, и его пальцы дрожали так сильно, что лента соскользнула раньше, чем она успела взять её. — Не цветы. Я подумал... цветы вянут. А это...

Она открыла коробку. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо. Небольшое, из простого серебра, с крошечным рубином, который отдалённо напоминал цвет его костюма. Оно было красивым. И очень, очень красноречивым.

— Пьеро, — голос Мышки дрогнул, и Шут почувствовал, как в комнате сгущается напряжение.

— Я знаю, что вы выбрали его, — быстро заговорил красный клоун, не глядя ей в глаза. — Я знаю, что вы... что вы спите в его шатре. Что вы делите с ним утро и вечер. Но я думал... может быть, если вы будете знать, что я готов ждать... что я могу быть терпеливым... может быть, однажды...

— Пьеро, — она закрыла коробку, и звук щелчка показался Шуту оглушительным. — Я не могу.

— Я не прошу сейчас! — в его голосе появились отчаянные нотки. — Я прошу только... носите его. Как напоминание. Что я есть. Что я буду ждать. Сколько понадобится.

— Пьеро, — она сделала шаг вперёд, беря его за руку. — Ты не должен ждать. Ты не должен надеяться. Я люблю его, — она кивнула в сторону Шута. — По-настоящему. Не потому, что он директор. Не потому, что он сильнее. Просто... люблю.

— Но я люблю вас сильнее! — вырвалось у Пьеро, и в его голосе было столько боли, что Шут невольно сжал кулаки. — Я люблю вас с первого взгляда! Я готов умереть за вас! Я готов убивать за вас! А он... он просто...

— Он просто тот, кого я выбрала, — спокойно сказала Мышка. — И это не изменится, Пьеро. Не через год. Не через десять лет. Не через сто.

Красный клоун смотрел на неё, и Шут видел, как медленно, капля за каплей, из его глаз исчезает надежда. Это было похоже на то, как гаснет огонь, когда некому подбросить дров. Сначала — яркая вспышка отрицания. Потом — долгое, мучительное затухание. И в конце — только тлеющие угли, которые всё ещё хранили тепло, но уже не могли дать света.

— Почему? — спросил он, и в этом вопросе было всё: три месяца цветов, недели молчания, надежда, которая не умирала даже тогда, когда ей уже нечем было дышать. — Почему не я?

Мышка молчала. Шут видел, как она ищет слова, перебирает их в голове, отбрасывая одни и примеряя другие. Он знал, что она хочет сказать что-то правильное, что-то такое, что не сделает больнее, чем уже есть. Но он также знал, что таких слов не существует.

— Потому что ты слишком похож на меня, — сказал Шут, поднимаясь с места.

Они оба повернулись к нему. Мышка — с удивлением. Пьеро — с яростью, которая мгновенно затопила его глаза.

— Тебя никто не спрашивал, — прошипел красный клоун, выпуская когти. — Ты уже всё взял. Не надо добивать.

— Я не добиваю, — Шут подошёл ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Я говорю правду. Ты любишь её так, как умеешь любить ты — без остатка, без мысли о себе, готовый сгореть дотла ради одного её взгляда. Это красиво. Это самоотверженно. Это... глупо.

— Шут! — Мышка шагнула между ними, но он мягко отодвинул её в сторону.

— Дай закончить, — он не сводил глаз с Пьеро. — Я тоже умею любить так. И в другое время, в другой жизни, я бы, может быть, любил её именно так — до безумия, до самоуничтожения, до полного растворения в ней. Но я не хочу так, Пьеро. Я уже потерял слишком много. И я понял, что настоящая любовь — не в том, чтобы сгореть. А в том, чтобы гореть ровно, достаточно долго, чтобы успеть её согреть.

Он замолчал, давая словам осесть. Пьеро смотрел на него, и в его глазах ярость медленно сменялась чем-то другим. Чем-то, что Шут не сразу узнал.
Пониманием.

— Она не выбирала между нами, — продолжил Шут. — Она выбирала между двумя способами быть любимой. И она выбрала тот, который не сожжёт её заживо. Не потому, что я лучше. А потому, что я... безопаснее.

— Безопаснее, — повторил Пьеро, и это слово прозвучало как приговор.

— Ты бы уничтожил её своей любовью, — жёстко сказал Шут. — Не со зла. Не по глупости. Просто потому, что не умеешь иначе. Ты бы носил её на руках, защищал от всего мира, не давал сделать шагу без твоего разрешения. Ты бы любил её так сильно, что у неё не осталось бы воздуха для себя. И она задохнулась бы. Может быть, не сразу. Может быть, через год. Но она бы возненавидела тебя. А себя — ещё сильнее.

— А ты? — голос Пьеро сел. — Ты даёшь ей дышать?

— Я пытаюсь, — признался Шут. — И иногда это сложнее, чем убить. Но я пытаюсь.

Пьеро опустил голову. Его плечи дрожали, и Шут понял, что сейчас будет — очередная истерика, очередные слёзы, очередная волна отчаяния. Он уже приготовился к этому, мысленно подбирая слова, которые помогут успокоить, но...

— Я понял, — тихо сказал Пьеро. — Я... я понял.

Он поднял голову, и Шут увидел, что слёз нет. Вместо них — пустота. Такая глубокая, такая бездонная, что на мгновение он испугался, что красный клоун просто перестал чувствовать.

— Пьеро, — Мышка шагнула к нему, протягивая руку. — Пожалуйста...

— Не надо, — он отступил на шаг, пряча руки за спину. — Не надо меня жалеть. Я... я понял. Я просто... мне нужно время.

Он развернулся и вышел, оставив коробку с кольцом на столе. Мышка сделала движение, чтобы догнать, но Шут поймал её за руку.

— Не сейчас, — сказал он. — Ему нужно побыть одному.

— Ты был жесток, — она посмотрела на него с укором. — Можно было сказать мягче.

— Мягче он бы не понял, — Шут вздохнул. — Ему нужна была правда. Жестокая, неудобная, но правда.

— И ты думаешь, это поможет?

— Не знаю, — он обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Но это единственное, что я мог сделать.

Они стояли так долго, пока утреннее солнце не поднялось выше, и тени от шатров не стали короче. А потом Шут отпустил её, подошёл к столу и взял коробку с кольцом.

— Что ты делаешь? — спросила Мышка.

— Верну ему, — Шут спрятал коробку в карман. — Когда придёт время.

— Думаешь, он захочет его обратно?

— Думаю, он захочет отдать его кому-то, кто сможет принять, — Шут посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. — Может быть, не сейчас. Может быть, не скоро. Но однажды.

Она ничего не сказала. Только кивнула и вернулась к своей кружке с остывшим чаем.
Пьеро не приходил с цветами три дня.
На четвёртый день Мышка сама пошла в красный шатёр, не слушая возражений Шута. Она взяла с собой васильки — те самые, которые он принёс в последний раз, самые любимые. Они уже начали вянуть, но она всё равно завернула их в бумагу и понесла, чувствуя, как колотится сердце.
Внутри было темно. Пьеро сидел в углу, обхватив колени руками, и не поднял головы, когда она вошла. Только когти, впившиеся в ткань штанов, выдали, что он её заметил.

— Я принесла твои цветы, — сказала Мышка, ставя их на столик у входа. — Они вянут без воды. Я подумала... может, ты захочешь их спасти.

— Зачем? — его голос был глухим, безжизненным. — Они всё равно умрут. Как и всё, что я люблю.

— Неправда, — она села напротив, на пол, не боясь испортить платье. — Посмотри на меня, Пьеро.

Он поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. И в них всё ещё теплилась та боль, которую Шут назвал надеждой. Но теперь к ней примешивалось что-то новое. Что-то, чему Мышка не сразу нашла название.
Смирение.

— Я не могу быть твоей, — сказала она. — Я уже говорила. Я не могу любить тебя так, как ты хочешь. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты страдал. Это не значит, что я хочу, чтобы ты перестал быть моим другом. Это не значит, что я не... не дорожу тобой.

— Дорожишь, — повторил он, и в его голосе промелькнула горькая усмешка. — Как дорожат любимой игрушкой. Или ручной зверушкой.

— Нет, — она подалась вперёд, беря его за руку. Он вздрогнул, но не отдёрнул. — Я дорожу тобой как человеком. Как тем, кто готовил для меня завтраки, когда я боялась выходить из шатра. Как тем, кто учил меня различать оттенки красного, потому что думал, что я их путаю. Как тем, кто...

— Кто приносил вам цветы каждое утро, — закончил он за неё. — Зная, что вы бросите их в вазу и забудете к вечеру.

— Я не забывала, — она сжала его пальцы. — Я смотрела на них каждое утро. И думала о тебе. О том, какой ты... хороший. Настоящий. Не такой, как все.

— Но не такой, как он, — в голосе Пьеро не было обиды. Только констатация факта.

— Не такой, как он, — согласилась Мышка. — Но это не значит, что ты хуже. Просто другой.

Пьеро молчал. Его рука в её ладони была холодной, и Мышка вдруг остро почувствовала, насколько он одинок. Не сейчас, не в эту минуту — всегда. Среди всех них, в этом цирке, где каждый был сам по себе, Пьеро был самым одиноким. Потому что он любил так, как никто из них не умел — беззаветно, безрассудно, до полной потери себя.

— Что мне делать? — спросил он, и в этом вопросе было столько детской беспомощности, что у Мышки защипало в глазах. — Я не умею не любить. Я пробовал. Не получается.

— А ты пробовал любить кого-то ещё? — спросила она.

Он покачал головой.

— Я не хочу. Я хочу... я хочу, чтобы вы были счастливы. Даже если не со мной.

— Пьеро...

— Нет, — он вдруг улыбнулся — криво, неуверенно, но это была улыбка. — Я правда так хочу. Я думал... всё это время я думал, что если буду любить достаточно сильно, вы передумаете. Но Шут... Шут сказал правду. Я люблю вас так, что вам было бы тяжело. Я не умею по-другому. Но я могу... я могу любить вас тихо. Издалека. Не требуя ничего взамен.

— Это не любовь, — мягко сказала Мышка. — Это самопожертвование.

— А какая разница? — он пожал плечами. — Я всё равно не умею по-другому.

Она хотела возразить, сказать, что он заслуживает большего, чем тихая любовь издалека, что он заслуживает быть счастливым, что есть кто-то, кто сможет ответить на его чувства так, как он хочет. Но она знала, что сейчас эти слова будут звучать фальшиво. Слишком рано. Слишком больно.
Вместо этого она поднялась, взяла увядшие васильки и поставила их в банку с водой, которую нашла на столе.

— Они ещё могут ожить, — сказала она, расправляя лепестки. — Если за ними правильно ухаживать.

Пьеро смотрел на неё, и в его глазах медленно, очень медленно, загорался новый свет. Не тот безумный огонь, который пугал её в первые дни знакомства. Другой. Спокойный. Тёплый.

— Вы думаете? — спросил он.

— Я знаю, — она улыбнулась ему. — Я когда-то засушила букет, который мне подарили на выпускном. Он простоял три года. А потом я случайно его сломала, и полгода плакала.

— Из-за цветов?

— Из-за памяти, — она села рядом с ним, на пол, прислоняясь спиной к стене. — Иногда нам кажется, что мы теряем что-то важное. А потом оказывается, что важное остаётся. Просто в другом виде.

Пьеро молчал долго. Так долго, что Мышка почти забыла, о чём они говорили. А потом он вдруг спросил:

— А Шут... он тоже боится?

— Чего?

— Потерять вас.

Она улыбнулась, вспоминая, как фиолетовый клоун каждую ночь проверяет, дышит ли она, и как его пальцы дрожат, когда она задерживает дыхание во сне.

— Больше всего на свете, — ответила она. — Но он тоже учится. Любить тихо. Без страха.

— И у него получается?

— Пока не очень, — она рассмеялась, и Пьеро неожиданно улыбнулся в ответ. — Но он старается.

Они сидели так ещё долго, говорили о пустяках, вспоминали первые дни в цирке, когда Мышка боялась выходить из шатра, а Пьеро приносил ей еду и рассказывал о представлениях. И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что ей хорошо. Просто хорошо. Как с другом, который понимает без слов.
Когда она вернулась в фиолетовый шатёр, Шут ждал её с чаем. Он ничего не спросил, только подвинул кружку ближе и взял её руки в свои, проверяя, не замёрзла ли.

— Я сказал ему, что буду любить вас тихо, — раздался голос за спиной.

Они обернулись. Пьеро стоял на пороге, держа в руках ту самую коробку с кольцом.

— Я не буду больше приносить цветы, — сказал он, обращаясь к Шуту. — Я не буду ждать, что она передумает. Я просто... буду рядом. Если позволите.

Шут смотрел на него долго. Так долго, что Мышка начала беспокоиться. А потом он медленно кивнул.

— Рядом — можно, — сказал он. — Внутри — нет.

— Я знаю, — Пьеро положил коробку на стол. — Это вам. Не выбрасывайте. Может быть, однажды...

Он не договорил. Развернулся и вышел, оставив их наедине с невысказанными словами.
Мышка взяла коробку, открыла. Кольцо лежало на бархате, и рубин в нём сверкал в свете лампы.

— Он прав, — сказал Шут, подходя ближе. — Может быть, однажды.

— Ты о чём? — она подняла на него глаза.

— Однажды он полюбит кого-то, кто сможет ответить, — Шут взял кольцо, покрутил в пальцах. — Красивое. Он выбрал хороший камень.

— Ты не ревнуешь?

— Ревную, — он вернул кольцо в коробку и закрыл крышку. — Но я тоже учусь. Любить тихо. Без страха.

— И как успехи?

— Пока не очень, — он улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что Мышка не удержалась — потянулась и поцеловала его.

Коробка с кольцом осталась лежать на столе. А васильки в красном шатре, вопреки всему, ожили.
На следующее утро Пьеро не принёс цветов. Вместо этого он появился на пороге с двумя кружками чая — мятным для Мышки и чёрным для Шута.

— Я подумал, — сказал он, протягивая их. — Может, выпьем вместе? Все трое?

Мышка посмотрела на Шута. Шут посмотрел на Пьеро. Пьеро смотрел на них обоих, и в его глазах больше не было безумного огня. Только тихая, спокойная надежда на что-то новое.

— Садись, — сказал Шут, отодвигая стул. — Только без слёз.

— Я постараюсь, — Пьеро сел, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме боли.

Они пили чай втроём, и это было странно, и неловко, и немного больно. Но это было начало. Начало чего-то другого. Чего-то, что, возможно, однажды станет новой привычкой.
Не цветы каждое утро. А чай. Три кружки. Один стол.
И тихое, спокойное знание, что любовь бывает разной. И не всякая любовь требует ответа. Иногда достаточно просто быть рядом.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

4 из 4