Глава 1: 1.

1.

31

0

Mот Molwe
Поделиться

Теодор Нотт первым из слизеринцев это замечает. Он бледный и дрожит, когда в час отбоя вваливается в гостиную. Взгляд у него безумный, испуганный, затравленный. На него тут же обращают внимание. Все смотрят, но никто не знает, что сказать. Худенький третьекурсник дрожит, тяжело сглатывает и испуганно озирается.

Он молчит и вздрагивает, когда кто-нибудь подходит. Староста провожает его в спальню, пытаясь разговорить, но Теодор плотно сжимает губы и качает головой.

После этого он вздрагивал каждый раз, когда слышал имя Гарри Джеймса Поттера.

—

Блейз Забини и Дафна Гринграсс замечают это следующими — всего через несколько минут.

Они давно обратили внимание: Теодор Нотт вздрагивает всякий раз, когда слышит имя Поттера. А ещё они заметили, что при виде самого мальчика Теодор старается куда-нибудь исчезнуть.

Они также подметили: когда остальные слизеринцы спорят в гостиной о том, кто одержит победу в войне, Нотт ни разу не сказал, что когда-нибудь выступит против Гарри Поттера.

Сперва они решили, что он придерживается нейтралитета. Но потом заметили страх, который появлялся у него всякий раз, когда кто-нибудь заводил речь о противостоянии Золотому мальчику Гриффиндора.

Тогда они сложили всё воедино. И вскоре сами стали настороженно держаться подальше от мальчика — как и Нотт. Они не были так напуганы, но, в конце концов, всегда сохраняли нейтралитет. Нотт же когда-то был против Поттера, а теперь, кажется, скорее предпочёл бы сначала убить себя.

Поэтому они наблюдали за ним с опаской.

—

Драко, хотя никто об этом не знает, понял всё четвёртым.

Он разгадал это в одиночестве, в дальнем коридоре, сидя в тишине. Отбросил все мысли и просто задумался. И тогда понял.

Он ничем не выдал, что догадался. Не стал вести себя настороженно или испуганно. Напротив, сделался ещё заносчивее и упрямее, снова и снова задирая Гарри Поттера и внимательно наблюдая за ним.

Он смотрел, как оскорбления приводят мальчика в притворное бешенство. Смотрел, как Поттер огрызается в ответ. И замечал: ни одно из сказанных им слов не завладевало вниманием Поттера целиком — за исключением тех случаев, когда он упоминал Тёмного Лорда.

Стоило этим словам сорваться с губ Драко, как острый зелёный взгляд впивался в него и пристально изучал.

Никто не замечал, что всякий раз, произнося «Тёмный Лорд», Драко едва заметно вздрагивал — ожидая увидеть скучные зелёные глаза.

—

Луна Лавгуд никогда не рассказывает, когда именно поняла. Она, конечно, знала — с первой же встречи с ним, хотя никто не понимал, как.

Она это видела. И не боялась, не настораживалась, не приходила в ужас и не начинала важничать. Она оставалась прежней. Не подавала виду, что знает, — просто знала. Как и раньше, порхала вокруг, ничего не меняя в своём обращении с Гарри. Не оглядывалась, следила за словами или меняла позу. Вела себя так, будто ничего не произошло.

Для неё ничего и не изменилось — она всегда знала.

Она наблюдала за ним краем глаза, следила, как нечто клубится у него внутри, танцует в глубине его сознания. Иногда бросала странное замечание — просто чтобы увидеть, как заострится его изумрудный взгляд.

Ей нравилось то, что она видела. Поэтому она ничего не меняла.

—

Мало кто об этом знал, но Гермиона и Рон поняли всё в ту же секунду, когда увидели Гарри. Как Луна, они просто знали.

Первое время Гермиона его избегала. Ей было страшно. Она убегала от него, пока тролль чуть не убил её, а то, чего она боялась, не спасло ей жизнь. После этого она больше не избегала Гарри.

Она держалась рядом, ворчала, слушала и наблюдала. Напоминала ему об уроках, когда он слишком отвлекался на вещи поважнее. Выслушивала, даже когда он начинал нести чепуху. И наблюдала, как он сидит неподвижно и молча или куда-то спешит по своим делам.

Она не обращала внимания на его сердитые взгляды, хмурое лицо и недовольное выражение. Игнорировала крошечную искру страха, которая всё ещё инстинктивно шевелилась в ней. Подавляла её и продолжала читать нотации, замечая, что зелёные глаза внимательно и понимающе следят за ней.

Рон сперва его не избегал. Он вцепился в Гарри, как репей, и никого к нему не подпускал. Несмотря на свою тугодумность, Рон всё заметил. Он знал. Знал. Поэтому держался рядом, ни на минуту не выпуская мальчика из виду. Он отваживал остальных, прикидываясь ещё более тупым и шумным. Грубил и стал первой линией защиты Гарри, не позволяя никому приблизиться.

Когда они помогли победить тролля, Рон отступил. Он знал, что Гермиона тоже всё понимает. Она привязалась к Гарри и начала его контролировать. Рон отошёл в сторону, чтобы уступить ей место: Гермиона не отступит и станет той самой опорой порядка, которой не хватало их новому трио.

Они оба знали. Знали, что другой тоже всё понимает. И знали, что Гарри всё видит, но оставляет их в покое — он был ими позабавлен.

Поэтому они не вздрагивали, не следили за ним и не провоцировали его. Они его защищали.

—

Северус Снейп понял всё в течение недели после знакомства с мальчиком. Он знал. Знал. Знал.

И ненавидел. Ненавидел то, что видел в сыне Лили. Ненавидел это знание. В тот миг, когда он понял, образ Джеймса Поттера исчез из его мыслей. С тех пор он мог только хмуриться, кривить губы и ненавидеть: маленький сын Лили оказался совсем не таким обычным.

Он следовал за мальчиком по коридорам, прикрывая ему спину, потому что тот всё ещё оставался сыном Лили. Он язвил и кричал на ребёнка, надеясь услышать в ответ что-нибудь, кроме привычных детских огрызаний.

Он наблюдал за ним чёрными глазами, уже заранее сложив губы в презрительную гримасу.

Когда Дамблдор заговорил об уроках окклюменции, Снейп умолял его — именно умолял — отказаться от этой затеи. Дамблдор стоял на своём: это необходимо. И Снейп боялся.

Первый урок был полон боли и страданий. Снейп заглянул мальчику в глаза — и сразу сказал, что тот может идти. Мальчик молча посмеялся над ним, чуть заметно улыбнувшись. Для Дамблдора они оба разыгрывали уроки, зная, что старик ничего не понимает.

Но Снейп знал и другое: некоторые уже догадались. Он видел взгляды Уизли и Грейнджер, видел их намерения. И молча благодарил за то, что хоть кто-то пытается защищать их от мальчика. Он не понимал, что они защищают Гарри от всех остальных, а не всех остальных от Гарри.

Он также знал, что Нотт всё понял. Видел, как тот вздрагивает и пугается. Знал, что Забини и Гринграсс тоже догадались: видел их настороженные взгляды и едва заметные движения. И знал, что Драко всё понял. Его крестник знал уже давно. В каком-то смысле это вызывало у Снейпа гордость за наблюдательность его змейки. В другом — тревогу: Поттер знал, что они знают.

Он не знал, что знает Лавгуд.

Поэтому Снейп продолжал наблюдать блестящими чёрными глазами, ожидая настоящей реакции.

—

Римус Люпин догадался, когда мальчик впервые показал свой страх перед боггартом. Из сундука выполз дементор и с хрипом двинулся к Гарри. Римус заметил блеск в его глазах.

Сначала он решил, что это ничего не значит. Но чем дольше наблюдал, тем увереннее становился. Когда наконец всё понял, провёл ночь, напиваясь до беспамятства, и гадал, что подумали бы Лили и Джеймс о своём сыне. Что они подумали бы о нём — о том, что он позволил их любимому мальчику стать таким.

Проснувшись с похмельем, Римус выпил зелье отрезвления и отправился искать Гарри. Он нашёл его в коридоре неподалёку от своих комнат. Мальчик развалился у стены, и Римусу показалось жутковатым, что Гарри знает: он пришёл именно за ним.

Они долго молча стояли друг напротив друга. Потом Гарри усмехнулся и ушёл. Римус лишь закрыл глаза — и понял.

После этого он пытался сблизиться с мальчиком, но ничего не вышло. Когда выяснилось, что Сириус невиновен, Римус отступил, зная, что тот возьмёт на себя роль крестного.

Римус издали наблюдал, как Сириус старается окружить мальчика заботой, и не замечает острого блеска в изумрудных глазах. Римус думал, что так будет лучше: Сириус будет обращаться с Гарри как обычно.

Где-то в глубине души он знал: если Сириус увидит, кем на самом деле стал его крестник, то сломается. Поэтому Римус наблюдал молча, издали отмечая всё происходящее.

—

Дамблдор тоже понял.

Понял. О, ещё как понял. Только слишком поздно.

Он понял, когда падал с башни навстречу смерти. Понял, когда зелёные глаза смотрели на него с непонятной, отчасти насмешливой улыбкой.

Он понял — и как же ему хотелось знать раньше. Он падал, смерть стремительно приближалась. Дамблдор рассчитывал, что его гибель станет частью плана, что в ней будет какой-то смысл. Он верил, что Гарри поступит так, как предсказывал.

Но когда увидел, как острый зелёный взгляд провожает его к смерти, он понял. И осознал.

Теперь он уже не мог наблюдать, но молился. Дамблдор молился за душу Гарри и даже за душу Волдеморта, потому что знал.

—

Вопреки ожиданиям многих, Волдеморт всё понимал. Он понимал и знал. Знал о Гарри Джеймсе Поттере всё. Связь позволяла ему мельком заглядывать в мысли мальчика, и он знал.

Знал, но ничего не мог с этим поделать. Это приводило его в ужас. Он становился всё настороженнее, вёл себя ещё заносчивее, ждал — и молился.

Он уже был мёртв. С тех пор как всё понял, был мёртв. Он знал, что конец близок. В каком-то смысле он мог понять. Понять, почему сам обречён и почему Гарри — такой.

Волдеморт откинулся в кресле и повертел вино в бокале. Он обдумывал свои планы — и тут же отбрасывал их, потому что уже был мёртв. Просто его тело ещё этого не знало.

Волдеморт размышлял, наблюдал, прислушивался, оберегал себя, ждал, молился, хранил молчание и ничего не менял.

—

Гарри любил усмехаться, когда вспоминал об этом. Усмешка быстро превращалась в широкую улыбку, открывавшую слишком много зубов, чтобы её можно было назвать дружелюбной и невинной.

Он не до конца понимал, как именно они догадались, но знал каждого, кто знал.

А потом ему нравилось смеяться, думая обо всех этих людях и о том, как каждый из них с этим справлялся. Он любил смеяться. Смеяться, смеяться, смеяться.

Его забавляло, что друзья стали его телохранителями, нейтральные волшебники относились к нему настороженно, а враги боялись. Что директор молился, преподаватели ждали, кто-то провоцировал его и не менял поведения, кто-то готовился к смерти, а сам он просто молчал.

Он смеялся снова и снова, зная, что они видят, кто скрывается внутри. Что понимают, насколько он опасен, насколько остёр. Ему нравилось представлять себя сплошь состоящим из зазубренных краёв и острого ума. Нравилось считать себя ужасным и могущественным.

Но ему не нужно было просто воображать это. Он и правда был могущественным, умным и пугающим. Он чувствовал, как сила бурлит внутри, едва умещаясь в его теле. Чувствовал, как разум проносится через сотни мыслей, решая задачи в мгновение ока. И знал, что внушает страх. Иначе как бы он заставил Нотта плакать и умолять — почти не взглянув на него?

Гарри знал: он всё это и даже больше. И знал, что несколько человек разгадали его маску. Но он не волновался: они никогда никому не расскажут. Потому что, если расскажут, их ждёт смерть. Смерть, смерть, смерть. Холодная смерть, и свет в их глазах погаснет.

Таков его маленький секрет: внутри него живёт ужасное, могущественное и умное чудовище.

И вот он убивает почти что испытавшего облегчение Тёмного Лорда, смотрит, как умирает директор, и наблюдает, как друзья быстро уводят его подальше от посторонних глаз, чтобы овцы ничего не заметили.

Он смотрит, как слизеринцы держатся поодаль, как когтевранка порхает ближе, потом отступает за пределы досягаемости, а после снова повторяет то же самое. Он видит, как преподаватель вздыхает при его последней реакции и исчезает, чтобы укрыться.

И Гарри смеётся, смеётся и смеётся. Чувствует, как смеётся вместе с ним его маска, а чудовище внутри хохочет. Это его маленький секрет — чудовище внутри.

Он только и делает, что смеётся.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1