Глава 1: Глава 1
24
0
Черные волосы, серо-голубые глаза и характер, так и кричавший: «Мотоцикл». В каком-то смысле он всегда оставался тем безрассудным шестнадцатилетним подростком. Даже двадцать спустя, когда его волосы уже не были с задорной элегантностью растрепаны, а черты лица утратили здоровую юношескую свежесть, когда разум помутился и лишился рассудка, он все еще сохранял частичку того шестнадцатилетнего бунтаря. Он все еще оставался тем парнем, который сбежал из дома и купил себе мотоцикл, чтобы чувствовать себя свободным — свободным от родителей.
Он не сошел с ума в Азкабане. Разум покинул его задолго до этого. Он не протестовал, когда разъяренная министерская ведьма сообщила ему, что Крауч отправил его в Азкабан пожизненно, без суда и следствия. Он не протестовал, когда дементоры запирали его в камеру, и не протестовал, когда они навещали его ежедневно, стремясь высосать из него последнюю капельку жизни. Он был бунтарем до мозга костей и не нуждался в протестах, чтобы бунтовать против них. Его молчание, его видимость здравомыслия уже были достаточным бунтом.
Но он не был в здравом уме. Не без Джеймса. Не без той свободы, которую купил ему Джеймс, когда они стали друзьями. В Азкабане думали, что заставили бунтаря замолчать, но это было не так. Он бунтовал — за Джеймса, за Лили и за самого себя. Потому что такова была его суть. Он был бунтарем.
Единственным — неодушевленным (хотя он не всегда видел в нем лишь вещь) — предметом, по которому он тосковал в Азкабане, был тот самый мотоцикл. Тот мотоцикл, который он отдал Рубеусу Хагриду, чтобы вывезти Гарри. Тот мотоцикл, олицетворявший свободу, символизировавший громкий рев мотора и раздражение для таких людей, как его родители. Он скучал по своим шестнадцати годам.
Но бунтаря нельзя заставить замолчать.
Этого Блэка нельзя было заглушить.
Он сражался с куда более грозными противниками с пятилетнего возраста, и стены Азкабана не могли удержать его. Он боролся с отцом, с матерью и иногда со своим братом — братом, предателем. Он доверял Регулусу — верил, что тот был лучше, чем думала о нем Мать. Но так ли это? Кем стал Регулус теперь? Мертв, скорее всего. Но ему не нужен был Регулус, говорил он себе. Ему никто был не нужен. Никакие стены не смогли бы удержать его — даже стены Азкабана. Уж тем более не стены Азкабана. Все, что ему было нужно, — это свобода, а добывать ее он умел лучше всего.
Несколько месяцев, пока он выслеживал Питера Петтигрю, он снова был свободен. Он бежал, но не возражал против бегов. Больше всего он ненавидел прятаться. Ничто не могло удержать его взаперти; ничто и никогда. Площадь Гриммо удерживала его слишком долго, но он сбежал оттуда, когда отправился в Хогвартс. Он стал гриффиндорцем, практически навсегда отрезав себя от этого ненавистного дома. А затем он вернулся после пятого курса и понял, что больше не может там жить. Даже на два месяца летних каникул он не мог оставаться там. Ему нужно было уйти — обрести свободу.
Поэтому он отправился к Поттерам. Там он был свободен целый год, но совершил ошибку в Хогвартсе. Он чуть не лишился свободы в Хогвартсе. Он чуть не совершил убийство. И поэтому, когда он вернулся к Поттерам следующим летом, он собрал свои вещи, поблагодарил их — (ибо за один год они стали для него большей семьей, чем шестнадцать лет в Благороднейшем и Древнейшем роду Блэков) — и ушел. Он купил себе квартиру и тот самый мотоцикл.
Ремус ухмылялся ему как легкомысленной трате денег, а Лили улыбалась (когда они наконец перешли на дружеские отношения) как понятной игрушке, которая доставляла Сириусу радость. Но Джеймс видел в нем жизненную необходимость. Ему был необходим этот мотоцикл. И он идеально ему подходил. Он никогда раньше по-настоящему не «влюблялся» — разве что в этот мотоцикл.
Он стал частью его характера: любой бы подтвердил это.
Он был бунтарем — в кожаной куртке, авиаторских очках, с ухмылкой и на мотоцикле: бунтарем с благородной целью, ведь он появлялся на собраниях Ордена на этом самом мотоцикле, радуясь возможности бунтовать против Волан-де-Морта. Радуясь возможности сражаться. Это у него получалось отлично.
Но когда Волан-де-Морт убил Джеймса и Лили — когда Питер предал их — он потерял тот мотоцикл. Он стоял среди щебня и руин того, что когда-то было Годриковой Впадиной, и смотрел сквозь дым — со слезами на этих штормово-синих глазах впервые за много лет. Он не плакал с семилетнего возраста — он не плакал с тех пор, как мать велела ему никогда больше не плакать. Ему бывало грустно и раньше — когда погибли родители Джеймса, когда умерла Ева Лавенза, когда остальные Мародеры бросили его на те несколько дней... но никогда еще не было так.
И в тот же миг, когда он лишился свободы, он потерял рассудок. И в тот же миг он лишился своего мотоцикла.
Он выслеживал Питера лишь с единственным намерением — убить тварь, которая предала их всех и отняла у него Джеймса. Он не бежал от властей, ибо собственная свобода волновала его куда меньше, чем месть существу, забравшему всё, что он любил: Джеймса, Лили и даже Гарри. Гарри: отправленного жить так же, как жил он сам. В ненавистном доме, с семьей, которая его ненавидела.
Но ему тоже пришлось вернуться в этот дом. Когда Питер сбежал, и Волан-де-Морт вернулся, и он больше не мог прятаться на своих островах, он вернулся в Лондон. Он вернулся в этот ненавистный дом. Ради Лили, говорил он себе. Ради Гарри. Ради Джеймса.
В этом доме он не был свободен. Он был одинок, оставшись наедине с домовым эльфом, который ненавидел его, и портретом, который орал на него. Дамблдор и Хогвартс не смогли спасти тридцатипятилетнего шестнадцатилетнего подростка. Он все еще был красив, молод — пусть и не подросток, — и у него по-прежнему был мотоцикл. Но он не мог никуда на нем поехать, и он не был свободен. Он не был собой, если не был свободен.
Затем ему представился шанс обрести свободу в последний раз. Покинуть этот дом и совершить нечто благородное. Отплатить Джеймсу за ту свободу, которую тот подарил ему в Хогвартсе. Он будет сражаться за Гарри.
И он провалился сквозь арку, но искупил свою вину. Он искупил вину перед Снейпом за шестой курс, перед Лили и Джеймсом за их смерть, перед Гарри. Именно Джеймс купил ему свободу, и именно из-за этого долга перед Джеймсом он был обязан вернуть его — через Гарри. Ему пришлось жить на площади Гриммо ради Джеймса и Гарри. Но больше — нет.
И по ту сторону арки ему снова было шестнадцать. Шестнадцать, он был безрассуден, с гладкими черными волосами, серо-голубыми глазами и характером, который так и кричал: «Мотоцикл».
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!