Глава 1: 1.
1.
27
0
Когда он изменился, он изменился по-настоящему. Не чуть-чуть — не так, как когда он стал иначе обращаться с первокурсниками или перестал взъерошивать волосы. Он изменился очень сильно.
Наверное, я сама виновата. Это ведь я хотела, чтобы он изменился. Я была той, кто его «ненавидел», той, ради кого он умер и возродился. Звучит немного драматично, тебе не кажется? Он умер и возродился ради меня? Это правда: он и правда уже не был прежним. Ни на йоту — ни разумом, ни сердцем.
Я знаю, о чём они думают, когда видят нас вместе. Знаю, что думают его друзья, когда мы проходим мимо.
Ты счастлива? Ты довольна тем, что с ним сделала, тем, кем он стал ради тебя? Ты счастлива, что из-за тебя он стал для нас чужим?
Как бы ужасно это ни звучало, но нет. Я скучаю по прежнему Джеймсу — по весёлому и обаятельному мальчишке, каким он был раньше. Мерлин, как же я ненавижу иронию.
Он был нахалом. Самоуверенным, заносчивым и совершенно переполненным уверенностью в себе. Ничего хорошего в этом не было — по крайней мере, по отдельности. Но ему это шло. Он выглядел прекрасно, когда так себя вёл. Он добивался успеха. И он всем нравился.
Можешь возразить, что не всем. Не всем. Тебе — нет. Но… ну да. Всё-таки всем. Даже мне он нравился. Я могла обижать его и притворяться, что ненавижу, но это была лишь игра. Потому что как он мог тебе не нравиться?
А главное — он заботился обо мне. Он любил меня. Он неустанно добивался моего расположения. И, знаешь, неважно, кто за тобой ухаживает: тебе всё равно приятно. Ведь кто-то настолько заинтересован в тебе, что готов тратить время и силы, чтобы завоевать твоё внимание. Конечно, мне это льстило. Не знаю, что бы я делала, если бы он вдруг перестал за мной ухаживать.
Но я убедила себя, что ненавижу его и не хочу быть для него никем, кроме недосягаемой девушки. Вот я и оставалась недосягаемой. Никогда не давала ему меня добиться. И тогда он решил измениться.
Это к лучшему, — говорила я себе. И так оно и было. Он стал милым, а не заносчивым. Джентльменом, а не напыщенным придурком. Внимательным, а не жестоким. И в целом всё было замечательно.
Так что я могла сказать, когда он снова и снова доказывал, что именно таким человеком собирается стать и к прежнему себе не вернётся? Только «да». И я охотно согласилась. Чего ещё могла желать девушка?
Оказывается, многого. По крайней мере, я могла желать большего.
Он стал внимательным и увлёкся искусством — да. Ему стали интересны мои интересы и люди, которые нравились мне. Мы могли беседовать об искусстве, импрессионистах и мастерах Возрождения. Обсуждать тонкости и красоту музыки барокко. Говорить о гении Моцарта и разбирать его произведения. Это было по-настоящему удивительно.
Вот только он всё это изучал, чтобы произвести на меня впечатление и стать таким, каким я хотела его видеть. Он быстро превзошёл меня в знаниях, и наши разговоры превратились в лекции. Он бесконечно рассуждал об искусстве, импрессионистах и мастерах Возрождения. Читал мне лекции о тонкостях и красоте музыки барокко, а я молча кивала. Рассказывал о гении Моцарта и о том, как часами изучал его произведения. А мне нечего было ответить.
Так разговоры не ведутся. Так не строятся отношения. Но он изменился — стал таким ради меня.
Он многим пожертвовал ради меня. Отказался от одержимости квиддичем: всё меньше времени проводил на поле, всё реже о нём говорил. Ради меня он отказывался от своих причуд и странных привычек, стараясь стать таким, каким я хотела его видеть.
Раньше он — и это мне особенно нравилось — стоял под дождём без пальто, без зонта, вообще без всего. Просто потому, что любил дождь и то, что чувствовал под ним. Я всегда любила в нём эту черту. Никогда ему об этом не говорила. Ну а что тут скажешь? Подойти к человеку и заявить: «Слушай, мне нравится, как ты стоишь под дождём»? Так не говорят.
В последний раз, когда пошёл дождь, мы были вместе. Он вызвал заклинанием зонт.
И хуже всего — он больше не смешил меня. Не шутил, не устраивал проделок, не проводил время с друзьями. Не сбегал из спальни после отбоя, не отправлялся тайком в Хогсмид, не пробирался на кухню, не ходил целоваться в башню астрономии. Что же я натворила?
Раньше он носил галстук развязанным — просто болтался на шее, пока один из преподавателей не ловил его и не приказывал завязать. Он взъерошивал волосы, и те торчали во все стороны — лёгкие, будто растрёпанные ветром. Он пристально смотрел мне в глаза, словно заглядывая в самую душу, пока я не отводила взгляд. И не переставал, пока я не кричала на него или не уходила.
Он приносил из кухни сливочное пиво для всей гостиной и всегда следил, чтобы бутылка досталась мне — была ли я рядом, хотела ли её или нет. Когда шёл дождь, он отдавал кому-нибудь свою мантию — обычно мне, — потому что сам в ней не нуждался.
Теперь он всегда завязывает галстук, и я уже несколько месяцев не видела его развязанным. Теперь он приглаживает волосы гелем, так что они лежат ровно и ветер не может их растрепать. Теперь он смотрит на меня всего пару секунд, а потом отводит взгляд. Больше не приносит сливочное пиво из кухни, а если оно есть, то спрашивает, хочу ли я, и никогда не оставляет мне бутылку, если меня нет рядом. Теперь, когда идёт дождь, он всегда оставляет мантию себе.
Почему он так поступает? Потому что думает, будто мне больше нравится именно такой Джеймс. Думает, что я предпочитаю его прежнему. Что мне нравятся приглаженные волосы и завязанный галстук. Что мне не нравится его взгляд, что я не хочу, чтобы он тайком ходил на кухню, что предпочитаю сама брать себе сливочное пиво и что хочу, чтобы он перестал любить дождь.
Но это не так. Не так.
Некоторые перемены — к лучшему. Он больше не жесток, не задирает слизеринцев, не затевает драк, не теряет очки факультета, не попадает в неприятности и больше не называет меня Эванс. Но это такая ничтожная цена за такого необычного и весёлого человека. Всё это — мелкие неудобства по сравнению с тем, каким творческим, привлекательным и уверенным в себе мальчишкой он был.
Я скучаю по нему. И уже так давно не смеялась.
Сегодня шёл дождь. Он вызвал зонт. Я вышла из-под него. Он не понял почему. Спросил, зачем я мокну, если могу остаться сухой.
Я больше не выдержала.
— Ты же раньше стоял под дождём, — сказала я. — Без зонта, без пальто, просто чтобы насладиться им.
Он не знал, что ответить, и выдал привычное оправдание:
— Я изменился.
— Да, — ответила я. — Но я скучаю по прежнему Джеймсу.
И ушла. Впервые за несколько месяцев я отошла от него. Впервые с тех пор, как он изменился.
Раньше он всегда шёл за мной. Я злилась, он следовал за мной, ещё больше меня раздражал и никак не оставлял в покое. Я это ненавидела.
В этот раз он не пошёл следом.
И это я возненавидела ещё сильнее.
Я не видела его до следующего утра. Он опоздал на урок — раньше он всегда опаздывал. Теперь никогда не опаздывал.
Но сегодня опоздал.
Галстук у него был развязан и болтался на шее. Профессор Макгонагалл велела ему завязать его. Он так и сделал. Волосы торчали во все стороны — пушистые, растрёпанные ветром. Он провёл по ним рукой.
В середине урока у кого-то взорвалась палочка. Сириус и Джеймс переглянулись с улыбками и лишились очков факультета. Джеймс проклял слизеринца — тот весь день проходил с перьями и клювом. Джеймс заработал отработку.
Дождь всё ещё шёл. Джеймс снял пальто и отдал его шестикурснику-когтевранцу. А сам стоял под дождём, пока почти не опоздал на урок.
В коридоре он обнял меня за плечи. Улыбался, но в глазах читалось беспокойство.
— Хочешь тайком сбегать в Хогсмид?
— Нет. Мы и так уже потеряли достаточно очков за сегодня.
Я пошла дальше. Он последовал за мной. Догнал, схватил за руку. Улыбка исчезла.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Что мне сделать, чтобы ты была счастлива?
Я покачала головой.
— Просто будь собой.
И снова ушла.
Он замер. Я почти скрылась за углом, когда он догнал меня.
— Может, сходим на кухню? — спросил он и снова обнял меня за плечи.
— Давай.
Он улыбнулся и провёл рукой по волосам.
— Не делай так, — сказала я. — Так они выглядят лучше.
Он удивлённо кивнул.
— Тогда можно я проведу рукой по твоим волосам? — спросил он.
Я засмеялась.
— Если очень хочется.
Он так и сделал.
— Ты видела, как сегодня на трансфигурации взорвалась палочка? — спросил он.
Я кивнула.
Он улыбнулся.
— Вот это было здорово.
Я улыбнулась в ответ.
— Довольно смешно получилось.
В ту ночь мы были на улице, когда пошёл дождь. Джеймс снял мантию и отдал её мне.
— Простудишься, — сказала я.
Он пожал плечами и сунул руки в карманы, пока я куталась в его мантию.
— Лучше я, чем ты.
Он поднял лицо к небу и улыбнулся, щурясь, когда дождь стекал по очкам и попадал ему в глаза. Мы так прошли несколько минут, а потом я затянула его под мантию ко мне. Я оставалась сухой, а он промок насквозь.
Я поцеловала его, и он улыбнулся ещё шире.
— Ты весь мокрый, — сказала я.
— Ты тоже, — возразил он.
— Нет, я не мокрая, — растерянно сказала я.
Он обнял меня.
— Теперь мокрая, — рассмеялся он.
Я тоже засмеялась, и он приобнял меня за плечи.
— Ты счастлива? — спросил он.
— А ты? — ответила я вопросом на вопрос.
Он кивнул, глядя на дождь. Потом снова повернулся ко мне. Его взгляд проникал так глубоко, что мне казалось: я вот-вот утону в нём.
— Да. А ты?
— Да, — ответила я.
Он улыбнулся, не отводя взгляда.
— Хорошо.
Мы пошли обратно к замку. Дождь лил вокруг нас и просачивался сквозь его мантию. У меня было всё, о чём я могла мечтать. Я так ему и сказала.
Он выглядел счастливым.
Мы дошли до ступеней у входа, и он остановился.
— Иди, — сказал он.
Я укрылась под навесом. А он остался стоять под дождём — в мантии и школьной форме, запрокинув лицо к небу. Глаза у него были закрыты, а на лице играла улыбка.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!