Глава 1: 1.
1.
36
0
Говорят, боль со временем утихает. Сначала она мерцает на поверхности, душит тебя, связывает крепче любого проклятия — но потом якобы проходит. Её пронзительный голос увядает, словно цветок, которому не хватает солнца, и рассыпается вокруг тебя в пыль. Так говорят. Боль пройдёт со временем. Через год, сто лет, тысячу… Какая им разница? Говорят, время лечит все раны.
Они лгут.
Поэтому ты не отворачиваешься, увидев его: он стоит посреди комнаты, мантия сбилась у ног, а на полу лежит серой грудой слишком большая магловская футболка? Поэтому, когда он резко поворачивается, широко распахнув свои чересчур зелёные глаза, и смотрит на тебя с приоткрытым ртом, ты молча смотришь в ответ?
Ты и сам знаешь?
Его рот беззвучно шевелится, и это странно на фоне отчаянного движения губ.
— Я… я…
Но ты ничего не говоришь. Только смотришь на него и на его спину — кожа странно натянулась, потому что он повернулся. Ты узнаёшь эти следы. Не спутать: ремень. Длинные, толстые, широкие синяки — следы от ремня, похоже, от пряжки. Некоторые совсем свежие, другие появились несколько недель назад.
Ты мимолётно думаешь, почему он не повернулся, чтобы спрятать их, но тут твой взгляд падает на зеркало в ванной. Грудь у него украшена такими же отметинами.
Он продолжает отчаянно смотреть на тебя, и ты почти слышишь, как в его голове крутятся крохотные шестерёнки. Ты входишь в ванную и позволяешь двери закрыться за спиной, ожидая лжи. И не ошибаешься.
— Я… я упал, — говорит он, по-прежнему прилагая к каждому слову гораздо больше усилий, чем нужно. — Упал с лестницы, когда спускал сундук, и…
Он замолкает. По выражению его глаз видно: даже ему самому это оправдание кажется жалким.
Ты молча стоишь перед ним и разглядываешь его. Выступающие рёбра. Слишком худой. Слишком много повреждений. Синяки повсюду. Ногти коротко обгрызены, грязные и обломанные. Кое-где руки красные и содраны. Бледный. Под глазами тёмные впадины. Он выглядит старым — не старым для пятнадцатилетнего, а просто старым. Старым, как дряхлый старик, — он чуть сутулит плечи, пытаясь прикрыть от тебя обнажённую грудь.
Разумеется, ему это не удаётся. Вы оба это знаете, но от этого он лишь сильнее старается съёжиться и спрятаться в себе. Ты кривишь губы, а он снова открывает рот — будто способен сказать хоть что-то, что объяснит, почему его тело так избито.
— Это ничего…
— Ничего! — заканчиваешь ты за него сквозь зубы. Голос остаётся мягким и бархатистым, но в нём звучит опасная нотка, от которой он бледнеет ещё сильнее. Твоя усмешка становится шире. — Разумеется. Ты всего лишь упал с лестницы. Скажите-ка, мистер Поттер… Когда вы падали по этим своим ступеням, подозрительно похожим на ремень, причём, судя по всему, долгое время, они заодно умудрились снять с ваших костей остатки мяса?
Он вздрагивает, и ты улыбаешься улыбкой, в которой нет ни веселья, ни радости. Ты улыбаешься не из-за его испуга: просто теперь он сам понимает, насколько глупо звучит его оправдание. Он поворачивается к тебе спиной, плечи опускаются — несомненно, это знак капитуляции. Он смотрит в пол.
— Чего вы хотите?
В сухом, пыльном шёпоте нет неуважения. Ты хмуришься. Поттер, побеждённый… Эта картина неправильна, тревожно неправильна.
Ты решаешь ответить:
— Я заметил, как ты отделился от своей знаменитой свиты, и решил проследить за тобой.
— Зачем?
— Чтобы, разумеется, снять с тебя баллы за очередное нарушение правил. Это же очевидно.
Уголок его рта на мгновение дёргается, словно он тоже пытается усмехнуться. Руки бессмысленно сжимаются в кулаки. Он поднимает на тебя глаза — избитый, измученный и всё ещё дерзкий, — и тебе вдруг хочется отвесить ему затрещину. Он открывает рот, чтобы заговорить, а ты быстро делаешь шаг к нему и поднимаешь руку.
Он тут же съёживается. Но ты лишь прячешь руку в мантию и достаёшь пузырёк с зельем.
Ты отмечаешь резкую перемену в его поведении. Маска за маской, похоже. Может быть, здесь всё куда серьёзнее, чем ты думал… Может быть…
Поттер, кажется, готов либо наброситься на тебя, либо выскочить из ванной, пока ты достаёшь пузырёк из внутреннего кармана. Ты не можешь удержаться от очередной усмешки. Ты не собирался применять это на нём, но, если подумать, следовало подготовиться. Будто знаков не было… Странные вздрагивания, нелепые обиды на пустяки. В начале каждого учебного года он слишком худой, а на пире после Распределения почти ничего не ест.
Если бы он был слизеринцем, ты бы давно всё заметил и положил конец этой глупости.
Но он не слизеринец. Он Мальчик-Который-Выжил… пользы от этого никому не было… И всё же это на тебя совсем не похоже: ты должен был догадаться. Должен был увидеть знаки. Должен был суметь смотреть не только на Тёмную метку у себя на руке. Не только на волосы и очки Джеймса Поттера, на глаза Лили Эванс. Но ты не сумел. И вот к чему это привело: забытая всеми ванная в первый день учебного года, мальчик, который тебя ненавидит, и ни Дамблдора, ни Помфри, ни Макгонагалл, чтобы спасти тебя от него — или его от тебя. И ты ненавидишь его за это. Хотя он не виноват, но всё равно ненавидишь.
Однако касаешься ты его плеча неожиданно бережно и разворачиваешь к себе.
— Не двигайся. Будет холодно.
Ты выливаешь зелье на ладонь. Это густая голубоватая мазь с сильным запахом ванили и берёзовой коры. Осторожно наносишь её на избитую кожу мальчика. К его чести, он не вздрагивает и не протестует, а просто ждёт, пока ты закончишь со спиной. Затем поворачивается, и ты наносишь мазь ему на грудь, плечи и руки. Пока целебное зелье действует, ты чувствуешь, как он понемногу расслабляется под твоими чуткими пальцами.
Закончив, ты убираешь мазь обратно в карман, вместо того чтобы посмотреть ему в глаза.
— Одевайся, Поттер, и следуй за мной.
Он молча идёт за тобой. Вы покидаете ванную и направляетесь по коридорам замка. Остальные ученики к этому времени уже разошлись по факультетским гостиным. Тебе, конечно, следует проверить слизеринцев, но сейчас Поттеру нужнее твоё внимание.
Ты редко бываешь в этой части замка, но от укромной ванной до башни Гриффиндора добираешься всего за пятнадцать минут. Мальчик всё это время молчит.
Остановившись у Полной Дамы, ты замечаешь, что он не решается войти в портрет. На мгновение тебе кажется, что он стесняется произнести пароль при декане Слизерина, но выражение его лица заставляет тебя проглотить готовое оскорбление.
— Сэр, я… я…
Ты чувствуешь, как злость поднимается из-за его сбивчивой невнятности.
— Говори, Поттер.
Он снова вздрагивает от холодной, безжалостной точности твоего голоса, а ты ощущаешь неприятно болезненный укол в сердце. Глупый мальчишка.
Он качает головой, словно спорит сам с собой, и пристально изучает плотно подогнанные камни пола.
— …Не говорите им?
Он произносит это как приказ, но в интонации ясно слышна мольба. Ты сужаешь глаза.
«Не говорите им…»
Кто-то должен узнать. Тебе этот мальчик не нравится, но ты не желаешь ему смерти — по крайней мере, пока он не прикончит Тёмного Лорда. И ты знаешь такие раны. Слишком хорошо знаешь.
Но тебе знаком и этот тихий, умоляющий голос.
«Не говорите им».
Проклятый мальчишка.
— Кто это сделал?
Он поднимает глаза. На гладком лице ясно читается удивление.
— Сэр?
Ты сдерживаешь желание закатить глаза. Иногда мальчик бывает поразительно тугодумом…
— Следы, мальчик, следы! Кто это с тобой сделал?
Он поджимает губы в тонкую линию. Упрямый до мозга костей. Глупая гриффиндорская гордость.
Ты качаешь головой и пробуешь другой подход.
— Ты живёшь у маглов, верно?
Осторожный кивок.
— У дяди.
Ещё один кивок.
Ты чувствуешь, как губы сами собой складываются в усмешку, но на этот раз она адресована не мальчику. Маглы… Иногда ты жалеешь, что отвернулся от Тёмного Лорда. Но у тебя были причины. Они есть и сейчас. И на этот раз ты, по крайней мере, уверен, что поступил правильно. Но эти маглы…
Нет, так продолжаться не может. Совсем не может.
Тебе следовало бы хотя бы рассказать Альбусу… Но тогда Альбус сообщит друзьям мальчика, пытаясь помочь. А потом Уизли расскажет своим отвратительным братьям-близнецам, а через них всё как-нибудь дойдёт до их матери, и… Это обернётся куда большей вознёй, чем стоит.
Но позволить этому продолжаться нельзя. Как бы забавна ни была мысль о Поттере под копытами несущегося стада гиппогрифов, он твой ученик. Твой ученик. И никто, никогда, ни за что не смеет так обращаться с кем-либо из твоих учеников. Никогда.
Как ты умудряешься постоянно попадать в такие ситуации?
Ты пристально следишь за ним, стараясь заглянуть ему в глаза, понять, что творится в этой гриффиндорской голове. Маска за маской… И вдруг ты понимаешь, что совершил серьёзную ошибку.
При этой мысли дёргается мышца на щеке.
Проклятый мальчишка… Он тебя погубит.
— Где?
Он тревожится, и ты подавляешь мрачную улыбку. Ему и следует тревожиться.
— Пожалуйста, сэр…
— Уверяю вас, мистер Поттер, я не собираюсь носиться по Лондону, запуская в небо Тёмную метку, или продавать их Тёмному Лорду. — Хотя очень хотелось бы… Поттер, похоже, поражён тем, как легко ты это говоришь. — Мне нужно только знать, где они живут.
Он пристально смотрит на тебя, и ты неожиданно для себя чувствуешь неловкость под этим взглядом. Ещё маски. Похоже, мальчик — целая сокровищница масок. Жаль. Из него мог бы получиться неплохой слизеринец.
Эта мысль удивляет тебя.
Но сейчас не до неё: Поттер, судя по всему, нашёл в тебе то, что искал.
— Тисовая улица, дом четыре. Литтл-Уингинг.
Как… обыденно звучит.
Ты киваешь и снова лезешь в мантию, доставая два пузырька. В одном — мазь, которой ты уже обработал его кожу. Отдавая пузырёк, ты велишь нанести мазь завтра утром после мытья, а затем ещё раз — завтра вечером перед сном. Второй пузырёк ты протягиваешь ему, слегка нахмурившись.
— Выпей это сразу перед сном сегодня и сразу после пробуждения завтра. И три дня не ешь ничего, в чём есть помидоры. Это поможет мази подействовать и снимет скованность.
Он принимает пузырьки, растерянный и благодарный одновременно. Глупый ребёнок. Его большие зелёные глаза ещё немного смотрят на тебя. В них застыли вопросы, на которые ты не хочешь и не можешь ответить.
Поэтому ты просто разворачиваешься и уходишь.
Ты ненадолго останавливаешься, услышав скрип открывающегося портрета.
— Поттер?
Ты почти чувствуешь, как на его лице появляется тревога. Эта мысль вызывает у тебя горькую улыбку. Ты не оборачиваешься.
— Пять баллов с Гриффиндора за нарушение комендантского часа.
На мгновение воцаряется тишина. Ты чувствуешь, как его взгляд прожигает твою спину. Затем портрет тихо вздыхает и закрывается, а Полная Дама бурчит что-то себе под нос.
Всё ещё улыбаясь, ты спускаешься в подземелья, чтобы поприветствовать новых слизеринцев.
В целом вечер выдался неплохим. Неожиданным — да, но ты никогда не был из тех, кто отступает перед трудностями…
Что до Поттера… Маска за маской. В мальчике оказалось куда больше, чем ты думал. Интересно. Нежелательно, но с этим придётся смириться. К тому же он ещё молод, а даже у самого бездонного океана есть дно. Просто придётся обращаться с этим несносным мальчишкой… мальчиком… немного иначе. Те, кто должен за ним присматривать, оказались не так компетентны, как ты думал. Ничего страшного. Возможно, тебе стоит быть чуть внимательнее… хуже от этого не будет. А учитывая, как неприятности словно сами тянутся к мальчику, лишняя пара глаз ему только поможет. Особенно незаметная.
Твой ученик нуждается в помощи — значит, он её получит. Даже если сам не хочет.
И всё же, произнося пароль, чтобы попасть в слизеринские подземелья, ты не можешь не подумать, что следовало снять с Поттера побольше баллов — хотя бы затем, чтобы увидеть на его лице выражение Джеймса.
Дом номер четыре на Тисовой улице выглядел самым обычным. Хорошенький обычный сад, хорошенький обычный белый штакетник, хорошенькая обычная купальня для птиц, ровный чёрный асфальт — вы поняли. И вам очень важно это понять, потому что обитатели дома номер четыре на Тисовой улице, погружённые в тщательно оберегаемую обыденность, следили за тем, чтобы все знали: с любыми отклонениями от нормы они не имеют ничего общего. Совсем ничего. И терпеть их не намерены.
Поэтому в месяцы между сентябрём и маем Дурсли вздыхали свободнее: именно на это время их особенную маленькую аномалию отправляли куда подальше. Эйфория, в которой пребывал Вернон Дурсль весь сентябрь, была просто невероятной. Это был его любимый месяц в году. Воздух казался чище. Трава — свежее. Дадли даже выглядел немного стройнее (но не слишком — не хватало ещё, чтобы он стал похож на какого-нибудь отвратительного тощего бездельника…), и в доме номер четыре на Тисовой улице царили покой, достаток и благополучие.
И вот, на третьей неделе этого благословенного, святого сентября, в субботу, если быть точным, в 9:17 утра, кто-то трижды твёрдо постучал в такую обыкновенную на вид дверь. Вернон с трудом протиснулся через довольно внушительный промежуток между заставленным едой столом и своим стулом, тяжело хрюкнул и, как обычно поступил бы в такое прекрасное, обычное утро, поплёлся встречать гостя.
Плану мешала только одна деталь: гость был ненормальным.
Более того, даже по меркам всего ненормального он был довольно странным. На нём была длинная тяжёлая чёрная мантия, из-за которой он напоминал огромную летучую мышь. Высокий, с заметным крючковатым носом, тёмными глубоко посаженными глазами, тонким, напряжённым ртом и блестящими чёрными волосами до широких плеч — волосами, которые никогда не лежали как следует. В тот миг, когда Вернон Дурсль открыл дверь, незнакомец достал палочку — десять и три четверти дюйма, довольно жёсткую, с сердцевиной из драконьего сердца — направил её в полную грудь Вернона и приветливо улыбнулся ошеломлённому мужчине.
— Вы, кажется, мистер Дурсль? — спросил незнакомец тягучим, неприятно гладким голосом, в котором будто тлели угли.
Вернон лишь покраснел и принялся что-то невнятно бормотать.
Улыбка незнакомца превратилась в гадкую усмешку. Он произнёс незнакомое слово.
Вернон побагровел: горло словно сжалось, заперев голос внутри.
Незнакомец брезгливо скривил губы.
— Слава Мерлину, что мальчик не приходится вам кровным родственником. Он и так едва умеет говорить; меньше всего мне нужно слушать, как он пищит и верещит в моих подземельях раз в неделю — точь-в-точь как вы.
Он угрожающе сильнее прижал палочку к жирной груди Вернона и вытолкал его в дом.
— Меня зовут Северус Снейп. Я преподаю в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Мне стало известно, что вы… — палочка болезненно ткнула в обросшее жиром ребро, — пренебрегаете обязанностями по отношению к одному из моих учеников. Я пришёл положить этому конец.
Глаза незнакомца — Северуса Снейпа — опасно сузились.
— Прямо сейчас.
Из кухни донеслись два голоса, пока волшебник медленно надвигался на более крупного мужчину.
— Папочка, кто там?
— Вернон, дорогой?
Северус Снейп улыбнулся холодной, жестокой улыбкой. Дверь дома номер четыре на Тисовой улице закрылась за ним с глухим тихим щелчком.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!