Глава 1: Глава 1
26
0
Он пропускает её первую улыбку. Её первый смех. Её первые шаги и первые слова.
Он пропускает её первый день рождения и первое Рождество.
Он пропускает рост её первого зуба и первую стрижку.
Он пропускает её первое время сказок.
Он пропускает много всего — то, что он больше никогда не сможет пережить с ней. И он всегда будет чувствовать себя из-за этого плохо, поэтому даёт себе клятву всегда быть рядом с ней, что бы ни случилось.
Он влюбляется в неё с первого взгляда, когда ей три года; трудно не влюбиться, учитывая, что она — дочь своей матери до кончиков ногтей.
Она называет его «папочкой» на свой четвёртый день рождения, через семь месяцев после их знакомства.
Он покупает ей её первую «настоящую» книгу. (А на её девятый день рождения покупает ей первую метлу.)
На их первое совместное Рождество он целует её мать под омелой, а потом целует и её.
Он обрабатывает её первую разодранную коленку, и она плачет, пока он не «зацелует» боль.
Он — лошадка для её принцессы, он ходит на её чаепития и носит её на плечах во время прогулок, чтобы она могла видеть то, что видит он. (И она и не подозревает, что он хотел бы видеть вещи так, как видит их она.)
Он опускается на одно колено и делает предложение ей и её матери — и обе отвечают «да».
Когда ей шесть, они говорят ей, что у неё будет младший брат или сестра, и он держит её на руках четыре часа, пока она плачет — потому что он не её настоящий папа, а новый ребёнок будет его настоящим. (Он говорит ей, что появление ещё одного ребёнка никогда ничего не изменит, потому что он будет любить её так же.)
Он ходит на каждый её футбольный матч — даже не понимая правил — и тренируется с ней во дворе после работы.
Он печёт с ней каждое воскресенье, и раз в месяц они ходят в кафе-мороженое в конце улицы.
Он говорит ей, что ей нельзя встречаться с мальчиками, пока ей не исполнится 35, и очень радуется, когда она соглашается.
Он провёл с ней часы в безопасных стенах её одеяльных крепостей, рассказывая истории, слушая истории и желая, чтобы она могла остаться такой навсегда.
Он рядом, когда она получает письмо из Хогвартса на свой одиннадцатый день рождения, и тем же днём они все вчетвером отправляются в Косой переулок. (И он балует её до невозможности, несмотря на скромные протесты её матери.)
Он почти плачет, когда она посылает ему воздушные поцелуи из окна Хогвартс-экспресса. (И он вставляет в рамку её первое письмо домой и вешает его в спальне.)
Он почти получает сердечный приступ, когда она приезжает домой на Рождество на втором курсе и объявляет, что у неё есть симпатия к мальчику — и к старшему, к тому же.
Когда она переживает свою первую сердечную боль в пятнадцать лет из-за мальчика своей двенадцатилетней мечты, он отводит её растрёпанные волосы, вытирает слёзы и зовёт её мать, чтобы та нашла ему его палочку. (И он самый гордый отец в мире, когда два года спустя она переживает очередную сердечную боль и рассказывает ему обо всех способах, которыми она заколдовала своего бывшего парня.)
Он ещё больше гордится, когда она оканчивает Хогвартс с отличными оценками — совсем как её мать.
Она не его биологическая дочь, но она всё равно его маленькая девочка. Его ангел. Его Роуз Уизли-Малфой.
X
Драко Малфой сверлит взглядом мужчину перед собой, его кулаки сжаты, в нём вскипает новая ненависть, и он игнорирует тот факт, что у того глаза того же оттенка голубого, что и у его дочери. Рональд Уизли. Ему плохо. И зло. И он в замешательстве. Но больше всего он чувствует защиту — яростную. Защиту своей маленькой девочки — которая уже не такая маленькая, ей теперь 18 — чей мир вот-вот перевернётся с ног на голову.
Он делает шаг вперёд и заносит кулак, ослеплённый чистой яростью, которая течёт по его венам — но маленькая, хрупкая рука на его груди останавливает его. Он опускает глаза на жену, стоящую перед ним, всё ещё в рабочей одежде. Она качает головой, молча веля ему держать себя в руках, хотя он видит конфликт в её широких карих глазах. Он снова смотрит на мужчину через комнату, стоящего у камина так, будто не может решить, хочет ли он сбежать — снова.
— Что ты здесь делаешь? — рычит он.
— Я пришёл поговорить с Гермионой, — говорит Рон. — Я уже сказал ей…
— Ты не в том положении, чтобы играть со мной в игры, Уизли. Что тебе нужно?
— Драко, — шепчет Гермиона.
Рон вздыхает.
— Я надеялся, что смогу увидеть Роуз.
— Её здесь нет.
— Я вижу.
— Рон, возможно, сейчас не лучший момент, — мягко говорит Гермиона.
— Тогда когда лучший момент, Гермиона?
— Я просто… Я не уверена, что вываливать это на неё — хорошая идея. Думаю, может, мне стоит сначала поговорить с ней об этом, дать ей подумать.
Драко переводит взгляд между женой и своим бывшим — и нынешним — врагом, хмурясь.
— Поговорить с ней о чём — подумать о чём?
Гермиона поднимает на него глаза, её взгляд мягкий и уже извиняющийся.
— Рон хочет увидеть её…
— Да, я это понял, — нетерпеливо бормочет он.
— …а затем он надеется стать частью её жизни.
Драко моргает и отшатывается. Кажется, будто она только что ударила его в грудь. Это тот момент, которого он боялся годами, с тех пор как Роуз назвала его папочкой. Это тот момент, которого он боялся больше всего.
— Нет, — говорит он инстинктивно. — Нет, этого не случится.
— Это не тебе решать, Малфой, — говорит Рон.
— Чёрта с два не мне, — рычит Драко, делая ещё шаг вперёд, но его удерживает маленькая фигурка Гермионы.
— Я её отец…
— Я её отец! — кричит блондин в ярости. — Ты потерял право на неё в ту секунду, когда ушёл от неё.
— Драко, — мягко, успокаивающе зовёт его Гермиона.
— Ты не можешь серьёзно об этом думать, Гермиона, — фыркает он, глядя на неё с неверием. — Он бросил тебя — оставил тебя одну с двухмесячным ребёнком. Он бросил своего единственного ребёнка…
— Я знаю это, но…
— Тогда но что? Как ты можешь…
— Потому что это не наше решение, Драко, — тихо говорит она. — Ей теперь 18… Она имеет право принимать собственные решения, и если мы примем это решение за неё, не поговорив с ней об этом — не рассказав ей хотя бы об этом — она никогда нас не простит.
Он моргает, молча глядя на неё, позволяя её словам просочиться. Она права. Он знает, что она права. И он ненавидит то, что она права.
X
[Неделю спустя]
Он всегда любил тот факт, что Роуз унаследовала сердце матери, а также её ум. То, как она заботится обо всём живом — от муравьёв, которые находили путь в её песочницу, до бездомного, которому она покупает еду каждую пятницу у библиотеки. То, как она всегда рядом, когда ты нужен ей или просто хочешь поговорить о своём дне. То, как она заботится о чувствах других больше, чем о своих. То, как она переняла взгляды матери на Г.А.В.Н.Э.
Сегодня, однако, он жалеет, что она не такая уж прощающая.
Он смотрит на свою дочь — совсем взрослую и красивую, точное отражение её прекрасной матери — и не может отвести взгляд. Она стоит перед зеркалом в прихожей, проверяя своё отражение на безупречность. Ещё на прошлой неделе она делала то же самое перед свиданием — и внезапно он жалеет, что она не идёт на свидание, чего он никогда не думал, что подумает.
— Мам, ты не видела мои белые балетки?
— Они в твоей комнате, милая, — говорит ей Гермиона.
Не говоря больше ни слова, Роуз исчезает наверху, и, словно по сигналу, звонит дверной звонок.
— Я открою, — говорит Гермиона, прежде чем он успевает среагировать. Она идёт к входной двери и открывает её, приветствуя Уизли тёплой, приличной улыбкой. — Привет, Рон.
— Доброе утро. Она готова?
— Готова! — объявляет Роуз, сбегая по лестнице.
Единственное, что, он клянётся, помогает ему пережить остаток дня, — это тот факт, что она бросается в его объятия и целует его на прощание, прежде чем уйти на обед.
— Пока, папочка.
X
[Две недели спустя]
— Ты не потеряешь её.
Драко оборачивается в дверном проёме к жене.
— Как долго ты там стоишь?
— Достаточно долго, чтобы знать, что творится у тебя в голове, — мягко говорит она, пересекая маленькую кухню, чтобы обвить рукой его талию, и они оба снова смотрят в дверь.
Уизли, Поттеры и Малфои собрались в «Норе» на воскресный обед; включая Рональда Уизли. Все на улице, наслаждаются тёплой погодой и ярким солнцем во дворе. Многие старшие дети играют в импровизированный квиддич, а некоторые младшие бегают вокруг, занимаясь своими делами. Но только один ребёнок приковывает его внимание сейчас, и один взрослый. Роуз и Уизли.
Точнее, именно их взаимодействие захватило его внимание. За последние пару недель эти двое стали довольно близки, и Драко был на взводе — и невероятно угрюм с тех пор.
Он смотрит сквозь старую, шаткую москитную сетку, как Роуз смеётся над чем-то, что говорит Уизель. И, возможно, если бы он не был так чертовски раздосадован этим, он мог бы насладиться прекрасным звуком.
— Я повторю, тогда. Ты не потеряешь её, — бормочет Гермиона.
— Ты этого не знаешь.
— Чт… да, знаю, — настаивает она, глядя на него снизу вверх, положив подбородок ему на плечо. — Ты её отец, Драко…
— Он тоже, — бормочет он. — Чёрт, он ей на самом деле родной.
— Но ты её вырастил, — шепчет она. — Ты был рядом с ней, когда она росла. Ты был рядом с ней, когда она нуждалась в тебе больше всего. Она никогда этого не забудет. Ты всегда будешь её папочкой.
— Он тоже.
Гермиона вздыхает.
— Драко…
— Ты знаешь, что это правда, Гермиона, — говорит он, отворачиваясь от зрелища своей драгоценной девочки, так хорошо ладящей со своим настоящим отцом. — Он её настоящий отец — её биологический отец.
— То, что он её биологический отец, не значит, что он более настоящий, чем ты.
— У них есть связь, Грейнджер. Та, которой у меня никогда не будет с ней, — бормочет он.
— Да, ну, это есть. Но у тебя и Роуз тоже есть связь, которой у Рона никогда не будет с ней, — указывает она.
— И какая же? — скептически спрашивает он, глядя на неё с растерянным, надеющимся блеском в глазах.
— У тебя всё её детство, Драко, — объясняет она. — Ты был всем её миром, когда-то давно, как каждый отец — мир своей маленькой девочки, пока она не откроет остальной. Ты первый мужчина, которого она любила; ты тот, с кем она сравнивает всех своих парней, как каждая маленькая девочка, которая любит своего папочку. — Она делает паузу, приподнимаясь на цыпочки, чтобы целомудренно поцеловать его твёрдые тонкие губы. — Ты не потеряешь её, любимый. Обещаю.
— Пап. Папочка!
Драко смотрит в направлении, откуда доносится её голос, и улыбается. Она стоит со своим младшим братом и машет ему. Её глаза сверкают, улыбка сияет — и она выглядит такой… счастливой.
— Да, дочь?
— Хватит быть занудой, выходи на улицу, — требует она мило.
Он усмехается, качая головой, пока Гермиона берёт его за руку и тянет за собой.
— Да, дочь.
X
[Три дня спустя]
Он слышит, как открывается и закрывается дверь его кабинета, затем звук мягких шагов, прежде чем её голос нарушает тишину в комнате.
— Пап. Папочка.
— Что, Роуз-поз? — мягко спрашивает он, не поднимая глаз от стола.
Она смеётся, садясь в одно из кресел — своё кресло, как она заявила, когда ей было пять лет.
— Я когда-нибудь говорила тебе, как я люблю, что ты единственный, кто называет меня Роуз-поз?
Он ухмыляется.
— Нет, никогда.
— Папочка.
— Что, Роуз?
— Положи перо и обрати внимание, — мягко требует она. Оба смеются, вспоминая первый раз, когда она выдвинула это самое требование. (Ей было 4 года, и она сказала ему, что когда приходит в его кабинет поговорить, она хочет, чтобы он слушал; он сказал ей, что всякий раз, когда она сядет в это кресло, он уделит ей всё своё внимание. Иногда он даже позволял ей сидеть у него на коленях, давал ей собственное перо, красил лишнюю чернильницу в розовый и давал ей обрезки пергамента, чтобы она могла «помогать ему работать».)
Он делает, как ему велено, поднимая на неё глаза, когда кладёт перо на стол. Она так похожа на маленькую девочку, которая раньше приходила к нему, когда ей было скучно — и всё же она совсем взрослая, не так ли?
— Что случилось?
— Дело не в том, что случилось со мной, а в том, что случилось с тобой.
— Со мной? Со мной ничего не случилось.
— Папочка, я знаю тебя лучше, чем это, — говорит она, многозначительно глядя на него. — Ты знаешь, что… просто потому, что Рональд вернулся в мою жизнь… это не делает тебя меньше моим отцом, правда?
Он моргает, ошеломлённый.
— Я… Да, я знаю, — отвечает он, хотя не очень убедительно.
Она улыбается, наклоняясь вперёд.
— Знаешь, что делает тебя лучшим папочкой в мире?
— Нет… что? — спрашивает он, откидываясь назад и складывая руки на груди.
— То, что ты выбрал меня, — шепчет она. — Ты выбрал меня, папочка. Ты не обязан был меня любить, но ты полюбил…
— Я люблю, Роузи. Я действительно люблю тебя.
— Я знаю, что любишь. И я люблю тебя, ты ведь знаешь это, правда?
— Да… — бормочет он, нежно улыбаясь. — Да, малышка, я знаю.
— Вот почему ты лучший папа в мире, папочка, — говорит она, протягивая руку через стол, молча прося его руку. Он берёт её маленькую руку в свою большую и проводит подушечкой большого пальца по её мягкой, гладкой коже. — Не каждый может сказать, что его отец выбрал любить его, а я могу. Я не была твоей обязанностью, и я не была твоим ребёнком, но для тебя это никогда не имело значения; ты относился ко мне, как к своей. Я никогда не была твоей падчерицей или дочерью твоей жены, я была просто твоей дочерью.
Он улыбается, глядя на их сцепленные руки.
— Рон — мой отец по крови. Он дал мне жизнь, но это всё, что он дал мне — до сих пор. Но ты дал мне целый мир. Ты дал мне всё, и ты любил меня.
Он вздыхает.
— Роузи, он тоже тебя любил… Я просто не думаю, что он был готов. Он должен был любить тебя, иначе он не вернулся бы за тобой.
Она мягко улыбается, сжимая его руку.
— Тебе, должно быть, было трудно это сказать.
— Ты не представляешь, — усмехается он, качая головой.
— Дать Рону второй шанс — это просто… то, что я должна сделать.
— Ну, ты — дочь своей матери, а вторые шансы — её специальность. Я должен знать, — ухмыляется он.
Она хихикает.
— Я также твоя дочь. Ты не потеряешь меня, папочка.
— Обещаешь?
— Клянусь мизинцем.
Она просовывает свободную руку через стол и предлагает ему мизинец. Он обвивает свой мизинец вокруг её и подносит обе руки к губам, целуя свою руку. Она смеётся и делает то же самое.
— Я люблю тебя, папочка.
— Я люблю тебя больше, Роуз-поз.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!