Глава 1: Новая глава
Новая глава
26
0
(i)
Они не друзья.
Впервые заговорив друг с другом — как заранее назначенные напарники по лабораторной работе, как незнакомцы, как предположительно равные, — они заканчивают разговор опрокинутой колбой Эрленмейера и горелкой Бунзена, изобретательно превращённой в оружие. Его портфель из нежнейшей итальянской кожи покрывается подпалинами, а воротник её лавандового кашемирового кардигана оказывается разъеден особо злобной разновидностью бензиловой кислоты.
Начало их совместной работы трудно назвать многообещающим.
(ii)
Родители хотят, чтобы после выпуска она пошла учиться на стоматолога.
— Но я собираюсь стать настоящим врачом, — недоумённо говорит она.
Они обмениваются взглядами. Затем сердито смотрят на неё.
— Возможно, тебе пора поинтересоваться образовательными кредитами, Гермиона, — твёрдо предлагает мать.
(iii)
Он сохраняет её номер в своём айфоне и ставит на контакт фотографию Сердитого Кота.
В отместку она прокалывает картриджи в его перьевых ручках.
— Они вычурные, — говорит она, поджимая губы при виде блестящих чёрных пятен на его узких брюках цвета хаки. — По сути, я оказала тебе услугу.
— Я подсыплю яд в один из тех идиотских латте с корицей, которые ты вечно пьёшь, — отвечает он сквозь зубы.
Ей кажется, она слышит, как скрипят его коренные зубы.
— Можно подумать, я к этому не готова, — фыркает она.
(iv)
Лаванда Браун устраивает её на работу в «Змеиное логово».
— Это название — эвфемизм для… — нерешительно начинает Гермиона.
— Да, — быстро перебивает Лаванда.
Гермиона морщится и поднимает алые трусики от бикини, расшитые пайетками. Они кое-как висят на медной проволочной вешалке, согнутой под неловким, неудачным углом.
— И никто из знакомых меня не найдёт? Я останусь инкогнито?
Лаванда несколько истерично хихикает.
— Иногда заходят ребята из универа, — уклончиво отвечает она. — Но обычно тут, ну, мальчишники, унылые старики и изредка иностранные наркоторговцы. Никого, кого ты знаешь.
Гермиона хмурится.
— Какие ребята из универа?
(v)
Она на сцене, висит на пилоне вниз головой, широко разведя ноги; грудь вываливается из совершенно недостаточных чашечек корсета…
Входит Том Реддл.
Начинает играть синтезаторное вступление следующей песни; из подвесных динамиков с натугой пробивается цифровой, бесплотный голос.
За ним тянется его свита — богатые, самодовольные отпрыски выпускников, поступившие по протекции. Большинство всё ещё в форме для лакросса, рукава задраны, выставляя напоказ сверкающие платиновые «Ролексы».
Накладные ресницы с блёстками, которые Лаванда приклеила Гермионе, внезапно тяжелеют — как басовая партия перед мощным вступлением.
Она с точностью определяет мгновение, когда он наконец её замечает.
Том застывает с таким откровенно ошеломлённым лицом, что Гермиона успевает испытать вспышку злорадного удовлетворения.
А потом вспоминает, почему именно эта сцена — её худший кошмар, ставший явью, со всеми предпосылками для последующего унижения.
Но ей нужно работать.
Она скользит вниз по пилону.
Выгибает спину.
Он не отводит глаз.
(vi)
— Знаешь, больше всего во всей этой истории мне нравится, что твой сценический псевдоним — Львица, — говорит он в следующую среду.
Защитные очки висят у него на шее.
Её пальцы крепче сжимают карандаш — жёлтый, Ticonderoga, номер два.
— Это была не моя идея, — отвечает она, постукивая танкеткой тёмно-синих эспадрилий по ножке стула. — Менеджер, Кингсли… Он сказал, что у меня внушительная энергетика, что бы это ни значило…
— Твоё вечно стервозное выражение лица, — вставляет он, понимающе кивая. — Да, вполне представляю. Особой приветливостью ты ведь не отличаешься?
Она скрещивает лодыжки, и подол сарафана колышется у колен.
— Вообще-то я довольно популярна, — отрезает Гермиона. — У меня есть постоянные клиенты.
Его рот захлопывается.
— Правда? — протягивает он с напускным равнодушием, проводя кончиком пальца по щербатому ободку закупоренного вакуумного фильтра. — Как любопытно. Придётся лично убедиться.
(vii)
— Почему ты никому не рассказал? — выпаливает она, загнав его в угол библиотеки, в разделе немецкого кино.
Полки пыльные, но ближе к полуночи здесь обычно никого нет.
— Прошло уже несколько недель, а я всё жду, что появятся… плакаты или, или самолёт с надписью в небе, например… Но ты ничего не сделал, и…
Он фыркает.
— Ты жалуешься, что я храню твою грязную тайну? Серьёзно?
Лифт громко лязгает; кнопки светятся, двери раздвигаются.
Она неловко хватает книгу с ближайшей полки. Потускневшая золотая надпись сообщает: «Нацистская пропаганда: 1934–1939».
— Я… Я просто…
Гермиона раздражённо выдыхает.
— Если собираешься меня шантажировать, предпочла бы, чтобы ты уже начал.
Он изучает её взглядом; тёмные глаза затуманены досадой.
— Напомни, кто из нас последний месяц единолично пишет отчёты по лабораторным?
— Я, — подозрительно отвечает она. — Но это потому, что у тебя… те дела с ассоциацией выпускников. Ты сказал, что у тебя нет времени.
— А до того, как я узнал о твоей внеучебной деятельности, ты позволила бы мне отделаться таким оправданием?
Она моргает.
— Ты всё это время меня шантажировал, — осознаёт Гермиона.
— Шантаж — такая примитивная концепция, — задумчиво говорит он, прислоняясь к стене. — Мы оба слишком умны, чтобы нуждаться в прямом изложении условий подобного соглашения. По крайней мере, я так думал.
Её взгляд становится острым.
— Отлично, — решает она, вскидывая подбородок. — Завтра вечером напишу твой номер на стене гримёрки.
(viii)
— По-моему, раньше на тебя собиралось больше народу, — замечает Лаванда, склонив голову набок.
Её сверкающий головной убор с перьями уныло поникает.
Гермиона закусывает нижнюю губу и оглядывает зал.
У сцены на высоких стульях сидят трое пожилых мужчин. В кабинке шумная компания женщин средних лет визгливо обсуждает барное меню. А в самом дальнем конце клуба одинокая тёмная фигура развалилась в кресле — фиолетовом, бархатном, кричаще-безвкусном.
Она прищуривается.
(ix)
— Приватный танец? — сладко спрашивает она, усаживаясь к Тому на колени.
Он вздрагивает; тонированные очки Ray-Ban съезжают с носа.
— Нет? — настаивает она, прижимаясь к нему плавным, извивающимся движением бёдер.
Дешёвый изумрудный атлас её белья становится влажным там, где трётся о недвусмысленную выпуклость на его брюках.
Он кашляет. Большие, изящные, сильные руки ложатся ей на талию.
— Насколько приватный? — спрашивает он, прочищая горло.
Она наклоняется, слегка прикусывает его шею, чувствуя, как у основания позвоночника разливается обжигающий жар.
— Зависит от обстоятельств, — шепчет Гермиона, проводя языком по изгибу его уха. — Как ты убедил всех моих постоянных клиентов уйти?
Он сглатывает, скользнув пальцем за пояс её белья на спине.
— Заплатил, — выдавливает Том.
Угловатая челюсть едва касается округлости её приподнятой корсетом груди.
Она хватает конец его галстука — узкого, из простого чёрного шёлка, безупречно завязанного, — наматывает на запястье и тянет его вверх, выше, ближе. Губы соприкасаются, рты приоткрыты в ожидании…
— Погоди, это что… Ты угрожал моим постоянным клиентам на парковке алюминиевой битой?! — взвизгивает она.
Он морщится.
(x)
— Я принёс тебе кофе, — объявляет он, подсаживаясь к её маленькому столику в кафе, заваленному тетрадями. — С корицей. Отвратительный. У тебя ужасный вкус.
Она приподнимает одну ухоженную тёмную бровь.
— Ты его отравил? — спрашивает Гермиона, забирая у него одноразовый стаканчик. — Сейчас экзаменационная неделя, если ты не забыл. Если мой средний балл пострадает, я заменю масло в твоей машине растворителем для краски.
Он презрительно фыркает.
— Кто-то должен провести надлежащие испытания твоего универсального противоядия, — говорит Том. — Я проявляю ответственность.
Стаканчик согревает ладони, картонный держатель сухо похрустывает под пальцами.
— То есть ты хочешь сказать… что оказываешь мне услугу, — отвечает она, сдерживая улыбку.
Он усмехается.
Сердце у неё трепещет.
— Именно, — тихо произносит Том, наклоняясь и ласково касаясь носом её щеки.
Их дыхание смешивается — тёплое и сладкое.
— И я рассчитываю на немедленное вознаграждение.
(эпилог)
Липкая красная помада, которой она красится на работе, после поцелуев неизменно размазывается по его подбородку.
Это его раздражает.
Он знает, что она могла бы стирать её перед возвращением домой, но она никогда этого не делает.
Поэтому однажды вечером, пока её нет, он окунает её кисти для макияжа в раствор отбеливателя и формальдегида, а на стойке в ванной оставляет дорожную упаковку салфеток для снятия макияжа с ароматом граната.
На следующее утро содержимое тюбика с его органическим отшелушивающим средством для умывания заменено на ярко-розовую крупную соль и клей.
*«Я тебя люблю»,* — нацарапывает он на ядовито-зелёном стикере.
И прилепляет его к обложке её учебника анатомии.
Всю главу, которую им задали прочесть за выходные, он аккуратно вырезал и спрятал в морозилке, под готовыми обедами Lean Cuisine.
Они по-прежнему не друзья.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!