Глава 1: Новая глава
Новая глава
189
0
Я шла по коридорам нашего дома, испуганно оглядываясь по сторонам: не появится ли где-нибудь папа.
Я знала, что ему не понравится то, что я собираюсь сделать.
Знала, что он рассердится.
Но больше терпеть не могла.
Любопытство уже просто съедало меня целиком.
Кстати, меня зовут Фелисити Малфой, и мне семь лет. Я живу в поместье Малфоев — огромном-преогромном доме в графстве Уилтшир, в Англии. С гордостью могу сказать, что наша семья очень известна в волшебном мире благодаря своему богатству.
Да-да, вы правильно прочитали. В волшебном мире.
Мы с моей семьёй не обычные люди — маглы, — а волшебники. Я ведьма… И, вообще-то, очень умная.
Я не хвастаюсь, честно. Просто дядя Гарри и тётя Джинни говорят мне об этом каждый раз, когда приезжают в поместье со своей семилетней дочкой Лили. Они считают, что умом я пошла в маму.
Которую, между прочим, я ни разу не видела с самого рождения.
Я выросла без мамы. Тётя Джинни объяснила: когда я родилась и появилась на свет, Бог забрал маму к себе. Поэтому я росла без неё и стала папиной дочкой.
Расскажу немного о папе.
Его зовут Драко Малфой, и он знаменитый игрок в квиддич. Дядя Гарри и ещё один мой дядя, Рон, тоже играют в квиддич. А ещё папа — известный целитель в больнице Святого Мунго. Когда у него нет тренировок и матчей, он работает там.
Папа очень высокий. У него светлые волосы, которые он всегда зачёсывает назад с помощью геля. И тёплые серо-голубые глаза, которые будто видят меня насквозь.
По-моему, он очень красивый.
Из-за своей внешности папа выглядит настоящим аристократом, и я слышала, что некоторые его боятся.
Не могу поверить, что папу можно бояться.
Со мной он хороший. Всегда смешит меня, когда мне грустно, учит летать, когда есть свободное время, и делает много всего ещё. Рядом со мной он совсем не злой отец, а добрый и заботливый.
Как я уже сказала, папа очень красивый. Один из самых завидных холостяков… Э-э… То есть вдовцов.
Многие женщины ужасно с ним заигрывают, хотя его дочь стоит прямо перед ними. Особенно одна женщина по имени Панси Паркинсон. Я не хочу, чтобы она стала моей мачехой. Никогда.
Вообще-то я не против мачехи. Если папа полюбит другую женщину, я не стану возражать. Только она должна быть очень доброй, и я обязательно проверю, будет ли она о нём заботиться.
Но я рада, что папа ни одной женщиной не интересуется.
Думаю, он до сих пор любит маму.
Спасибо Мерлину.
Папа почти всегда занят. Часто оставляет меня на попечение домовиков. Других детей в семье нет, поэтому без него дома всегда скучно.
Хорошо, что иногда он приглашает семью дяди Гарри, чтобы меня развлечь.
Когда дядя Гарри и тётя Джинни бывают у нас, они рассказывают о маме. Говорят, от неё мне достались нос, подбородок и волнистые волосы.
В остальном я похожа на папу.
У меня длинные серебристо-светлые волосы, такого же цвета, как у него, только волнистые. Они спускаются по спине. И глаза тоже папины — серо-голубые.
А вот характер у меня в основном мамин.
Я книжный червь.
Научилась читать, когда мне было всего полтора года. Это довольно рано.
Когда дома никого нет, кроме домовиков, я читаю в нашей библиотеке. Я уже прочла чуть ли не половину всех книг!
Говорят, это тоже от мамы.
Мне рассказывали, что в Хогвартсе, школе чародейства и волшебства, она тоже была книжным червём. Всё свободное время проводила в школьной библиотеке.
Упрямство у меня, говорят, тоже мамино. Хотя дядя Гарри однажды сказал, что папа ничуть не менее упрямый.
Признаюсь, я немного избалованная.
Иногда закатываю небольшую истерику, если папа не делает или не покупает то, что я хочу.
Хи-хи.
Папа говорит, что я настоящая Малфой.
Как я уже объяснила, я умная ведьма. Знаю даже некоторые заклинания, которых не знают третьекурсники Хогвартса.
Дядя Гарри всегда говорит: когда я правильно отвечаю на его вопросы — учебные, конечно, — он невольно вспоминает их лучшую подругу.
Мою маму.
А ещё мне говорят, что я храбрая, как она. Я не очень-то пугаюсь, когда домовики рассказывают страшные истории. Мы с ними дружим, знаете ли.
И хитрая, и лукавая, как папа.
Получается, я удачное сочетание папы с мамой… Гриффиндора со Слизерином.
Кстати, мама училась в Гриффиндоре, а папа — в Слизерине. Когда они стали встречаться, все очень удивились. Мне объяснили, что гриффиндорцы со слизеринцами обычно не ладят.
Наверное, мама с папой были исключением.
Ещё я весёлая, как мама.
Дядя Гарри рассказал, что моё имя, Фелисити, означает «счастье». Мама сама его выбрала.
Ещё до моего рождения она уже знала, что хочет назвать меня Фелисити.
Своим счастьем.
Папиным счастьем.
Я люблю наших домовиков.
Однажды я уговаривала папу платить им за тяжёлую работу. Но он меня отругал и сказал, что домовикам платить нельзя: они рассердятся. Им нравится работать бесплатно.
Ну надо же. Не понимаю я этих домовиков.
Работать без зарплаты!
Папа рассказал об этом дяде Гарри и тёте Джинни. Они развеселились и сказали, что я, как мама, решила защищать домашних эльфов.
Помню, они упоминали Г.А.В.Н.Э. — Гражданскую ассоциацию восстановления независимости эльфов, которую мама создала на четвёртом курсе.
Хм… А что, если мне продолжить её дело?
Ну ладно.
И наконец, я, как мама, очень любопытная.
Всё время спрашиваю то об одном, то о другом. Иногда папа приходит домой уставший, а я засыпаю его вопросами: «Как прошёл день?», «Паркинсон опять к тебе приставала?» — и так далее, пока у него не начинает болеть голова.
Я ненавижу своё любопытство.
Мне просто… не нравится это чувство.
Поэтому сейчас я нервно крадусь на цыпочках к двери в западном крыле поместья.
К двери, за которую мне запрещено заходить.
Когда я была поменьше — хотя, по-моему, я и сейчас маленькая, — папа показывал мне поместье. Так что я уже побывала во всех уголках нашего дома.
Кроме одного.
Да, той самой запретной комнаты.
Я до сих пор не знаю, почему мне туда нельзя. Иногда пытаюсь уговорить домовиков отвести меня туда или хотя бы рассказать, что внутри.
Но они ничего не говорят.
Только повторяют: «Хозяин Драко рассердится», — и всё такое.
У папы есть лишь одно объяснение, почему в эту комнату мне входить запрещено.
Он сказал: там находится что-то очень красивое.
Самое красивое, что он видел в жизни.
И от этого я могу… заплакать.
Такое объяснение меня озадачивает.
Если честно, причина кажется довольно… неубедительной.
В нескольких дюймах от двери я глубоко вдыхаю и выдыхаю.
Медленно подхожу ближе, размышляя о папиных секретах.
Мне очень не нравится, когда папа что-нибудь скрывает от собственной дочери. Разве родители не должны быть откровенны со своими детьми? И наоборот?
Папа прекрасно умеет хранить тайны. Но я замечаю, когда он не хочет о чём-то рассказывать.
Особенно о маме.
Папа редко о ней говорит…
Вообще-то я ни разу не слышала, чтобы он говорил о маме при мне.
Не знаю почему.
Я даже не видела её фотографий. Ни свадебных, ни каких-нибудь ещё. Это странно: вряд ли маминых фотографий совсем нет, как утверждает папа.
Помню, когда мне было пять, я поранилась и однажды нечаянно закричала:
— Я хочу к маме!
Папа никак не мог меня успокоить.
После этого он целый день со мной не разговаривал.
И мне снова стало очень-очень любопытно.
Не понимала, не обидела ли я его чем-то.
Гадала, почему он так странно себя ведёт.
А я это ненавижу.
Я привыкла, что папа без конца говорит со мной о том о сём — в основном о квиддиче. Мне не нравится, когда он расстраивается или разочаровывается и совсем замолкает.
Тогда он заперся в спальне.
Вечером я прокралась к нему, чтобы извиниться за то, что сделала, хотя сама не знала за что.
Но услышала тихие всхлипы.
Папа плакал.
Как я уже сказала, я не понимала, что натворила.
Неужели всё потому, что я нечаянно крикнула: «Я хочу к маме»?
О Мерлин.
Тут до меня дошло.
Тётя Джинни просила не приставать к папе с расспросами о маме, потому что… ну… его рана ещё не зажила.
Я не очень поняла, что она имела в виду, но послушалась.
Только мне тогда было пять лет, в конце концов!
Я была ещё… маленькая.
Не то чтобы в семь уже становились взрослыми.
Вот и вырвалось нечаянно, что я хочу к маме.
Наверное, само собой получилось.
Когда мы с Лили играли и она ушиблась, то закричала:
— Я хочу к маме!
Тётя Джинни тут же подбежала и вылечила её.
Помню, после этого я либо сердилась на Лили, либо плакала.
Честно говоря, я ей завидую.
Стоит ей позвать маму — тётя Джинни приходит.
А когда я зову свою…
Ну…
Вы знаете, что происходит.
Помню, я почувствовала себя ужасно виноватой и вернулась в комнату вся в слезах. Моя личная домовая эльфийка меня утешала.
Мне было очень плохо.
Я знала, что папа плачет из-за меня.
А он плачет очень редко.
Я всегда восхищалась тем, как он умеет скрывать чувства. Но даже не представляла, что иногда, оставшись один в спальне, он снимает маску и позволяет чувствам взять верх.
Остановившись перед дверью, я тряхнула головой, прогоняя воспоминания.
Глубоко вздохнула, взялась за ручку и повернула её.
Медленно толкнула дверь.
Удивительно: она оказалась не заперта и не зачарована.
Вот и всё.
Наконец я удовлетворю своё любопытство.
И заодно ослушаюсь папу.
Отступать поздно: я уже увидела, что внутри.
По всей комнате стояли фотографии.
Я присмотрелась и узнала папу на нескольких снимках. Рядом с ним была очень красивая девушка, совершенно мне незнакомая.
Куда ни посмотрю — везде её фотографии.
С папой или без него.
В отличие от волшебных снимков, эти совсем не двигались.
Я всё ещё не понимала, почему папа не разрешает сюда заходить.
А потом посмотрела в самый центр комнаты.
Там был портрет.
Огромный, от пола до потолка.
Его закрывало стекло, и я решила, что этот портрет особенно важный.
На нём была та же красивая девушка.
В прекрасном светло-голубом платье, доходившем до самых ног…
Хотя точно я не знала, потому что она сидела на стуле.
Волосы были собраны в свободный пучок, несколько прядей обрамляли красивое лицо.
Миндалевидные глаза цветом очень напоминали шоколад.
Щёки слегка порозовели, и от этого она казалась ещё прекраснее.
Я посмотрела на её нос и невольно потрогала свой.
Надо признать, носы у нас одинаковые.
И подбородки тоже.
Глядя на улыбающуюся женщину, я вдруг почувствовала тепло где-то глубоко внутри.
И не знаю почему, но я…
Заплакала.
В правом нижнем углу портрета виднелась надпись.
Я присела, чтобы прочитать:
**Гермиона Грейнджер-Малфой**
Медленно выпрямилась, не отрывая глаз от красивого лица женщины.
От красивого лица моей мамы.
Слёзы потекли ещё сильнее.
Я прикоснулась к её руке, лежавшей на коленях, провела по ней пальцами и прошептала:
— Мамочка…
Я наконец её увидела.
Дядя Гарри и тётя Джинни были правы: моя мама очень красивая.
Неудивительно, что папа её полюбил.
Мне вдруг так её не хватило.
Как же грустно, что я никогда не видела её по-настоящему.
Наверное, в жизни она была ещё прекраснее, чем на портрете.
— Что ты здесь делаешь, Фелисити? — раздался за спиной знакомый голос.
Я застыла.
Папа здесь.
Он же говорил, что вернётся только к обеду!
Почему так рано?
Я закрыла глаза.
Знала, что он рассердится: я его ослушалась.
Но дело уже сделано.
И, наверное… меня стоит отругать.
Я медленно открыла глаза и повернулась.
Слёзы всё ещё текли по щекам.
Я увидела, как папин гнев сменился привычной мягкостью, стоило ему заметить моё заплаканное лицо.
Он неторопливо подошёл, положил ладонь мне на правое плечо и легонько сжал.
Наверное, почувствовал, что я боюсь.
— Не плачь, милая. Папа больше не сердится.
Свободной рукой он начал вытирать мои слёзы.
Но они были упрямые.
Всё текли и текли.
— Почему мама нас оставила, папа? — с трудом выговорила я.
Он медленно посмотрел на портрет.
По одному его взгляду было видно, как сильно он её любит.
— Она нас не оставила, Фели, — сказал он, назвав меня коротким именем. — Просто она теперь над облаками.
Наверное, я выглядела глупо: сразу подошла к окну и выглянула, поднимая глаза к облакам.
Конечно, я знала, что маму не увижу.
Не такая уж я глупая.
Когда папа сказал «над облаками», он имел в виду, что она на небесах.
И всё-таки я смотрела вверх.
Крохотная частичка сердца умоляла увидеть её там.
Но, разумеется, мамы нигде не было.
— Я её не вижу, папа, — глупо сказала я и, слегка покраснев, уставилась на свои ноги.
Папа тихонько усмехнулся.
— Потому что она прячется, Фелисити.
Я снова посмотрела на него.
И негромко ахнула.
По папиным щекам текли слёзы.
Он по-прежнему смотрел на мамин портрет.
— Я хочу когда-нибудь её увидеть, папа, — сказала я, возвращаясь к нему.
Он медленно повернулся.
На лице смешались усталость, печаль, любовь…
— Однажды увидишь, принцесса. Твоя мама терпеливо ждёт этого дня.
Я вытерла слёзы, хотя они всё ещё появлялись, и улыбнулась папе.
— Ты скучаешь по маме, да?
Он улыбнулся в ответ и снова посмотрел на портрет.
— Конечно, Фелисити. Кто бы не скучал по Гермионе?
Я лишь улыбнулась и тоже повернулась к маме.
— Она самое прекрасное создание, которое я видел, — прошептал папа. — Один из Божьих шедевров.
С этим я была согласна.
— Расскажи мне о ней, папа, — попросила я.
Почему-то была почти уверена, что он не ответит.
Но, к моему удивлению, ответил.
— Раньше она меня ненавидела.
Он тихо рассмеялся какому-то воспоминанию.
— На третьем курсе ударила меня кулаком. Очень сильно.
Я с восхищением посмотрела на маму.
Кто бы мог подумать, что такая красавица способна сильно ударить мужчину?
— А как вы полюбили друг друга, папа? — с любопытством спросила я.
— Это сложно, милая, — объяснил он, всё ещё не отрывая взгляда от портрета. — Говорят, от любви до ненависти один шаг. Наверное, мы просто запутались в своих чувствах и решили, что ненавидим друг друга.
Я кивнула, улыбаясь маме.
Не терпится увидеть её по-настоящему.
Пусть до этого пройдёт ещё много-много лет.
Краем глаза я заметила, как папа вытирает слёзы.
Так редко вижу его плачущим.
И всякий раз мне кажется, что люблю его ещё сильнее.
— Папа?
— Да, милая?
— Я тебя люблю.
Он перестал вытирать лицо, посмотрел на меня и широко улыбнулся.
Я понимаю, что он чувствует.
Потерять кого-то очень важного — это тяжело.
Он знал маму гораздо лучше.
Мерлин, мне кажется, он любит её сильнее, чем меня, сильнее, чем кого-либо на свете.
Поэтому я знаю: когда мама умерла, ему было очень больно.
Но ведь я ещё здесь.
Я похожа на маму и могу напоминать ему о ней.
Хотя бы сказать, как много он значит и для меня, я должна.
Папа наклонился и поцеловал меня в лоб.
Я очень люблю, когда он так делает.
Даже заснуть не могу, если вечером он меня не поцелует.
— Я тоже тебя люблю, Фелисити.
Удивительно, как сильно эти слова на меня действуют.
Слышать их от папы — словно слушать музыку.
Я улыбнулась в ответ и обняла его за шею.
Потом поцеловала в правую щёку.
— Мамы больше нет, но я-то с тобой, папа, — тихо прошептала я.
По лицу скатилось ещё несколько слезинок.
Папа стёр их большим пальцем.
— И я с тобой, милая. Помни об этом.
Я кивнула.
Мы провели в «запретной» комнате почти час.
Говорили о маме.
А чаще просто смотрели на её портрет.
— Пойдём, Фелисити, — наконец сказал папа, поднимаясь.
Он помог встать и мне.
— Уже почти пора обедать. Давай спустимся в столовую.
Я кивнула, потом снова посмотрела на мамин портрет.
— До свидания, мамочка.
Наклонилась и поцеловала её руку.
До щеки не дотянуться — слишком высоко.
Вздохнув, я подняла глаза на папу.
— Можно мне приходить сюда каждый день? Или мне всё ещё запрещено?
Он негромко рассмеялся.
— Конечно можно, Фелисити. Можешь навещать её каждый день.
Папа взял меня за руку и повёл к двери.
— Мама будет рада видеть тебя здесь каждый день.
Я широко улыбнулась и в последний раз оглянулась на портрет.
Всё-таки папа был прав.
В запретной комнате — которая теперь больше не запретная, ведь мне можно приходить каждый день, — действительно находилось что-то очень красивое.
И от этого я заплакала.
**Конец**
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!