Глава 1: Разрывая мир на части

Сегодня один из них умер. Честно говоря, не знаю, что по этому поводу чувствую. Какая-то часть меня твердит, что мне следует испытывать вину: ведь я подтолкнул его к смерти так же верно, как если бы встал у него за спиной на краю обрыва и хорошенько толкнул.

Отец говаривал: ничто не сковывает волшебника крепче, чем узы долга.

Но это было необходимо.

Я попал в Гриффиндор, потому что ценю храбрость. Наверное, потому, что в этом мире её так мало. Так мало людей готовы умереть за свои убеждения, если потребуется. Даже в самом Гриффиндоре хватало тех, кто предпочёл бы отступить, спасая собственную шкуру. Например, сообразительный Питер, который, вероятно, видел меня насквозь куда лучше остальных моих друзей. Питер, который ценит храбрость, потому что у самого её совсем немного, а хотелось бы гораздо больше.

Впрочем, я отвлёкся.

Ещё маленьким ребёнком я знал: наше общество не изменится. Наши обычаи — хорошие, плохие и насквозь прогнившие — укоренились слишком глубоко. Слишком многие из нас были готовы бездумно следовать заведённому порядку и не делать ничего, что могло бы его пошатнуть. Слишком немногие решались отстаивать то, что правильно, и делать то, что необходимо. Но и из них многие соглашались зайти лишь до определённой черты, а дальше — ни шагу. Говорили себе, что «сделали всё, что могли» или что «лучше менять систему изнутри».

Наше общество могло измениться только в одном случае: если разбить его вдребезги.

Ещё до того, как война «официально» началась летом перед моим четвёртым курсом, я понял: Волан-де-Морт и его последователи станут тем молотом, который разнесёт волшебный мир — или хотя бы его британскую часть — в щепки, чтобы на этом месте можно было построить нечто совершенно новое. Проблема заключалась в том, что тогда Пожирателей смерти было слишком мало. Побеждать им удавалось лишь потому, что слишком многие оказались трусами: боялись сражаться, хотя каждый день носили при себе оружие.

Способ пополнить ряды Волан-де-Морта вырос из моего увлечения. Играть избалованного богатенького задиру оказалось проще простого. А я ждал: найдётся ли кто-нибудь достаточно смелый, чтобы выступить против меня, спасти мою жертву и сделать всё возможное, чтобы меня остановить, — просто потому, что так правильно? Мне поверили даже Сириус, храбрый мальчишка, которого воспитали с извращённым представлением о веселье, и Ремус, так радовавшийся появлению «друзей», что не смел им перечить. А порой и Питер, предпочитавший прятаться у Сириуса под крылом, лишь бы самому не стать его мишенью. Да что там, даже Лили, которую я люблю за её смелость и самоотверженность, поверила в мою игру и так ничего и не поняла. Считала меня мерзавцем, тогда как на самом деле я был чудовищем.

Для своего маленького «увлечения» я всегда выбирал «допустимые» мишени. Тех, кого даже преподавателям по разным причинам было бы трудно защищать. Например, потому, что старые привычки, оставшиеся с собственных школьных лет, подсказывали им: таких и положено травить. Или потому, что эти ученики происходили из подозрительных семей. Выбирая таких жертв, я мог понять, почему человек вступается за другого: потому, что так правильно, или из каких-то иных побуждений. Те, кто защищал этих бедолаг не из доброты или чувства справедливости, непременно пользовались случаем ударить их в спину, стоило им решить, что никто не видит.

Я совершенно случайно понял, как пополнить ряды Волан-де-Морта, не присоединяясь к его безумию самому. На первом курсе я начал «разыгрывать» одного довольно невзрачного шестикурсника-слизеринца из совсем незначительной чистокровной семьи. За все годы в Хогвартсе ему так и не удалось обзавестись толком друзьями. Я быстро дал понять, что умею кусаться. А тот, кто попробует защитить мою жертву, сам станет мишенью для меня и моего ручного Блэка, знавшего больше проклятий, чем на небе звёзд. После этого за парня вступались разве что психи с его факультета, собиравшиеся после выпуска примкнуть к очередному объявившемуся Тёмному Лорду. Позже я узнал, что в детстве этот бедняга возился в грязи с соседскими магловскими детьми. Но к выпуску, в конце моего второго курса, он был так обязан будущим последователям Волан-де-Морта за всю их помощь, что ему ничего не оставалось, кроме как вступить в его ряды вместе с ними. Через два месяца его убил мракоборец.

Как говорил отец, ничто не сковывает волшебника крепче, чем долг перед другими.

Было почти отвратительно, с какой лёгкостью преподаватели и трусы, именовавшиеся моими соучениками в Хогвартсе, позволяли мне загонять к Волан-де-Морту самых многообещающих за долгие годы слизеринцев, а заодно нескольких когтевранцев, пару пуффендуйцев и даже кое-кого с моего собственного факультета. Они не вмешивались, держались подальше и вдоволь нервно посмеивались. Надеялись: если давать мне то, чего я, по их мнению, хотел, и не помогать моим жертвам, то сами они под мои «розыгрыши» не попадут.

Те, кто меня знает — или хотя бы думает, что знает, — удивились бы, узнав, что настоящей неприязни к Снейпу я не испытываю. По правде говоря, мне жаль бедного ублюдка: его подлинные беды ещё впереди. Поначалу я потерял к нему интерес, когда понял, что за его не слишком умным замечанием в поезде не стояло злого умысла. Несмотря на увлечение тёмными проклятиями, он был скорее нелюдимым одиночкой с одной-единственной подругой, чем будущим задирой. К несчастью, для моих планов Снейп оказался слишком уж подходящим. Достаточно одарённым, чтобы высоко подняться среди последователей Волан-де-Морта вопреки своему происхождению. Достаточно близким к маглорождённой, чтобы возненавидеть всё, за что выступал Волан-де-Морт, ведь для неё это означало смерть. И настолько мстительным, что пробудить в нём жажду мести не составило бы труда — знай только, как подступиться.

Люди забывают о долгом затишье между нашей первой стычкой и второй, потому что за второй последовали годы настоящей войны. По крайней мере, для Снейпа и моих друзей это была война. В их воспоминаниях долгий мирный промежуток словно стирается. Остаются моя первоначальная неприязнь к Снейпу, при первой встрече показавшемуся придурком из-за своего воспитания и неумения общаться, и то, что вошло у нас в привычку позднее: мы с друзьями нападали вчетвером на одного, Снейп, Лили, а иногда и Снейповы «друзья» — будущие Пожиратели смерти — отвечали нам тем же, а я звал Лили на свидания. И потому, что знал, как это бесит Снейпа, и потому, что искренне ею восхищался.

Для меня, в отличие от остальных, это было не войной, а работой загонщика. Чертовски трудной — едва ли не хуже, чем пасти кошек. Одно неверное движение — и человек, который, я уверен, уничтожит Волан-де-Морта, если меня самого к тому времени не будет, окажется не там, где нужно, и выйдет из игры. Снейп должен был искренне перейти на его сторону. Но под поверхностью требовалось сохранить давнюю неприязнь к Волан-де-Морту и подобным ему людям, чтобы однажды она переросла в разъедающую ненависть. Как и слишком многие другие, полукровка Снейп в конце концов доказал, что волшебное в нём всё-таки взяло верх: несмотря на почти магловское воспитание, он попал в ловушку долга. Именно на это я и рассчитывал.

Благодаря тому, что я загонял к нему таких талантливых людей, как Снейп, у Волан-де-Морта теперь есть все силы, необходимые, чтобы выиграть войну и захватить это общество трусов. Тех, кто либо слишком боится сражаться, либо не сражается, потому что «не хочет вмешиваться».

Но это лишь первый этап моего плана.

Когда Волан-де-Морт победит, все трусы, оставшиеся в стороне, узнают, каково это — чувствовать на шее сапог Волан-де-Морта и его Пожирателей смерти. Они узнают страх. Узнают боль. Поймут, что у них осталось только два выхода: восстать и сражаться — или умереть.

Вот тогда и начнётся настоящая борьба. Всем трусам, которые забились по норам и попрятались, всем трусам, сохранявшим «нейтралитет» в надежде пережить очередную заварушку, не останется ничего другого, кроме как сражаться.

Когда начнётся настоящая борьба, станет ясно, зачем ещё я направлял людей к Волан-де-Морту. Очень многих его последователей удерживают рядом с ним долг и страх, а вовсе не вера в его дело. Однако, как говорится в том магловском фильме, страх превращается в гнев, гнев — в ненависть, а ненависть ведёт к страданиям.

Что-то мне подсказывает: когда те, кто не верит в его дело и держится рядом лишь из чувства долга, наконец дойдут до предела, все страдания достанутся Волан-де-Морту.

Учитывая, насколько высоко я стою в списке тех, кого Волан-де-Морт хотел бы прикончить, вполне вероятно, что до осуществления своих замыслов я не доживу. Но мне не страшно. Я всегда был готов умереть за своё дело и надеюсь лишь, что моя смерть не окажется напрасной.

Если я погибну, Снейп станет моим козырем в рукаве. Он предпочитает не раскрывать карты, но, по-моему, предсказуем до чёртиков. Он чудовищно мстителен и теперь скрывает это далеко не так хорошо, как прежде. А найдя предмет для ненависти, ненавидит без стыда и без оглядки. Рано или поздно Волан-де-Морт сделает что-нибудь, что раздует тлеющую в Снейпе искру ненависти к нему в бушующий пожар. Благодаря многолетней подготовке, которую он прошёл в столкновениях со мной и Мародёрами, Снейп почти всегда знает, куда вонзить нож, чтобы причинить наибольший вред. Ни он, ни мои друзья, разумеется, не знали, что это подготовка. Так что бессильной эта ненависть точно не будет.

Снейп — не вождь в строгом смысле слова. Но, успев причинить огромный ущерб исподтишка, он непременно возглавит атаку на Волан-де-Морта: нужно ведь успеть с ним поквитаться, пока остальные не взыскали свой фунт мяса.

Когда борьба закончится, общество будет лежать в осколках, словно разбившаяся об пол ваза. А нас останется слишком мало, чтобы воссоздать его в прежнем виде. Придётся всё изменить. И людям придётся измениться вместе со всем остальным.

Уцелевшие переживут столько мрака, увидят, как старый порядок едва не привёл их к полному уничтожению, а чистокровные, так долго державшие бразды правления, оказались шайкой выродков и убийц. После этого в них должно пробудиться сильное желание видеть справедливость и самим поступать правильно — как в тех бедолагах, которые пережили этот самый Холокост, о котором рассказывала Лили. Люди поклянутся, что ничего подобного Волан-де-Морту больше никогда не случится, и примут меры, чтобы в будущем не допустить такой войны, первый этап которой мы сейчас переживаем.

Какая-то часть меня твердит, что я должен испытывать вину за содеянное. За то, что стольких привёл к смерти. За то, что превратил в оружие не слишком приятного мальчишку, который, дай ему хоть сколько-нибудь приличный шанс, возможно, сумел бы исправиться. Но я не чувствую вины.

Нисколько.

Отец говорил, что ничто не сковывает волшебника крепче, чем узы долга. А я обязан довести это до конца, даже если придётся умереть.