Глава 1: Новая глава

Впервые она познакомилась с Петуньей и Верноном Дурслями почти ровно через полгода после того, как начала встречаться с Дадли. (Почти: в сам день их полугодовщины она повела Дадли впервые пробовать суши. Они ему совершенно не понравились, он заказал большую порцию курицы терияки с рисом, а она поддразнивала его за привередливость. В целом то свидание прошло куда лучше.)

После отъезда с Тисовой улицы они больше десяти минут ехали почти в полном молчании, пока напряжение не стало таким густым, что ей пришлось что-нибудь сказать.

— Твои родители…

— Мои родители ужасны, — бесцветным голосом произнёс Дадли.

— Ну, я бы так не сказала, — возразила она, хотя именно это и думала.

— Всё нормально. Я их люблю, потому что они мои родители, но никаких иллюзий насчёт них не питаю. Больше нет, — напряжённо сказал он.

— А-а, — отозвалась она, нервно облизнув губы. Снова повисло молчание. — Что ж, я всё равно считаю, что ты вырос хорошим человеком. Даже если это случилось вопреки им, а не благодаря.

— Такое не со мной одним случилось. Напомни как-нибудь рассказать тебе о моём кузене Гарри, — сказал Дадли.

— Кузене Гарри? — переспросила она. Не то чтобы было странно, что он никогда прежде не упоминал своего кузена: о семье он вообще говорил мало, да и, бог ты мой, у неё самой были кузены, с которыми она не общалась уже… господи, несколько лет. Надо бы им позвонить. Но по тому, как его губы произнесли это имя, чувствовалось: за ним кроется история. Нет, не просто история, а История — непременно с большой буквы.

— Потом, — сказал он. — Это довольно долгий рассказ, а уже поздно.

Вообще-то было всего полдевятого: задерживаться у Дурслей дольше, чем требовала вежливость, им не хотелось. Но она улыбнулась и сказала:

— Хорошо. Тогда потом.

Это «потом» наступило лишь почти через год. Последние три месяца они обсуждали возможность пожениться — в духе «если бы мы были женаты, то могли бы, должны были бы или стали бы делать то-то и то-то», — а недели две назад «если» превратилось в «когда». Теперь, казалось, оставалось только кому-нибудь сделать предложение. (Она собиралась подождать до конца месяца, чтобы не испортить Дадли какой-нибудь задуманный им грандиозный сюрприз, а потом предложить сама.)

Вообще-то ей казалось, что это произойдёт сегодня. Вечер начался с ужина в их любимом ресторане — именно любимом, отнюдь не роскошном и не особенно дорогом, — и само по себе это ещё ни о чём не говорило. Но потом Дадли преподнёс ей сюрприз: билеты на «Злую» в Вест-Энде, а это уже должно было означать что-то особенное. Хотя раньше он дважды ходил с ней на спектакли — оба раза в её день рождения, — Дадли никогда не скрывал, что театр не совсем его увлечение. К тому же к магии, ведьмам и прочим фантастическим вещам он всегда относился немного странно.

(— Знаешь, это бы не сработало, — сказал однажды Дадли, когда она рассказала ему о своём почти бунтарском периоде, во время которого всерьёз увлеклась виккой.

— Конечно нет, магии ведь не существует, — ответила она. При этих словах у Дадли стало странное лицо, а спустя мгновение он сменил тему.)

К возвращению домой она чувствовала себя совершенно обласканной и была вполне готова ответить «да» на один определённый вопрос, который мог задать Дадли. Но, взглянув на него, она увидела, что он словно съёжился, погрустнел и замкнулся в себе.

— Мне нужно рассказать тебе о моём кузене Гарри.

— Ну, это не очень романтично, — сказала она.

Ей тут же пришлось подавить желание зажать себе рот ладонью. Но Дадли тихонько рассмеялся, и она решила счесть это одним из тех редких случаев, когда бестактность оказывается кстати. Она подвела его к дивану, усадила, села рядом и взяла его руки в свои.

— Расскажи мне о кузене Гарри.

Наступила долгая тишина — словно они замерли на краю пропасти, — а потом он глубоко вздохнул и рассказал. О чулане под лестницей и заляпанной одежде с чужого плеча, о непомерном количестве домашних обязанностей и нехватке еды, об охоте на Гарри и сломанных очках, о решётках на окнах и рядах замков, об оскорблениях, пренебрежении и вещах, через которые не должен проходить ни один ребёнок.

— За несколько дней до своего семнадцатилетия он ушёл, и с тех пор никто из нас о нём ничего не слышал, — закончил Дадли.

— Мерзкие, отвратительные люди, — произнесла она с такой злостью, что даже сама удивилась. — Им место в тюрьме.

Дадли начал отстраняться. Сначала она подумала: всё-таки это его родители, — но затем поняла настоящую причину.

— О нет, милый, — сказала она, притягивая его к себе, чтобы поцеловать в лоб. — С тобой они тоже поступили жестоко.

— Искалечили, — медленно произнёс Дадли. — Так сказал один из учителей Гарри, когда приехал за ним. Что родители меня искалечили.

— Так и есть, — сказала она. — Они тебя искалечили, но ты сумел подняться и снова стать сильным. Я так тобой горжусь. — Он посмотрел недоверчиво, но ей подумалось, что в некоторые вещи человек может поверить, лишь услышав их много-много раз. Что ж, она была не против: скажет ему столько раз, сколько понадобится, и ещё один — для верности.

Он пристыженно отвёл взгляд, и следующие его слова были полны сожаления.

— Я не знаю, смогу ли стать отцом. Не знаю, могу ли себе доверять.

— Ты и не обязан, если не хочешь. Правда, мама, наверное, с ума сойдёт, когда услышит, что я не собираюсь дарить ей внуков, но, поскольку моя сестра со дня на день должна родить второго и третьего, маме придётся смириться, — заверила она его. Если бы её спросили, она, наверное, ответила бы, что в будущем хочет детей, но лишь в каком-то смутном, отвлечённом смысле. А Дадли был здесь и сейчас — тёплый, настоящий, осязаемый, — и если бы пришлось выбирать, то сравнивать было бы нечего. — Но, если тебе важно моё мнение, я думаю, что ты станешь прекрасным папой.

Судя по поцелую, который за этим последовал, её мнение было очень важно.

Они с Дадли решили произнести отдельные тосты на свадебном приёме. Он выступил первым, подняв бокал за всех, кто пришёл на свадьбу. Его речь, конечно, была далеко не самой блестящей за этот день, но зато искренней, и ей казалось, что благодаря этому она понравилась гостям больше, чем если бы она написала её за него, как он просил. Когда он закончил, все подняли бокалы, а затем она встала, чтобы произнести свой тост.

— Я знаю, Дадли только что поблагодарил вас всех за то, что вы пришли, но повторить не помешает: спасибо. А я хочу поднять бокал за всех наших родных и друзей, которые хотели бы сегодня праздновать вместе с нами, но не смогли прийти. И ещё за всех, кого мы любили и потеряли на своём пути. — По залу прокатился понимающий шёпот: чуть больше года назад умер её дедушка, с которым она была очень близка. И да, этот тост был за дедушку, но не только за него, потому что смерть — не единственный способ потерять человека. Она положила ладонь Дадли на плечо и ненадолго сжала его, прежде чем поднять бокал и сказать: — За них.

Когда родители Дадли погибли в автомобильной аварии по вине пьяного водителя, он разразился истерическим смехом и назвал это вселенской иронией. Похороны устроили довольно скоро и в будний день, что послужило удобным объяснением тому, почему пришло так мало людей.

Оставался вопрос, что делать с домом номер четыре по Тисовой улице. Теперь он целиком принадлежал им, причём достался как раз тогда, когда накоплений уже хватало, чтобы начать обсуждать собственное жильё, но ещё не хватало, чтобы действительно приступить к поискам. Дом, безусловно, был хорошим — немного великоватым для них двоих, но Дадли с осторожным оптимизмом заметил, что для растущей семьи размер будет в самый раз, и она согласилась, что стоит оставить такую возможность открытой. Развивая эту мысль, она добавила, что район хороший и поблизости есть хорошие школы. Разумеется, если они оставят дом, интерьер придётся полностью переделать: вычурное цветочное оформление, которое так любила Петунья, ей совершенно не нравилось. Зато, если не придётся тратиться на покупку дома, они смогут позволить себе ремонт. С другой стороны, ничто не мешало продать дом, а на вырученные деньги купить другой — место, которое действительно станет их собственным, а не просто домом, где прошло детство Дадли. В этих стенах жили призраки прошлого, она была в этом уверена, и, хотя в те годы Дадли был счастлив, теперь его воспоминания были далеко не приятными.

Поэтому именно ради Дадли она склонялась к тому, чтобы не оставлять дом, несмотря на все хлопоты, связанные с продажей и покупкой. Она не вполне понимала, к какому решению склоняется сам Дадли, пока однажды он тихо не сказал:

— Если мы уедем, Гарри не сможет нас найти. Если захочет.

Они ещё обсуждали это, но для неё после этих слов вопрос был решён.

Дом и правда был очень хорошим, и ей нравилось обустраивать его именно так, как хотелось. Ну, почти: в конце концов они с Дадли решили, что заколотить чулан под лестницей означало бы попросту потратить впустую полезное пространство.

Грейс была её сокровищем, её гордостью и радостью, её совершенным маленьким ангелочком. А ещё Грейс было три года, и, как большинство детей в этом возрасте, временами она превращалась в сущего чертёнка.

— Грейс сегодня опять добралась до банки с печеньем, — раздражённо сказала она. Обычно она считала, что повезло именно ей: работала вне дома только неполный день и могла проводить с маленькой Грейс почти всё время, пока Дадли приходилось сидеть в офисе. Но иногда… — И это после того, как я переставила банку в шкафчик над холодильником. Честное слово, если бы я точно не знала, что это её рук дело, сказала бы, что такое невозможно.

При этих словах Дадли резко поднял голову.

— И правда звучит невозможно. А Грейс ещё делала что-нибудь такое же невозможное?

— Да уж раз шесть наверняка, — ответила она. — Я говорила с другими мамами из нашей детской игровой группы. Они говорят, что дети всегда оказываются гораздо изобретательнее, чем ожидаешь, причём самым неожиданным образом.

— Наверное, в этом что-то есть, — задумчиво сказал он. — И всё-таки ты расскажешь мне, если она сделает ещё что-нибудь невозможное? Будешь держать меня в курсе?

— Жизни нашей дочери? Ещё бы, — возмутилась она. Затем он поднял на неё глаза с самым дурашливым выражением из серии «Я опять ляпнул глупость, да?», и она невольно улыбнулась. Через несколько минут они уже обсуждали рабочий день Дадли, а об этом разговоре она совершенно забыла.

(По крайней мере, на несколько месяцев — пока однажды во время истерики Грейс зеркало над камином внезапно не треснуло. Какой бы изобретательной ни была Грейс, это было либо поразительным совпадением, либо чем-то совершенно невозможным.)

В четвёртый раз Дадли заговорил о кузене Гарри — по крайней мере, прямо — вечером в день семилетия Грейс. Дома они сейчас были вдвоём: Грейс разрешили переночевать у бабушки с дедушкой вместе со старшими, а потому гораздо более крутыми кузенами. Дадли усадил её и сказал, что должен рассказать о кузене Гарри всё. Она почти не удивилась, узнав, что история этим не исчерпывалась: целое детство не перескажешь за один разговор, и о некоторых вещах Дадли явно говорил очень уклончиво. Но что бы она ни представляла себе на месте этих умолчаний, уж точно не открытие, что кузен Гарри — волшебник, обладающий магическими способностями. Она вообще бы не поверила, но Дадли говорил с такой уверенностью, и взгляд у него был совершенно ясный. И всё же она, возможно, усомнилась бы, если бы не Грейс — её милая маленькая Грейс, которая всегда была такой особенной и вокруг которой всегда происходили самые странные вещи, которым она не могла найти объяснения.

Ей казалось, что, когда безумное объяснение оказывается логичнее любого разумного, какое только можно придумать, пожалуй, стоит пересмотреть само понятие здравомыслия.

Грейс, разумеется, рассказали, и её любопытству не было предела. Её интересовала магия, но кузен Гарри, что неудивительно, оказался не менее увлекательной темой. Грейс всегда хотела младшего братика или сестрёнку и неизменно расстраивалась из-за отказа родителей исполнить её желание: Дадли, опасаясь, что одному из детей могут отдавать предпочтение, настоял на единственном ребёнке, а она охотно согласилась, совершенно не представляя, как можно любить другого ребёнка так же сильно, как Грейс. Мысль о том, что у папы есть кто-то вроде брата, заинтересовала Грейс ничуть не меньше, чем мамина сестра, а может, даже больше: ведь тётю она знала, а кузен Гарри оставался загадкой.

Дадли по-прежнему никогда не заговаривал о кузене Гарри по собственной воле, но с бесконечным терпением отвечал на вопросы Грейс, даже когда на один за другим, за другим и за другим приходилось говорить: «Я не знаю». Слышать это было немного больно, но ей казалось, что Дадли эти разговоры приносят больше пользы, чем вреда, поэтому она никогда не вмешивалась, когда Грейс принималась расспрашивать. В конце концов кузен Гарри стал для Грейс кем-то вроде воображаемого друга, и даже когда она переросла этот возраст, его имя по-прежнему постоянно звучало в их доме.

Практически со следующего дня после десятилетия Грейс в доме поселились напряжение и предвкушение. Честно говоря, это было немного глупо: день рождения Грейс приходился на конец августа, так что ждать письма раньше следующего июня никак не стоило. А когда наступило следующее лето, оказалось, что все они ждали так долго, что успели привыкнуть к этому ощущению. Поэтому, когда всё наконец случилось, она оказалась совершенно к этому не готова.

Однажды июльским вечером, когда было ещё не поздно, она услышала стук в дверь и пошла открывать, решив, что это соседка из дома номер восемь. Та так и не смогла до конца привыкнуть к мысли, что новая хозяйка дома номер четыре далеко не так охоча до сплетен, как прежняя. Но, открыв дверь, она увидела вовсе не миссис Эверетт: на пороге стояли трое на первый взгляд незнакомых людей — две женщины и мужчина.

У женщины слева волосы были туго стянуты в пучок, на носу сидели квадратные очки, и она была довольно стара — но из тех стариков, при виде которых вспоминаешь, что старость вовсе не означает немощь. Другая женщина, стоявшая справа, была гораздо моложе — вероятно, ей было за тридцать, — с ярко-рыжими волосами; она крепко держала за руку мужчину между ними. Именно мужчина на несколько секунд привёл её в замешательство: она пыталась сопоставить рассказы о тощем мальчишке с узловатыми коленками и уверенного в себе, пусть и встревоженного, человека, который стоял перед ней. Первыми она узнала глаза: Дадли был прав, даже за очками в тонкой металлической оправе эти изумрудные глаза были очень приметны. Мужчина оказался несколько крепче сложен, а волосы у него лежали чуть аккуратнее, чем можно было представить по воспоминаниям Дадли. Но их угольно-чёрный цвет в точности совпадал с описанием, и теперь, зная, куда смотреть, она, кажется, различила под чёлкой след шрама.

— О, вы, должно быть, кузен Гарри! — сказала она, гостеприимно распахивая дверь. — Пожалуйста, проходите!