Глава 1: Глава 1

Могущественные люди

— Он не мог на самом деле выйти из-за Арки Смерти. В смысле, не по-настоящему.

Том ничего не говорит, но прислушивается к перебранке позади себя, пока они идут на Защиту от Темных искусств. По правде говоря, он сам воздерживается от суждений, пока не увидит, на что в действительности способен этот таинственный незнакомец.

Но Абраксас, именно потому, что он Малфой и чистокровный, а фамилия этого «приглашенного лектора» кричит о том, что он не чистокровен, уже всё для себя решил. Снобским тоном он рассуждает о том, что, вероятно, никакой Арки Смерти не существует, и что невыразимцы никогда бы не выдали свои секреты подобным образом.

— Не думай, что я не слышу, как ты там хихикаешь, Лестрейндж. Я говорю, что они бы не стали. — И я уверен, что они всегда делают в точности то, что велит им Абраксас Малфой, — говорит Рекс Лестрейндж, заставляя губы Тома слегка дрогнуть в намеке на улыбку. Лестрейндж слишком уж выскочка на его вкус, но он бывает забавным. — Не говори глупостей! — Это увещевание, которому тебе самому не мешало бы последовать, Малфой.

Слизеринцы подходят к кабинету Защиты от Темных искусств и заходят внутрь. Том осматривается без особого интереса. Новый лектор, похоже, еще не оставил свой след в классе. Всё выглядит точно так же, как и всегда, когда преподает профессор Вилкост: с занавешенными зеркалами на стенах, которые могут показывать им иллюзии Темных тварей и пейзажи их обитания, и старыми картами, демонстрирующими места древних битв.

Том садится впереди и слышит, как остальные слизеринцы рассаживаются позади него. Гриффиндорцы входят в дверь через несколько минут. Том их игнорирует. В этой компании есть только один по-настоящему хороший дуэлянт, заслуживающий внимания — Карлус Поттер, но и тот усвоил, что не стоит бросать Тому вызов.

Том как раз заново переживает ту победу, когда дверь снова открывается, и внутрь стремительно входит самый могущественный человек, которого он когда-либо видел.

Дело не в том, что магия клубится вокруг этого человека, словно мантия; некоторые так делают, но в чистокровном обществе это считается дурным тоном. Дело не в том, как весь класс замолкает при его виде. Том мог бы сделать так же, если бы захотел, и даже гриффиндорцы подчинились бы ему, сами не понимая почему.

Всё дело в том, как этот мужчина шагает — с высоко поднятой головой, его зеленые глаза холодно оглядывают дальние углы комнаты. В том, как он поворачивается, оказавшись у стола, и скрещивает руки на груди так, что мышцы бугрятся под рукавами. Дело в той уверенности, которую он излучает, такой спокойной и пьянящей, что даже Абраксас не пытается бросить ему вызов.

— Доброе утро, — говорит мужчина, и его голос звучит как далекий раскат грома. — Меня зовут Генри Эванс, и ваш профессор по Защите попросила меня подменить ее, пока она разбирается с человеческой трансфигурацией, которая прошла не так хорошо, как она надеялась. Да, мистер Малфой?

То, что мужчина узнал фамилию Абраксаса, похоже, придало тому уверенности; Абраксас опускает руку и презрительно усмехается. — Почему мы должны вас слушать? Мне незнакома ваша фамилия. Я не знаю, где вы обучались. Профессор Вилкост, по крайней мере, опытный преподаватель.

Тому хочется покачать головой. Абраксас глуп, раз не осознал того, что Том уже понял. Ну, либо так, либо он вообще ничего не почувствовал.

Том не удивился бы ни тому, ни другому. Предрассудки о чистоте крови — полезный инструмент в его руках, но сам он их не разделяет.

Эванс лишь слегка приподнимает брови. — Вы когда-нибудь сражались с василиском, мистер Малфой?

— Что? — Абраксас бледнеет, что, учитывая его цвет кожи, является весьма выдающимся достижением. — Разумеется, нет!

— Что ж, тогда с драконом. Возможно, вы обгоняли дракона на метле? — Эванс продолжает стоять, откинувшись назад, в непринужденной позе, как будто имеет абсолютное право задавать эти вопросы. Том слегка улыбается. Он одобряет. — Или использовали Патронус, чтобы отогнать десятки дементоров? Или противостояли могущественному Темному волшебнику и сбросили его проклятие Империус? Ну же, смелее, ни одно из этих достижений не является для меня чем-то необычным.

— Конечно же, нет! Мне всего пятнадцать!

— Тогда попрошу вас не судить меня и не расспрашивать о моем образовании, мистер Малфой, — Эванс выпрямляется изящным, плавным движением, от которого у Тома что-то екает внутри, и обводит взглядом класс. — Я совершил всё это и даже больше. И совершил, будучи юным. С тех пор я сделал еще больше подобного. — Он разминает плечи. — И я всё еще жив. Бывали времена, когда я сомневался в этом, но я преодолел опасность. — Он склоняет голову набок. — И это дает мне преимущество почти перед всеми присутствующими.

— Почти перед всеми? — решает спросить Том. Эванс встречается с ним взглядом, и у Тома перехватывает дыхание от темного знания, сверкнувшего в этих глазах.

— Здесь могут быть люди, которые боролись с той внутренней тьмой, что дарует собственную победу. С той, что говорит им, будто они не могут быть никем, ничего не могут сделать, а должны сдаться и выполнять чужие приказы. С той, что наполняет их сердца мечтами о мести, пока не пожирает эти самые сердца. С той, что толкает их на глупые проявления бравады и заставляет слишком рано ступать на пути Темной магии.

Голос Эванса тих и притягателен. Том может сказать, что пережил лишь первое из перечисленного, но внезапно он страстно желает пройти и остальные испытания. Он жаждет увидеть опасности, о которых упомянул Эванс.

Он хочет, чтобы Эванс им гордился.

Это заставляет Тома откинуться на спинку стула и попытаться увеличить дистанцию между собой и этим опасным человеком. Почему он думает о подобных вещах? С тех пор, как он осознал, что лучше других детей в приюте, он никому не позволял влиять на себя. Он занял место лидера, того, перед кем преклоняются другие. Даже Дамблдор, подозревающий его в темных замыслах, по-своему отдает дань уважения интеллекту Тома, относясь к нему скорее как к равному противнику, чем как к ученику.

Но теперь, видя, как Эванс взял класс под контроль, Том понимает, что обманывал себя. Он сам правит с помощью страха и запугивания. Эванс правит одними лишь словами и абсолютным, твердым знанием, которое он излучает, — знанием того, что он сталкивался с испытаниями, которых никто другой в этом классе даже не видел.

Сталкивался и преодолел их.

Том хочет править так же. Он хочет входить в комнату, приковывать к себе всеобщее внимание и заставлять людей откликаться. Абраксас сейчас подался вперед, захваченный происходящим. Глаза Рекса Лестрейнджа ярко блестят. У гриффиндорцев рты едва ли не открыты.

Эванс слегка улыбается и произносит: — Я не жду, что все вы уже столкнулись с этими испытаниями и прошли их. Но что я могу сделать, так это облегчить вам путь, чтобы вы справились с ними, когда они вам встретятся. — Он поворачивается и взмахивает палочкой в сторону доски, которую профессор Вилкост использует для записей лекций. Та становится непрозрачной, как внутренность магического шара на Прорицаниях, и по серебряному небу начинают плыть синие облака.

— К примеру, — мурлычет Эванс, и Том инстинктивно тянется к перу и пергаменту, — вы могли слышать, что Темные искусства развращают людей и вызывают такое привыкание, что никто не может долго их использовать и остаться в живых. Но теория — это не то же самое, что жизненный опыт. У меня есть заклинания, которые позволят вам почувствовать это искажение, не рискуя при этом самим…

— Профессор Эванс, сэр.

— Да, мистер Реддл? — Эванс поднимает взгляд на Тома, абсолютно расслабленный. Том не знает многих таких профессоров. Дамблдор относится к нему с подозрением, а остальные всегда излучают некую вовлеченность, хотя бы потому, что Том — один из немногих студентов, кто по собственной воле выступает на их уроках.

Минуту Том изучает позу мужчины — как тот опирается на стол, скрещенные руки, легкая полуулыбка — а затем решает, что дело вовсе не в позе. Он мог бы стоять так весь день и не привлечь и десятой доли того внимания, которое получает Эванс. Ему предстоит усвоить от него другие уроки.

— Мне было интересно, где вы были до того, как вышли из-за Арки Смерти.

Эванс склоняет голову набок. — Какое драматичное название. Вы знаете, почему ее так называют?

— Нет, сэр. — Том хочет получить ответ на свой вопрос (такой человек не мог возникнуть из ниоткуда), но ему также любопытно узнать, о чем Эванс решит порассуждать перед учеником.

— Считается, что сквозь Арку можно услышать голоса мертвых. — Глаза Эванса ярко блестят интересом и весельем, что заставляет Тома податься ближе. — Также считается, что это может быть портал в царство мертвых. Итак, мистер Реддл. Откуда, по-вашему, я пришел?

Том долго и пристально изучает его. Не то чтобы это приближает его к ответу. Черты лица Эванса не соответствуют ни одной из известных чистокровных семей, хотя это может быть просто потому, что в них слишком ярко отпечаталась его собственная личность. И Том в любом случае не приписывает силу статусу крови.

Наконец Том пожимает плечами и говорит: — Я думаю, вы пришли из того опыта, о котором рассказывали нам. Обогнать дракона на метле и победить василиска. — При этих словах он не может скрыть благоговения в голосе. — Как вы это сделали?

— С помощью меча, союзника и огромной удачи. — Улыбка Эванса становится шире, и от такой улыбки Том бы приосанился, если бы не был уверен, что тогда потеряет интерес этого человека. — Вы абсолютно правы, мистер Реддл. Первый за долгое время. То, откуда я пришел, не зависит от крови или места. Это опыт, который меня сформировал.

Том медленно кивает. — Но это всё равно означает, что вы должны были начать в другом мире, не так ли, сэр? Ведь я бы слышал о вас, если бы вы были здесь.

— Достижения можно скрывать гораздо лучше, чем вы думаете, мистер Реддл. — На мгновение взгляд Эванса пронзает его, и Том краснеет против своей воли. Должно быть, он слышал о репутации Тома, распространяемой через слухи, которые теперь кажутся Тому таким же грубым способом рекламы своей силы, как и клубящаяся вокруг магия.

— Но я прав? — спрашивает Том, когда проходит несколько мгновений, а Эванс продолжает стоять молча.

— Правы, — Эванс достает из кармана палочку и изучает ее так, будто в ней кроются ответы. Однако он больше ничего не говорит, и Тому приходится настаивать, хотя он бы предпочел этого не делать. Он должен уметь вызывать у других желание ответить одними лишь небрежными жестами, как это делает Эванс.

Ему придется измениться, и он достаточно умен, чтобы это понять.

Том делает глубокий вдох и сосредотачивается на Эвансе. — Зачем вы пришли сюда?

— Это не первый мир, в котором я побывал. — Эванс не сводит глаз с палочки в руке, хмурясь, словно это ключ к разгадке. Том тоже бросает взгляд, но, кроме нескольких случайных узоров в виде ягод на рукояти, он не может сказать, что она чем-то выделяется.

Затем Эванс поднимает голову, и Том отшатывается назад, цепляясь за парту позади себя, хотя сам же презирает себя за слабость. Глаза Эванса выглядят так, словно превратились в зеленое стекло над глубоким, пылающим огнем. Том никогда раньше не видел ничего подобного, и он не может долго выдерживать этот взгляд. Он опускает голову и шепчет: — Вы пришли, чтобы убить меня?

Наступает долгое молчание, проносящееся над головой словно поток раскаленного воздуха, а затем Эванс качает головой и мягко произносит: — Нет. Возможно, чтобы кому-то другому не пришлось убивать тебя в будущем.

Том сглатывает пересохшим горлом. Неудивительно, совсем не удивительно, что Эванс, вероятно, знает о его планах на бессмертие. — Это... это то, что вам однажды пришлось сделать?

Эванс моргает, и его глаза возвращаются к человеческой норме, или, по крайней мере, к тому нормальному, спокойному, властному взгляду, который с самого начала заставил Тома захотеть ему подражать. — Очень хорошо. Ты первая версия самого себя, которая догадалась об этом.

— Скольких версий меня вы встречали? — Я сбился со счета.

Тому снова приходится отвести взгляд, на этот раз от отчаянной пустоты на лице Эванса. — Я... со сколькими еще вам придется встретиться, прежде чем всё закончится? Какая бы задача ни была перед вами поставлена?

— Со столькими Реддлами, сколько существует миров. — Эванс бросает на него взгляд, его глаза снова опустели, а лицо стало возвышенным, гордым и отстраненным. — Я не знаю, что это значит. И не знаю, имело бы значение какое-то конкретное число. — Он качает головой, прячет палочку в карман и пожимает плечами. — Об этом знает только смерть.

Том смотрит во все глаза. Эванс снова облачился в мантию истинного могущества, которую он носит с собой повсюду, как будто никогда и не снимал ее. Он одаривает Тома отсутствующей улыбкой, собирает стопку эссе, которые нужно было сдать сегодня, и уходит.

Он может позволить себе такие ленивые жесты и просто уйти, потому что обладает силой, отголоски которой Том, как он сам понимает, лишь мельком уловил.

Это заставляет Тома гореть, впервые на его памяти, чем-то отличным от горечи, гнева или зависти. Только вернувшись в ванную комнату слизеринского общежития и уставившись на свое лицо в зеркале, он осознает, что это такое.

Благоговение.

— Ах, мистер Реддл, могу ли я поговорить с вами после урока?

Том улыбается Дамблдору, вкладывая в это меньше усилий, чем обычно. С тех пор, как профессор Эванс начал читать лекции вместо Вилкост, он смирился с тем, что никогда не добьется симпатии Дамблдора, и теперь это не так уж важно. — Конечно, сэр.

Дамблдор одаривает его расчетливым взглядом, прежде чем удалиться. Когда-то этот взгляд лишил бы Тома душевного равновесия. Теперь же он просто принимает, едва заметно пожав плечами, что не может очаровать всех, и поворачивается, чтобы проверить прогресс своей трансфигурации. Да, голубь превратился в гипсовую утку.

— Как думаешь, чего хочет старина Альбус? — шепчет Абраксас. Он бывает таким непочтительным только тогда, когда Дамблдор его не слышит. Забавно, но это то, чего Том тоже никогда не замечал до появления Эванса. Раньше он лишь упивался мыслью, что может вдохновить одного из лучших учеников на неуважение к старому дураку.

— Полагаю, я это выясню, — говорит Том, а затем постукивает палочкой по крылу голубя и добавляет несколько неровностей на гипсе.

Дамблдор улыбается, когда Том подходит к его столу в конце урока, но он делает это почти всегда. Том ждет, терпеливо сложив руки перед собой. Этот жест он перенял не у Эванса, а вот само отношение — да. Раньше он всегда таил в себе скрытое нетерпение, стараясь при этом выглядеть воплощением невинности, потому что всё, о чем он мог думать — это то, что Дамблдор презирает его, что бы он ни делал, и из этого разговора он всё равно не выйдет в лучшем свете.

Теперь же он знает: не имеет значения, презирает ли его Дамблдор, точно так же, как Эвансу нет дела до того, что некоторые чистокровные студенты всё еще презирают его из-за фамилии. У них есть то, чего они хотят, то, в чем они нуждаются, и без этого.

— Я заметил, что в последнее время вы ведете себя более... продуктивно, мистер Реддл.

Том понятия не имеет, что это значит, и в нем пытается проснуться знакомое раздражение. Но он вспоминает о том, как Эванс побывал более чем в сотне миров, в бесчисленном множестве миров, и встречал разные версии Тома. Должно быть, там есть и версии Дамблдора, думает он.

Дамблдор даже не подозревает о существовании такого колоссального пространства миров. Если бы он знал, он бы не прижимал Тома к стенке из-за чего-то настолько мелкого и незначительного.

— Я думаю, что профессор Эванс оказал на меня положительное влияние, сэр, — произносит Том, потому что, мелко это или нет, он не прочь попытаться добиться большего уважения к Эвансу, если сможет.

Взгляд Дамблдора тут же становится острым. — Мне интересно, Том, знает ли мистер Эванс о вашей внеклассной деятельности?

— Если вы имеете в виду небольшую группу по Защите, которую я организовал, сэр, то да. Он сам это и предложил.

— Обучения в классе всегда было достаточно для Защиты, Том. В конце концов, профессор Вилкост — отличный преподаватель.

— Это так, — соглашается Том, — но один человек может научить нас лишь ограниченному числу вещей, сэр. И профессор Вилкост не вернется до окончания рождественских каникул. Я хотел убедиться, что мы с друзьями не отстанем.

— Я заметил, что вы не причисляете к своим друзьям гриффиндорцев, Том.

— Ну, я думал, вы сказали им, что мне нельзя доверять, сэр. Меня не удивляет, что никто из них не попросился в мой клуб.

Дамблдор выглядит ошеломленным. Тому с трудом удается сохранить невозмутимое выражение лица. Вот так открыто называть скрытые вещи и напрямую сталкиваться с неприязнью профессора к нему — это прекрасно. Он уже и не может вспомнить, почему считал, что ходить вокруг да около, насмехаться и ограничиваться лишь намеками было лучшим способом.

Наверное, потому, что эти черты казались более слизеринскими. Но если Эванс его чему-то и научил, так это тому, что внешность и показуха не так важны, как реальность, и что следует использовать только те методы и тактики, которые работают. Если срабатывают прямота и смелость, то не имеет значения, с каким факультетом они ассоциируются.

— Так, — произносит Дамблдор и прочищает горло. — Я никогда не говорил таких слов, Том.

— О, профессор, возможно, вы не говорили это именно такими словами, но я знаю, что вы меня недолюбливаете и не доверяете мне, — мурлычет Том. — И я не лез из кожи вон, чтобы разубедить вас думать подобным образом. Мне было важно вести себя как идеальный слизеринец, учитывая, чья кровь течет в моих жилах.

Это первый раз, когда они признали это между собой с тех пор, как в приюте Том сказал этому человеку, что умеет разговаривать со змеями. Он получает в ответ долгий взгляд, полный того же изумления, которое Том увидел в зеркале после своего первого настоящего разговора с Эвансом.

— Мне бы не пришлось не доверять вам и недолюбливать вас, если бы вы признали, что используете постыдную тактику, — говорит Дамблдор.

Том чувствует, как в уголках его губ играет легкая ухмылка. Он слегка качает головой. — Это тоже неправда, профессор. Вы бы недолюбливали меня из-за моего факультета или потому, что я не столь морален, как, по вашему мнению, должен быть тот, кто вырос среди магглов в приюте. — Он пожимает плечами. — Но я не заинтересован в захвате мира, как вы думали. Больше нет.

— Мне трудно поверить, что вы передумали. — В это трудно поверить, — соглашается Том. — Я могу идти, сэр?

Несмотря на еще несколько фраз, явно предназначенных для того, чтобы попытаться расколоть маску, которую Дамблдор, без сомнения, считает надетой на Тома, в конце концов его отпускают. Том уходит от этого противостояния пружинистой походкой, которой у него никогда не было после разговоров с Дамблдором.

Он победил. И всё, что ему для этого потребовалось — изменить тактику и сказать правду.

Том поверить не может, насколько Эванс изменил его жизнь.

— Вы хотите сказать, что мы должны принимать грязнокровок в наши ряды, мой лорд?

Том улыбается Лестрейнджу. Даже он больше не имеет такой власти раздражать Тома, как раньше, высказываясь со всем этим недоверием в голосе посреди одного из их «неформальных» собраний. — Нет, Лестрейндж. Для Рыцарей Вальпургии не было бы особого смысла принимать их.

Лестрейндж улыбается, облегчение исходит от него, словно пар. — Значит, вы думаете...

— Я думаю, что нам нужна бóльшая поддержка, чем просто Рыцари Вальпургии, — гладко возражает Том. — В конце концов, когда меня изберут Министром, мне понадобятся не только голоса самых престижных семей, какими бы важными они ни были.

Лестрейндж пристально смотрит на Тома. Они остались последними из Рыцарей, задержавшись в затемненной комнате, где проходило собрание. — Вы намерены пойти чисто политическим путем, мой лорд?

— Не только политическим, — говорит Том и пожимает плечами. Одно из того, чему он научился, наблюдая за Эвансом, — это то, как делать самоуничижительные движения так, чтобы они выглядели элегантно и красноречиво. — Однако в Министерстве есть тайны, доступ к которым имеет только Министр.

— Отдел Тайн, — Лестрейндж выглядит ошеломленным. Всего несколько недель назад Том почувствовал бы раздражение на парня за то, что тот никогда об этом не задумывался, но теперь он испытывает удовольствие от того, что подвел кого-то другого к нужному выводу.

— Именно. Там я смогу изучить эзотерические тайны, которые больше нигде не достать. Как подчинять умы, соблазнять души и утвердить свой авторитет — и, конечно же, авторитет тех, кто следует за мной, — навсегда.

Теперь Лестрейндж смотрит на него обожающим взглядом. Том продолжает улыбаться, но чувствует легкий укол усталости. Так легко поработить тех, кто скорее пойдет за ним, чем будет думать своей головой.

Это заставляет его с нетерпением ждать завтрашней встречи с профессором Эвансом, которого уж точно никто никогда не сочтет чьим-то последователем.

— Это будет последний урок, который я проведу для вас.

Голова Тома вскидывается в ту же минуту, как Эванс произносит это. Он стоит в начале класса со спокойным выражением лица, но его глаза глубоки и горят — так похоже на тот чистый зеленый цвет, с которым он столкнулся с Томом, что Том удивляется, как никто другой этого не видит.

Хотя, с другой стороны, он никогда не был высокого мнения об интеллекте своих однокурсников.

— Профессор Вилкост оправилась от человеческой трансфигурации быстрее, чем ожидалось, — продолжает Эванс так, словно это обычный день, а не последний. — Больница Святого Мунго прислала к ней специального целителя. Так что она сможет вернуться на следующей неделе.

Том пытается сглотнуть пересохшим горлом. Месяц назад, когда Эванс только появился, он бы обрадовался такому объявлению. В год сдачи СОВ лучше иметь профессора, которого, как он знал, можно обвести вокруг пальца, чем рискованного незнакомца.

Но прямо сейчас всё, о чем он может думать — это о том, что он предпочел бы, чтобы Эванс остался.

— Вы уходите?

Эванс улыбается ему, поочередно перебирая пальцами, пока перекатывает по руке галеон. Это был фокус, который он показал им сегодня. Тому интересно, сколько из остальных поняли, что Эванс использовал ловкость рук, а не беспалочковую магию, как он им сказал. Это еще один урок важности наблюдательности и боевой готовности.

Том отчаянно не хочет, чтобы этот урок был последним, но Эванс кивает и говорит: — Да, ухожу, — а затем подбрасывает галеон в воздух двумя пальцами. Он ловит его на лету и протягивает Тому. — Это вам.

Том машинально берет монету, всё еще пытаясь сказать то, что хочет, не выглядя при этом слабым. — Я думал... я думал, вы останетесь дольше. Вы так говорили.

— На самом деле, я ухожу раньше именно из-за вас.

Том вздрагивает, но Эванс качает головой, и почему-то невозможно ему не поверить, видя эту мягкую улыбку на его лице. — Ничего подобного, Том. Я имею в виду, что ты пришел к тем осознаниям, к которым мне нужно было тебя подвести, чтобы будущее стало лучше. Я ожидал, что на это уйдет гораздо больше времени. В некоторых мирах так и было. Но ты умнее некоторых своих двойников.

Том чувствует, как одновременно купается в похвале и испытывает ноющую боль в пустоте потери. Странное чувство. Он шепчет: — Вы были здесь только ради этого?

— Да. В других мирах тоже нуждаются во мне, — Эванс касается центра своей груди. — Я чувствую, как это тянет меня дальше. Я вернусь обратно в Арку и отправлюсь куда-нибудь еще, в другое место, где смогу предотвратить войну.

— Вы... вы получаете какую-то награду за то, что делаете?

— Знание того, что другие миры не будут страдать так, как страдал мой. — Эванс колеблется. — И за каждый мир, который мне удается спасти, я получаю возможность провести час в Арке в присутствии моих мертвых.

Том ничего не говорит. На мгновение он увидел такую неприкрытую тоску в глазах Эванса, что это заставило его отвести взгляд. Если бы кто-то другой сказал ему это, Том бы мило улыбнулся, подумав про себя, как это жалко — оплакивать людей. Но он не способен считать Эванса слабым.

— Это когда-нибудь закончится? — спрашивает Том.

— Я не знаю, — выражение в глазах Эванса слишком сложное для простой усталости. — Возможно.

— Я... я когда-нибудь увижу вас снова?

— Очень в этом сомневаюсь, Том, — голос Эванса звучит нежно, но он кивает на галеон, который отдал Тому. Том переворачивает монету и вглядывается, заметив на ней вытравленный символ Грин-де-Вальда.

Нет, подождите, это также символ Даров Смерти. Том помнит это из книги, которую читал в прошлом году.

— Если я когда-нибудь вернусь через Арку, — говорит Эванс, — эта монета нагреется. Я бы хотел увидеть тебя снова.

Он идет к двери, и Том абсолютно уверен, что как только он выйдет, это будет всё. — Сэр? — окликает он.

Эванс оглядывается через плечо. В его руке зажата эта странная палочка, украшенная резьбой в виде ягод.

— Спасибо.

Эванс улыбается ему и отдает некое подобие странного салюта тремя пальцами. Затем он проскальзывает в дверь и исчезает.

Том стоит, задумчиво разглядывая галеон. Стать Министром магии и взять под контроль Отдел Тайн важно по тем самым причинам, которые он назвал Лестрейнджу. Министр будет иметь доступ к новейшим исследованиям невыразимцев, которые могут включать способы обретения бессмертия, не повреждающие разум и душу Тома так, как, он теперь понимает, сделали бы крестражи.

Но это также означает, что у него будет доступ к исследованиям Арки Смерти.

Когда-нибудь, клянется себе Том, неважно, сколько лет ему понадобится, чтобы стать Министром, он снова увидит Генри Эванса.