Глава 1: Новая глава

Главное, что происходит, когда рождается ребёнок, как обнаруживает Джордж, — это слёзы. Ребёнок плачет — ребёнок воет — такой огромный звук от такого крошечного существа, и да, ладно, может быть, если бы тебя только что вырвали изнутри единственного места, которое ты когда-либо знал, ты бы тоже заплакал. Флёр плачет, но это, вероятно, тоже разрешено, потому что именно её разорвало на части. И Билл плачет, вероятно, потому что у Флёр хватка как у василиска. Это, возможно, тоже законно.

Но все, абсолютно все остальные плачут, столпившись вокруг больничной койки, сияя над Флёр, прекрасной Мадонной с её драгоценным младенцем, а Джордж просто не может. Он не плакал со дня похорон Фреда, когда он выплакал слёзы на всю оставшуюся жизнь. Буквально. Нет ничего, что могло бы быть хуже того дня, ничего другого, что когда-либо заслуживало бы слёз. Так что почти два года он не плакал. Это просто.

Его глаза остаются единственными сухими, пока ребёнка передают из рук в руки. Мама и Чарли, которые готовы рыдать по любому поводу, льют слёзы с тех пор, как им разрешили войти, чтобы увидеть малышку. Другие, например Гермиона, продолжают отгонять слёзы, явно пытаясь взять себя в руки, но так и не справляются с этим. Пока он наблюдает, Рон притягивает её к себе, целуя в лоб, так что её глаза закрываются, и ещё больше слёз стекает по щекам. А в другом углу Перси и Папа делают вид, что протирают очки, что никого не обманывает, особенно когда Папа кладёт руку на плечо Перси, которое вдруг начинает дрожать. Джордж отводит взгляд, внезапно чувствуя себя вуайеристом. Проблема неплача в течение двух лет заключается в том, что когда ты видишь, как это делают другие люди, это кажется странно личным и, возможно, немного постыдным, словно ты застал их в туалете.

Кто-то, возможно Гарри, спрашивает об именах, и в комнате воцаряется напряжённое ожидание. Флёр и Билл обмениваются взглядами, и Билл кивает, отступая назад. Всем ясно, что это день Флёр, и она купается во внимании, поправляя одеяло ребёнка именно так, как нужно.

— У нас было выбрано имя, — медленно говорит она, — мы собирались назвать её Мариэль. Но… мы говорили ранее. Мы подумали… — И она замолкает, глядя на своего мужа.

Очевидно, что предстоит что-то значимое. На секунду Джордж настолько уверен, что они собираются назвать ребёнка Фредом, что почти смеётся, но вместо этого щиплет себя за внутреннюю сторону локтя и смотрит в пол, отказываясь смотреть на Билла, пока тот говорит.

— Никто из нас не верит в… я не знаю, как бы вы это назвали. Космические знаки. Божественное вмешательство. Но мы подумали… мы подумали, что не может быть совпадением то, что она родилась сегодня. Два года после… ну, вы знаете. Но она будет расти со всем этим багажом позади. Она будет в безопасности, счастлива и цела. Так что…

Теперь говорит Флёр.

— Я всегда хотела, чтобы у неё было французское имя, чтобы отметить эту часть её наследия. И поэтому мы назовём её Викторией. — Кто-то издаёт крошечный вздох. — Это, как вы говорите, Виктория. Но это также—

— Победа.

Билл произносит это с такой торжественностью, и все реагируют как один, низким рокотом одобрения. Слова и голоса неразличимы, но смысл не может быть яснее: это Хорошая Вещь. Джордж чувствует, будто его ударили бладжером. Рокот одобрения внезапно становится громче, и он поднимает глаза, чтобы увидеть, как Флёр смотрит на Джинни, протягивая к ней руки, Джинни выглядит ошеломлённой, но довольной, и он понимает, что они, должно быть, просят её стать крёстной, или, возможно, выбрать второе имя, или, чёрт возьми, кто знает что.

Ему всё равно на это, ему важно ничего, кроме гнева, который поднимается, поднимается и поднимается, и он сейчас взорвётся, ударит кого-нибудь, закричит громче, чем ребёнок, дитя, победа. Как они могли? Как они могли?

— Джордж? — Голос Рона звучит где-то далеко, и Джордж сначала не совсем понимает выражение лица своего брата. Потом он догадывается: замешательство. Рон в замешательстве от того, почему он может злиться на это глупое решение, принятое его глупым братом. Теперь все остальные смотрят на него, пялятся, словно он изгой, тот, кто не вписывается в эту счастливую картину.

Он не выдерживает этого.

Он отталкивается, марширует из комнаты, хлопнув дверью позади себя. Последнее, что он слышит, — это громкий, возмущённый вопль ребёнка, и он не может заставить себя почувствовать даже малейший укол вины по этому поводу. У неё есть все, кто заботится о каждой её потребности, успокаивает её, находится рядом с ней. У него нет никого — или, по крайней мере, у него нет того человека, который нужен ему больше всего.

Так что у него может быть и никто.

Он запирается в своей комнате в доме мамы и папы, намереваясь игнорировать всех следующую неделю или около того, пока не почувствует себя хоть немного лучше по поводу всей ситуации. Это длится следующие, о, сорок пять минут, пока не возвращается Рон.

— Отвали, Рон, — говорит он, когда его брат входит. Он запер дверь, но Рон теперь аврор. — Я серьёзно. Отвали, или я заколдую эту чёртову дверь наглухо.

— Тогда я позову Билла, чтобы он её взорвал. Ловец проклятий, помнишь?

— Билл — придурок.

— Билл — папа. — Рон настолько серьёзен, и это не должно быть шуткой, но это звучит так глупо, что Джордж почти улыбается, пока не вспоминает, что он очень, очень зол на своего брата. Какой именно — не имеет значения.

— Всё равно придурок.

— Ладно, — Рон отмахивается от этого рукой. — Тебе нужно пойти и извиниться перед ним.

Джордж фыркает.

— Зачем?

— Потому что Билл — придурок, но ты — больший придурок. — Джордж открывает рот, чтобы сделать очевидный, детский комментарий — скорее по привычке, чем по чему-либо ещё, — но Рон перебивает его. — Нет, — говорит он, и Джордж отшатывается, испугавшись. Рон редко злится, но когда злится, то всерьёз. — Ты должен. Я понимаю. Ты злишься, потому что они назвали её Победой, но, чёрт возьми, что ещё они могли сделать?! Подумай об этом. Бедная девочка никогда не будет иметь настоящего дня рождения. Во всей её чёртовой жизни. Как, чёрт возьми, они должны были её назвать? Трагедия? Похороны? Смерть?

Он почти рычит эти последние слова, тяжело дыша, и Джордж не знает, что удивляет его больше: тот факт, что Рон понимает, или то, что он так явно не понимает. Виктория, победа, как бы вы это ни сказали, это оскорбление всем, кто погиб, или кто едва не погиб, или, что ещё хуже.

И это правда. В конечном итоге они были победителями. Какая победа.

Рон молчит несколько хороших минут, единственный звук — постепенное замедление и успокоение его дыхания. И затем, очень тихо, он говорит:

— Я не знаю, нравится ли мне это. Победа… это просто… звучит неправильно. Но дело не во мне. Дело даже не в Билле и Флёр, на самом деле. Дело в ней. И это то, что она заслуживает, верно?

Джордж вздыхает.

— Полагаю, да. — Раздражающая вещь в Роне в наши дни — это то, как часто он оказывается прав. Не то чтобы он когда-нибудь скажет ему об этом. Он просто повышает ему зарплату каждый раз, когда тот делает что-то хоть сколько-нибудь полезное для него. При таких темпах к Рождеству он будет зарабатывать больше, чем Министр магии.

— Слушай, — бодро говорит Рон. — Билл теперь один, он вернулся в Нору, чтобы взять ещё одежды для Флёр. Ей нужно остаться в больнице ещё некоторое время—

— Почему? — спрашивает Джордж, резко поднимая голову. — С ней или с ребёнком что-то не так? — Страх внезапен и всепоглощающ и застаёт его врасплох.

Похоже, это также застаёт врасплох Рона, но его голос остаётся ровным, когда он объясняет.

— По-видимому, это стандартная процедура. Новорождённые матери и дети обычно проводят пару дней в больнице, даже если всё прошло хорошо, а оно прошло. С ними обоими всё в порядке, но, по-видимому, «в порядке» — понятие относительное, если ты только что, ну знаешь. Вытолкнула квоффл через свой—

— Ладно.

— Так ты пойдёшь и извинишься перед Биллом?

— Ладно.

— Это ты, Джин?

— …ну, полагаю, было бы более оскорбительно, если бы ты назвал меня Перси, но—

— О, это ты. — Проблема с Биллом в том, что у него всегда был этот совершенно непостижимый тон голоса, когда ты никогда не уверен, будет ли его следующее предложение признанием в вечной любви или намерением убить твоих близких. Это немного пугает Джорджа.

— Можешь подержать это минуту? — Он не ждёт ответа, просто протягивая что-то мягкое и жёлтое, и Джордж принимает это, прежде чем осознаёт, что это детская одежда. Это самая крошечная вещь, которую он когда-либо видел.

Он не осознаёт, что сказал это вслух, пока что-то в Билле не смягчается.

— Она такая маленькая. Я думал, что помню, какими вы были детьми, но… она такая маленькая.

— Ну… полагаю, ты тогда тоже был меньше. — Билл издаёт глухой звук в ответ на этот довольно жалкий комментарий, возвращаясь к перебору сумки, стоящей на большом кресле. Очевидно, не найдя того, что искал, он переключает внимание на другую сумку, лежащую на диване. Джордж оглядывает гостиную и понимает, что вокруг комнаты разбросано ещё две или три сумки.

— Теперь, я знаю, у меня самого никогда не было детей, но я думал, что в больницу положено брать только одну сумку?

— О, ты же знаешь Флёр, — туманно говорит Билл.

Джордж фыркает.

— Это имеет смысл. Нужно иметь правильный наряд, да?

— Смотри осторожнее, — говорит Билл, которого когда-то искусал оборотень. — Это моя жена.

Джордж сглатывает, но выдерживает взгляд брата.

— Прости, — говорит он. — И прости за ранее. Правда прости.

Билл медленно кивает.

— Я… мне жаль, что мы, возможно, обрушили это на тебя, — говорит он. — Справедливости ради, мы с Флёр решили это всего несколько часов назад. Мы думали, что это будет… ну, мы не намеревались быть неуважительными, в любом случае.

Джордж отодвигает сумку и опускается в кресло. Билл садится на пол напротив него, и Джордж вдруг видит, насколько уставшим выглядит его брат. Его брат теперь папа. Как нелепо! Смех пузырится внутри него, и он прикусывает щёку, чтобы он исчез.

— Знаешь, когда ты делал объявление, я на секунду был уверен, что ты собираешься назвать её Фред, — говорит он вместо этого.

— Девочку по имени Фред?

— Фредерика — хорошее имя.

Билл смотрит на него скептически, прежде чем ухмыльнуться.

— Фреда.

— Фредербелль.

— Фредетт.

Джордж фыркает.

— Я рад, что вы не стали. — Пауза. — Я думаю, Виктория — хорошее имя. Даже Виктория звучит неплохо. Если ты, ну знаешь, француз. — Он косит глаза, говоря это, давая понять, что это шутка. — Но победа? Я просто не знаю… — Он смотрит на своего брата, мысленно умоляя его понять, насколько эта часть не является шуткой.

Билл первым отводит взгляд, закрывая глаза, и отвечает так долго, что Джордж действительно задаётся вопросом, не уснул ли он. Это было бы вполне заслуженно, учитывая его последние двадцать четыре часа. Но затем, в конце концов, он что-то говорит.

— Я скучаю по Фреду, — просто говорит он. — Я знаю, что ты последний человек, которому нужно это лучше объяснять. Я знаю, что ты, больше чем кто-либо из нас, понимаешь это. Но я скучаю по Фреду каждый единственный день. Все говорят: «О, но мы победили, в конце концов!», но это не похоже на победу, когда я думаю о нём. Каждый раз, когда я смотрю на маленького Тедди Люпина, это не похоже на то, что мы победили. Понимаешь? — Джордж кивает. Конечно, он понимает. — Хочешь знать, что я думаю?

Джордж готовится к какой-нибудь чуши о том, как Фред смотрит на них сверху, о том, как Фред хотел бы, чтобы все двигались дальше и были счастливы, особенно Джордж, бла-бла-бла. Он слышал это всё раньше и не нуждается в том, чтобы слушать снова. Но Билл — старший брат. Он всё равно скажет тебе.

— Я думаю, что каждый день, когда остальные из нас всё ещё здесь, — это победа. Каждый раз, когда ты не сдаёшься, не поддаёшься, ты побеждаешь. Каждый день — каждый час, если это необходимо. И мне нужно, чтобы она знала, что иногда просто существование — это победа. Не говоря уже о чём-то ещё. Просто жить — вот это победа. Вот это выигрыш.

— Она будет знать. — Джордж говорит это с большей уверенностью, чем когда-либо говорил что-либо в своей жизни, и он осознаёт, насколько серьёзно он это имеет в виду, когда слова вылетают наружу. — Она будет знать всё это. Потому что я расскажу ей. Я расскажу ей о Фреде, но сначала я расскажу ей об этом. Потому что ты прав.

Иногда старшие братья знают, о чём говорят. (Но только иногда.)

Билл тянется, хлопает его по спине, затем оставляет там свою руку.

— Спасибо, парень, — говорит он несколько хрипло.

— А потом я расскажу ей, где мы храним хорошие вонючие бомбы. — Билл фыркает со смехом, и, возможно, несколько слёз тоже вытекают, и, возможно, именно поэтому Джордж, возможно—возможно—позволяет упасть и одной своей слезе.