Глава 1: Новая глава

Они собирались назвать его Альбус Артур. После того как они назвали своего первенца в честь двух главных отцовских фигур Гарри, он посчитал справедливым, чтобы Джинни могла отразить что-то из своей семьи в имени их второго сына. Но множество внуков с одинаковым вторым именем и жизнерадостное присутствие её всё ещё живого отца, который находился внизу вместе с Джеймсом, практически похоронили эту идею в тот же миг, как она слетела с губ Гарри. Имя Альбус было идеей Джинни — данью уважения человеку, которого весь мир в равной степени почитал и оплакивал.

Даже спустя более пяти лет Гарри всё ещё не уверен, что он чувствует к Директору, к Дамблдору. Все остальные до сих пор называют его просто Директором, словно он единолично владеет этим титулом за всю историю Хогвартса, древнюю и современную, но только не Гарри.

И в этом-то и загвоздка, потому что, возможно, он способен понять и, возможно, даже простить то, как этот человек использовал его. Возможно. Когда-нибудь. Он почти уверен в этом. Но Гарри далеко не так уверен, хватит ли времени во всей вселенной, чтобы когда-либо полностью простить то, как Директор использовал своего преподавателя Зельеварения. Простить ту преданность, которую Дамблдор получил от своего шпиона, или, по крайней мере, то, как он воспользовался этой преданностью.

Поэтому Гарри вполне обоснованно испытывает некоторые сомнения по поводу выбора имени Джинни, но он уступает, потому что назвал Джеймса, а справедливость есть справедливость. Но… у Джеймса было второе имя. Что всё ещё оставляло одно место свободным.

Гарри уже открывал рот, чтобы предложить имя Римус, когда ребёнок на его руках неожиданно пошевелился и впервые медленно открыл глаза. Дыхание Гарри буквально перехватило где-то в горле, лёгкие болезненно забились о рёбра, а шок накрыл его лицо, словно бесцветная маска.

— Гарри? — вопрошающий взгляд Джинни едва регистрируется сознанием; проходит целая минута, прежде чем мальчик, который выжил вопреки всем шансам и стал мужчиной, надеющимся, что он заставил своего отца гордиться им, медленно поднимает свои изумрудные глаза, чтобы встретиться с шоколадными омутами жены. Слёзы превращают глаза Гарри в заключённые в призму изумруды, свободно стекая по его лицу впервые со дня смерти Сириуса.

В его голосе нет ни малейшей дрожи, он чист и решителен, каким не был уже много лет.

— Северус. Мы назовём его Альбус Северус.

Взглянув вниз, Гарри не чувствует ни капли вины; правильность этого имени вплетается в его грудь слегка болезненной пульсацией. Он знает, что принял верное решение.

И он знает без малейших сомнений, глядя в изумрудно-зелёные глаза своего второго сына с вороными волосами, что Римус понял бы это всем сердцем.

Гарри, возможно, когда-то был слеп, но теперь он прозрел. Ему нравится думать, что это заставило бы Римуса улыбнуться.

Он надеется, что это заставило бы его гордиться.

***

Когда Гарри исполняется девятнадцать, он второй раз в своей довольно короткой жизни предстаёт перед Визенгамотом. На этот раз опыт оказывается значительно менее пугающим, частично из-за довольно посредственного состава новых членов совета — война всегда забирает лучших сначала, потом последних и всех остальных между ними.

Но в основном, будучи свежеиспечённым выпускником программы подготовки авроров и недавно женившимся, Гарри каким-то образом оказывается на эоны старше почти любого другого человека в этом священном зале, включая столетних старцев.

Гарри не особо помнит, о чём говорилось, и тем более что было решено, но одна вещь остаётся с ним навсегда. Стоя там, в этом почему-то ставшем меньшим зале, перед этими действительно довольно незначительными фигурами власти и силы, он впервые в жизни пытается защитить Северуса Тобиаса Снейпа.

Это далеко не последний раз.

***

Патронус Гарри меняется когда-то после его двадцать третьего дня рождения. Он не уверен, почему это произошло именно тогда или даже когда точно, ведь мир и довольно ранний выход на пенсию из профессии, для которой он был уже слишком стар и утомлён миром в двадцать один год, гарантируют возможный временной промежуток от нескольких месяцев до почти года между моментом, когда он последний раз использовал Патронуса, и моментом, когда он наконец замечает перемену.

Он подозревает, что всё могло начаться годы назад, когда чужие воспоминания начали просачиваться в его сознание — акт отчаяния в последней попытке остановить кровавую войну второго поколения, которая превратилась в самое драгоценное достояние Гарри.

Или, возможно, это случилось, когда он обнаружил озеро в тех воспоминаниях, старые фотографии и мучительно тревожный визит на Тисовую улицу, завершившийся, пожалуй, единственным добрым жестом Петунии по отношению к собственному племяннику за всю... ну, вообще когда-либо. Гарри уже много лет как перестал считать её решение взять его к себе в первую очередь добротой.

Тем не менее, он стоит там, уставший сверх своих двадцати лет, глядя на шепчущую траву, приседая, чтобы провести руками по узловатому дубу, ствол которого покрыт шрамами от погоды и резьбы, сотни которых появлялись на протяжении веков, ловит горсти маргариток из воздуха и снова отпускает их, и не чувствует ничего, кроме горечи.

Он ходатайствует перед советом попечителей о разрешении установить мемориал Снейпу рядом с гробницей Дамблдора с момента, прошедшего всего через неделю после финальной битвы, и будет продолжать отправлять ежемесячные петиции в течение следующих двадцати лет, но, стоя на этой береговой линии, окутанный густыми воспоминаниями и слыша лишь тишину, часть Гарри знает, что ему никогда не удастся добиться успеха. И, возможно, он рад этому.

А может быть, и нет. Может быть, он способен принять, что некоторые вещи не меняются, что войны заканчиваются, мир продолжает вращаться, а невообразимые потери, страдания, жертвы и пустая трата происходят каждую секунду, и никто не обращает на это ни малейшего внимания.

Гарри признаётся, что в те ранние дни он был горьким почти всё время, горьким из-за множества вещей: от лжи до забытых трудностей и непризнанных жертв. Но больше всего он горек из-за упущенных возможностей.

Из-за жизни, которая должна была быть у него. Из-за жизни, которая должна была быть у Снейпа. Из-за жизни, которая могла бы быть у них обоих.

И поэтому, стоя между горькой реальностью прошлого, которое оказалось куда счастливее настоящего, которое свершилось, и будущего, которое в тот момент выглядит ничуть не менее мрачным, Гарри делает единственное, что может, единственное, что ему осталось, то, что он хотел сделать с тех пор, как осознал, что нормальные маленькие мальчики не живут в чуланах.

Он кричит. На мир, на своих родственников, на своих родителей, учителей, крёстного, Мародёров, Директора, на Снейпа.

Он не совсем уверен, за кого он кричит. В любом случае, никого нет рядом, чтобы услышать его.

***

У Гарри всё ещё есть олень, когда он уходит из отдела авроров, ему почти двадцать два, он лечит разбитое колено и ещё более разбитую душу. Он вызывает своего патронуса, чтобы подать заявление об отставке, будучи слишком уставшим, чтобы даже покинуть постель, не говоря уже о том, чтобы идти в Министерство.

Он женат и имеет шестимесячного ребёнка, так что он не может стать полным отшельником, но какое-то время это было близко к тому.

Год спустя, более-менее приведя мысли в порядок, хотя всё ещё с лёгким перекосом, Гарри тихо проникает в запылённый кабинет Защиты от Тёмных Искусств, не использовавшийся с тех пор, как Снейп покинул его шесть лет назад, и, несмотря на лавину пыли, каскадом обрушивающуюся вокруг его головы, он чувствует, что может снова дышать впервые с конца войны.

Где-то он клянётся, что слышит слабо безумный смешок, насмешливо отражающийся от стен и звенящий в ушах. Этот звон никогда полностью не исчезает, но каким-то образом заземляет его. Гарри на самом деле нормально относится к тому, насколько странно это звучит. Это определённо лучше, чем говорящие змеи.

Проходит четыре с половиной семестра, и он стоит в гораздо более чистой версии той же комнаты, показывая группе учеников шестого курса, которые когда-то могли быть его одноклассниками, как вызывать патронуса, когда Гарри наконец замечает перемену.

Он демонстрирует концепцию, едва глядя на кончик своей палочки, склонившись над столом ученика, который мог бы составить конкуренцию бедному Невиллу в неуклюжести, когда один из более шумных студентов — который одновременно напоминает ему Рона и освежающе нарушает тенденцию быть слишком благоговеющим перед Мальчиком-Который-Выжил, чтобы когда-либо высказываться в классе, что держит большую часть студенческого тела в плену независимо от года обучения — прерывает процесс характерно энтузиастичным возгласом: «Крутая лань, профессор!»

Гарри требуется мгновение, чтобы осознать сказанное мальчиком, поэтому мысль всё ещё фильтруется, когда он поднимает голову и обнаруживает себя прикованным к месту сильнейшим чувством дежавю, которое он когда-либо испытывал.

На долгий миг он снова семнадцатилетний, замёрзший и мокрый до костей, отчаянный, голодный и уставший, заворожённый и очарованный, чувствуя тёплое сияние того, что можно назвать только любовью, смотрящей на него в ответ, следуя за светом в очень тёмном мире к спасению.

Тогда он не знал достаточно, чтобы понять это, но кристальная ясность ретроспективы заставляет его чуть не захлебнуться слезами, когда лань перед ним тыкается носом ему в грудь, вырывая его из воспоминаний в реальность.

Гарри никогда не сможет окончательно избавиться от слухов о том, что профессор Поттер немного «не в себе», в самом лучшем смысле этого слова, конечно, но, сидя там и бережно держа своего патронуса в объятиях, пока слёзы каскадом стекают по его лицу в ритме его громкого хохота, Гарри не может заставить себя волноваться об этом.

***

Рита Скитер, возможно, пыталась и, надо признать, отчасти преуспела в возвращении карьеры на плечах статьи, которая читалась как магловская мыльная опера, способная отвлечь даже Гарри от того факта, что это была, по сути, убийство характера Северуса Снейпа от начала до конца, но среди всей этой чепухи, варьирующейся от почти верной до совершенно безумной, один пункт был неоспоримо истинным.

Как бы это ни вызывало у него отвращение, как бы это ни казалось предательством, большим, чем любое другое, не говоря уже об экстремальных смягчающих обстоятельствах, даже Гарри должен признать, что технически последний Директор Хогвартса покинул свой пост.

Факт, однако горький для проглатывания и материальный по своей природе, который должен был стать концом истории. Снейп покинул свой пост, у него не было портрета в священном кабинете его предшественников, его имени не было в записях Хогвартса. Конец.

За исключением того, что у Хогвартса были другие идеи.

Сначала это было незаметно, становясь по-настоящему игнорировать невозможным только тогда, когда Минерва попыталась снова открыть школу почти через два года после Битвы. Наступил сентябрь, но никому ещё не удалось заставить гаргулью сдвинуться хоть на дюйм. Лестницы молчали, портреты были в хаосе, призраки странно отсутствовали. Домовые эльфы отказывались слушаться кого бы то ни было. Замок ощущался, для всех, кто входил внутрь, за неимением лучшего описания, мёртвым.

Никто не мог найти объяснения. Флитвик помнил, что чувство началось, зародившись с момента, когда Снейп очевидно и тонко нейтрализовал Кэрроу и улетел в ночь, и, оглядываясь назад, возможно, это должно было стать подсказкой.

Но в конце концов Аберфорта удаётся убедить убедить гаргулью открыться — необъяснимо, но ему нужно было лишь произнести свою собственную фамилию, — домовые эльфы соглашаются готовить три, надо признать, довольно пресных приёма пищи в день, если они в хорошем настроении. Макгонагалл переезжает в старый кабинет Дамблдора на неделю, прежде чем забрать свои две стопки вещей и управлять школой из своего старого кабинета. Хогвартс открывается, студенты возвращаются, и если все носят столько дополнительных свитеров, что в Хогсмиде к октябрю заканчивается шерсть, это мало кого волнует, когда некоторые стены всё ещё заменяют.

Спустя пять с лишним лет после так называемой «финальной битвы» Гарри Поттер возвращается в Хогвартс впервые, плотно закутавшись в дорожный плащ. Ничего особо не меняется, к удивлению всех, кроме Гарри, хотя во время первого пира потолок Зала наконец даёт дрожащую вспышку. Большинство дней он производит лишь клочья облаков, но это улучшение по сравнению с жуткой неподвижностью предыдущих лет.

Проходит ещё три года, прежде чем Гарри наконец набирается храбрости войти в кабинет Директора и задать Дамблдору один вопрос. Есть около миллиона вопросов, которые он мог бы задать, но он задаёт именно этот.

— Кто является Директором Хогвартса?

Ответ не удивляет ни одного из них.

***

В тот день Гарри впервые за почти десять лет чувствует надежду. Она немедленно раздавливается двенадцать часов спустя, когда он наконец следует совету Гермионы двадцатилетней давности и читает «Хогвартс: История». Или, по крайней мере, главу о предыдущих директорах.

1813 год, директор Адольфус Дипплерот умер, отсутствуя на своём посту. Замку потребовалось пятьдесят лет, чтобы признать нарушение.

В ту ночь Гарри приносит домой расширяемый календарь, вырывает первые восемь страниц, засовывает остальное в нижний ящик своего стола и запирает его.

Взяв перо, он начинает очередное обращение к Совету Попечителей. Директор Хогвартса может быть ушедшим, но Гарри будет проклят, если позволит ему быть забытым.

Похоже, Хогвартс согласен с этим.

***

Так называемое золотое трио редко спорит, особенно в первые годы после войны, когда шок, вина выжившего и горе связывают их вместе как друзей, семью, выживших, наследие.

Тем не менее, они довольно последовательно спорят по одному вопросу. Или, скорее, об одном человеке.

Всё начинается довольно невинно, Гарри составляет свою первую петицию в Визенгамот о включении имени Снейпа в официальный мемориал Министерства. Это простое дело, незначительное и печально недостаточное, но оно происходит достаточно близко к концу войны и годовщине Финальной Битвы, чтобы Рон возразил.

Это даже не совсем спор, по крайней мере, до тех пор, пока знаменитый короткий фитиль Рона не сгорает, и он не выпаливает довольно прямо: «Зачем ты это делаешь, приятель?!»

Это далеко не несправедливый вопрос, и на него можно ответить мягко и тактично множеством способов, но что-то в тоне Рона напоминает Гарри чуть слишком сильно голос его собственного отца, единственное воспоминание о котором, выжженное в его мозгу воспоминанием, которое началось как чужое, но было просмотрено так много раз, что он знает его лучше, чем большинство своих собственных. Так что да, он мог бы сказать: «это то, чего хотела бы моя мама», или «потому что я должен», или «это то, чего хотел бы Дамблдор», или даже «это правильный поступок». Он мог бы сказать: «отстань, приятель», и Рон, вероятно, послушался бы.

И, возможно, он сказал бы все эти вещи, возможно, Гарри даже объяснил бы, за исключением того, что у него самого тогда не было ответа, и голос Джеймса был так громок в его голове, что оглушал, и прошло почти два года, а боль всё ещё была намного сильнее, чем всё остальное вместе взятое, и Гарри было ещё нет двадцати, и он был так очень уставшим, и у него были очень веские основания полагать, что он никогда не отличался дальновидностью, и это просто сорвалось с языка.

— Потому что он должен был быть моим отцом.

Что не имело никакого смысла, но, оглядываясь назад, Гарри не видит труда в том, чтобы понять, как всё пошло под откос именно с этого момента.

Проблема была в том, что они никогда полностью не останавливались.

***

Распространённым заблуждением является то, что Гарри теряет способность говорить на парселтанге после того, как Волан-де-Морт убивает себя внутри головы Мальчика-Который-Выжил-Дважды, но, как и многие вещи, построенные на догадках и слухах, это всего лишь заблуждение.

Более точным было бы сказать, что он просто выбирает больше не использовать эту способность после этого, потому что, откровенно говоря, жестокое убийство Нагини Снейпа менее чем в двух футах от того места, где Гарри сидел беспомощный и напуганный, как редко бывало раньше, по причинам, которые он осознаёт лишь часы спустя, стало последней каплей в лавине причин бояться змей.

Или, по крайней мере, делать довольно хорошую работу по избеганию их в обозримом будущем.

Что, как выясняется, длится примерно пятнадцать лет, пока его одиннадцатилетний сын не замечает ямчатую гадюку в окне зверинца и не использует силу зелёных глаз, которые Гарри передал ему от отца.

Гарри иногда думает, что у него нет ничего общего со Снейпом, за исключением дней, когда он чувствует, что живёт в странном промежуточном мире дежавю, но его неспособность противостоять глазам его матери — это то, что он всегда будет разделять с этим человеком.

Это и любовь его матери.

***

«Смог бы ты это сделать? Смог бы ты убить единственного человека, который когда-либо верил в тебя, чтобы спасти мир?» Это несправедливый вопрос, абсолют, моральная дилемма, на которую нельзя ответить гипотетически, потому что здесь речь идёт не о заслугах, а об убеждениях, но он задаёт его, потому что Рон всё ещё лучший стратег из всех живых, которых знает Гарри.

Он почти ожидает разворота ситуации на этом этапе, у них было достаточно подобных споров за последние несколько лет, чтобы иметь представление о них. Это не разрушило их дружбу, никоим образом, брак с Гермионой, длившийся уже почти десятилетие, сильно смягчил более прямые, слегка упрямые грани Рона.

Тем не менее, Гарри почти не стал бы поднимать эту тему, за исключением того, что Албусу Северусу завтра исполняется одиннадцать, а Гарри так и не придумал, как сказать своему младшему сыну, что они не могут пойти к могиле Директора Снейпа в этом году, как они делают всегда, потому что позавчера группа вандалов решила полностью уничтожить её, а Министерству это недостаточно важно, чтобы разобраться, а у Гарри просто не было времени.

Каким-то образом, несмотря на лёгкую привычность спора, который становится всё более горьким с течением времени, частично потому, что с каждым годом он ощущается всё более и более академическим, брошенное обратно «Смог бы ты?» почти сбивает его с ног. Почти.

Было бы легче ответить, если бы у него не было уже готового ответа, если бы он не думал об этом снова и снова с семнадцати лет.

Как обстоят дела, оглушительное «нет» является одной из самых тяжёлых вещей, которые он когда-либо произносил. Это также одна из самых быстрых.

***

Они с Джинни никогда не обсуждают Снейпа, не по-настоящему и никогда наедине. Джинни сохраняет свой огонь на протяжении всего их брака, что Гарри бесконечно любит в ней, но она также сестра Рона столько же, сколько и жена Гарри, и стойкий, истинный Гриффиндорец. Поэтому Гарри никогда особо не поднимает этот вопрос.

Он игнорирует шепчущий голос в глубине сознания, который подозрительно знаком: «трусливый выход, мистер Поттер?» Ведь Гарри тоже когда-то был стойким, истинным Львом, с месяца после своего одиннадцатого дня рождения.

Проблема в том, что с возрастом, начиная, если быть честным, ещё с его краткого знакомства с Томом и проклятой Тайной Комнатой, через смерть Дамблдора, поражение Волан-де-Морта, кульминацией где-то вокруг распределения Сева, он не совсем уверен, что такое истинный Гриффиндорец больше.

В ночь пятого дня рождения Албуса Северуса Джинни входит в кухню после ужина и кладёт слегка замысловатую книгу, пахнущую чернилами и свежесрезанной бумагой, на стол у локтя Гарри. Он долго смотрит на неё, позволяя серебряному названию слиться с зелёным цветом имени автора, пока всё не превращается в размытое пятно.

Они больше никогда не обсуждают это, так же как они никогда не обсуждали, как они будут воспитывать мальчика, который иногда заставляет их обоих задаваться вопросом об абсурдности реинкарнации.

Каким-то образом после этого обсуждение больше не кажется необходимым.

***

Гарри не обретает религию после победы над Волан-де-Мортом. В магическом мире мало организованной веры, а Дурсли едва ли ходили в церковь, так как религия была немодной в том маленьком уголке Суррея.

Но Гарри находит маленькую церковь, граничащую с кладбищем в Годриковой Впадине, на своём девятнадцатом году, и, хотя он знает, что его родители, вероятно, никогда её не посещали, он иногда ходит туда, когда ему нужно прояснить мысли, тихо сидя на первой скамье и глядя на мерцающие свечи. Иногда он зажигает одну. Иногда больше.

Один раз он зажигает так много, что наполовину боится поджечь крышу, но этого всё равно недостаточно даже на половину.

Маленькая церковь — единственное место, где он вызывает патронуса в те поздние годы, оставляя его одновременно счастливым от того, что мир достаточно безопасен, чтобы такие вещи больше не были вопросом жизни и смерти, и горьким от того, что память о человеке, который умер, чтобы сделать эту реальность возможной, почти полностью стёрлась временем для внешнего мира.

Это очередная годовщина, костры готовятся к розжигу нетерпеливыми селянами, пока Гарри совершает своё молчаливое путешествие к маленькому кладбищу. В этом году он один, только призраки и воспоминания сопровождают его в его добровольном паломничестве.

Он ненадолго останавливается у тихого озера — настолько забытого, что это скорее пруд, на самом деле — спрятанного тихо за поворотом дороги, ведущей в Впадину, глядя через замёрзшую гладь на силуэт дерева, неподвижного и холодного в лунном свете. Его патронус вспыхивает, казалось бы, спонтанно из его кожи, галопом несётся по замёрзшему стеклу с отчётливым игривым задором в копытах.

В наши дни Гарри подозревает, что это единственное место, где он вообще может вызвать патронуса. Его душа, кажется, имеет собственный разум в большинстве дней, и повернуть за угол дороги, не дожидаясь, пока она исчезнет в тумане, удивительно легко. Войти в тихую церковь никогда не бывает легко, и со временем и исцелением это не стало проще.

Он находится в процессе зажигания третьей свечи своей молчаливой вахты, когда волосы на затылке встают дыбом, тихое дыхание проносится мимо его уха. Священник привык к его визитам и ушёл несколько минут назад. Гарри закрывает глаза, дежавю заполняет его личное пространство, угрожая задушить его.

Он вдыхает, запах аконита и серы так болезненно знаком, даже спустя почти два десятилетия, что на одну изумительную секунду он почти позволяет себе задаться вопросом, позволяет себе надеяться.

Тихий смешок достигает его ушей, в дюймах от него, никогда не слышанный ранее и всё же такой знакомый. Голос, такой гладкий, что кажется, будто он просачивается в его душу, такой глубокий, что отражается от огромных балок высоко наверху и резонирует через грудь Гарри, полностью крадя его дыхание, хрипло произносит прямо рядом с его ухом.

— Ищете что-то, мистер Поттер?

Не оставив дыхания для ответа, спустя два десятилетия всё ещё не имея понятия, что бы он сказал в любом случае, Гарри крепко зажмуривается против влаги, грозящей выплеснуться, и резко разворачивается широкой дугой, открытое пламя опасно кренится в его ладони, его глаза распахиваются, когда он врезается во что-то осязаемое, и твёрдое, и неоспоримо реальное.

Зелёные глаза встречаются с чёрными сквозь туннель времени, обрамлённые, надо признать, довольно театрально каскадом пламени.

***

Разрушена только половина крыши маленькой церкви, но добрый старый священник больше никогда не пускает Гарри обратно.

Он согласен с этим. Он уже нашёл то, что искал.