Глава 1: Новая глава

Он уже не так часто видит своего батю.

Не так, как в прошлом году. В прошлом году Тобиас был постоянным обитателем их тесного домика в ряд, и его присутствие было подавляющим. Его широкие плечи и длинные ноги казались несоразмерно огромными по сравнению с его худощавой женой и ребёнком, а его нетерпение и раздражение были слишком яростными, чтобы их могла вместить любая комната.

Когда Тобиас был дома, радио орало во все часы дня и ночи на такой громкости, которую Эйлин никогда бы не позволила, когда они с Северусом были одни. Но Северус тайно приветствовал этот громкий шум, отвлекавший от постоянных ссор родителей. Он не мог припомнить времени, когда они не ругались, но теперь, когда они целыми днями путались под ногами друг у друга, всё стало только хуже; намного хуже.

Он ненавидел, когда Тобиас был дома. Если Тобиас был дома, значит, он не зарабатывал. Если батя не зарабатывал, денег не хватало, а еды становилось мало, а нехватка еды означала, что нервы у всех на пределе. Его мамаша считала, что кофе подавляет аппетит, и её рука никогда не лежала далеко от банки с растворимым кофе, в то время как Тобиас предпочитал свой кисет с табаком для самокруток, бесконечно прикуривая одну сигарету за другой, от которых в воздух поднимались синие и белые клубы дыма.

— Тебе обязательно курить здесь, пока я купаюсь? — пожаловался как-то вечером Северус, неловко протягивая руку через плечо, чтобы намылить спину.

— Я читаю газету, неженка, — проворчал Тобиас. — Мужик должен покурить, когда читает новости.

— Ты мог бы читать её на кухне.

— Ты хочешь, чтобы я, блядь, ушёл от тёплого огня на кухню?

— Или во двор, — язвительно добавил Северус. — Тогда твой дым не будет скапливаться и висеть в воздухе. Он бы... рассеялся.

— Рассеялся? Рассеялся? — Слова Тобиаса сочились презрением. — Я тебя, блядь, сейчас сам рассею, придурок. А как насчёт того, чтобы ты, сынок, сам убирался, чёрт возьми, из моего дома? Как тебе такое?

— Я просто сказал.

В следующую пятницу Северус стянул с себя рубашку, носки и брюки, оставив их скомканным клубком у края кровати. Он с грохотом сбежал по лестнице, именно так, как мать запрещала ему делать, и замер, увидев пустое пространство перед камином. Всего несколько минут назад его мать мылась в жестяной ванне перед огнём и отправила его наверх раздеваться, чтобы он мог искупаться в этой грязной воде.

— Мам! Мам? Я думал, ты сказала, что сегодня...

— Ночь купания. — Тобиас словно возник из ниоткуда, грубо схватил Северуса за руку, протащил его через кухню, вытолкнул в заднюю дверь и во двор.

— Пап! — Северус попытался вырваться, но его глаза расширились, когда он увидел жестяную ванну, стоящую на каменных плитах. Ванна была наполовину полна, большая часть воды расплескалась по брусчатке; очевидно, перетащить её на новое место было нелёгким трудом. На улице стоял лютый холод, и, взглянув вверх, Северус увидел лица соседей в окнах домов вниз по улице: все они выглядывали из-за кружевных занавесок, чтобы узнать причину шума, и все с интересом смотрели на него; было ясно, что они никуда не уйдут в ближайшее время — это было куда увлекательнее, чем «Улица Коронации».

Дыхание перехватило в груди, когда он повернулся к отцу, который смотрел на него с каким-то странным блеском в глазах.

— Пап, пожа...

— Залазь.

— Пап... я не...

— И не смей, блядь, стучать в эту дверь, пока не отмоешься, чёрт возьми, — сказал Тобиас, с такой яростью хлопнув задней дверью, что задрожало стекло.

Нет, он уже не так часто видит своего батю.

Сокращённый рабочий день закончился, и четверг с пятницей снова стали частью обычной рабочей недели. Тобиас уходит в 8 утра и возвращается к 6 вечера. Радио играет тише, а их тарелки полны, с толстыми ломтями хлеба, свисающими с краёв. Еда теперь превратилась в гонку — никто не заботится о том, чтобы смаковать каждый кусочек, зная, что до завтрака больше ничего не будет. Если голод настигает сейчас, всегда есть шанс на сладкий бутерброд перед сном.

Тобиас заканчивает первым, а затем поднимает вилку, нависая над тарелкой Северуса.

— Не голоден, парень?

Северус обхватывает тарелку рукой, быстро запихивая еду в рот.

— Жутко голоден, пап.

И его отец смеётся — громким, раскатистым смехом, наполняющим весь дом.

— Я тоже, сынок, так что запихивай это в себя, пока мой аппетит не взял верх надо мной.

— Не дразни мальчика, Тоби, — укоризненно говорит Эйлин, чмокая его в щёку; её губы мягко касаются его жёсткой щетины. Он поворачивается, чтобы их губы встретились, а затем встаёт — они вдвоём удаляются в тесную кухню, пока Северус торопливо доглатывает остатки картофеля.

Десять минут спустя он сидит на задней ступеньке вместе с отцом, наблюдая, как тот сбивает грязь с ботинок и протирает их тряпкой. Северус берёт банки с кремом для обуви, и Тобиас по очереди использует одну щётку, затем другую, чтобы обработать и начистить кожу. Он быстро осматривает их, протирая сухой тканью, а затем надевает на ноги.

— Пап?

— Надевай ботинки, парень, — говорит он, направляясь к угольному сараю и вытаскивая футбольный мяч. — Если хочешь попинать его на спортплощадке?

— Да! — Северус проносится мимо матери, чтобы схватить ботинки, а Эйлин вытирает руки о фартук, подняв бровь. — В такое время? В школьный вечер?

— Школа ничему, чему стоило бы, его не научит, — пожал плечами Тобиас. — Он и так уже набит этими модными словечками из твоих книг. А вот хороший удар левой ногой — это то, что действительно стоит иметь.

Он действительно больше не видит своего батю.

Заказы копятся, и начинаются сверхурочные — полчаса утром и ещё столько же вечером. Потом час. Потом ещё полчаса. В наши дни Северус встаёт в темноте, а его отец уже ушёл — его кружка холодная на ощупь, а на дне осталось всего четверть дюйма тёмного чая. Ночью он сидит на ступеньке и ждёт его возвращения, но чаще всего мать укладывает его спать до того, как он успевает увидеть старика.

— Ещё всего десять минут?

Тобиас пропустил первый футбольный матч Северуса, где тот дебютировал против той самой фешенебельной школы с другого берега реки, и его первый гол две недели спустя против школы только для мальчиков. Он полностью пропустил вечернюю рождественскую службу во вторник, несмотря на обещание прийти, и едва успел на последние десять минут пятничной послеобеденной церковной постановки Рождества, где Северус был чтецом, — хотя Эйлин утверждала, что это только потому, что их мальчик был единственным ребёнком, регулярно посещавшим воскресную школу, кто мог читать вслух с уверенностью. Северус думал, что она была разочарована даже больше, чем он сам, что ему не досталась роль Иосифа.

Не всё было так уж плохо, размышлял Северус: Тобиас также пропустил рассказы о том, как он разбил окно миссис Джонс, накричал на учителя и тот маленький взрыв магии в заднем переулке. За последнее его бы точно отлупили, и, вероятно, за первые два тоже. Мать лишь дала ему подзатыльник и велела перестать позволять эмоциям брать над ним верх.

В последнее время она смотрела на него с каким-то странным выражением лица. Он думал, что она точно отшлёпает его, когда застала с носом в банке с кремом для обуви, и она действительно дала ему затрещину, когда поймала его за тем, как он водил пальцем по пустому кисету из-под табака, который его отец оставил на столе.

— Давай, давай, — фыркнул он, стягивая с себя рубашку и готовясь ко сну. — Парень большую часть дня витает в облаках. Он и не заметит, если я вдруг возьму и сдохну.

Эйлин ничего не сказала, но взмахнула палочкой, чтобы погасить свет, упустив из виду маленькую улыбку, игравшую на губах её мужа.

Он видит своего батю по субботам.

Это лучший день недели. Пятница по-прежнему остаётся ночью купания, и его отец моется перед тем, как отправиться в паб. Северус знает, что в субботу нужно вставать рано — тихо, чтобы не разбудить отца с похмелья, — и пересчитывать монеты и купюры на столешнице. Хорошая кучка денег означала, что Тобиас был в ударе — его глаз был верен при игре в дартс, или удача в домино была на его стороне. В другие недели кучка была скудной: каждая проигранная ставка следовала за другой, и, поскольку алкоголь затуманивал его способность принимать решения, Тобиас никогда не мог вовремя остановиться при плохой раздаче.

Прошлая ночь была удачной. Северус незаметно прячет одну из купюр в карман; он отдаст её матери, когда она закончит болтать с Мэри по соседству, — и та её припрячет. Тобиас знает об этом маленьком трюке, который они вдвоём придумали, гарантируя, что всегда есть повод с нетерпением ждать субботы, даже если пятница перед этим прошла не по плану.

Утро пролетает быстро, наполненное походами по магазинам и долгим визитом в библиотеку. Он заваривает чай с молоком на двоих и читает, пока Эйлин стирает рабочую одежду Тобиаса, а затем с нетерпением наблюдает, как она готовит простое зелье, широко улыбаясь, когда она доверяет ему нож, а его язык от сосредоточенности выглядывает между губ, пока он нарезает ингредиенты тонкими полосками.

Пока варево бурлит, он чистит ботинки Тобиаса, беспорядочно размахивая ими и стуча ими о кирпичную стену, прежде чем открыть банку с кремом, — и затем в воздухе разливается знакомый запах табачного дыма, и Северус оборачивается с улыбкой. Лицо его отца изрезано морщинами, немытое и небритое, а его запах состоит из бриолина, остатков карболового мыла и вчерашнего эля.

Отец набрасывает свой шарф на плечи Северуса, и его длина чуть не заставляет мальчика споткнуться. Тобиас смеётся и оборачивает шарф один, два раза вокруг его шеи, прежде чем они отправляются в путь. Северус бежит рядом, его короткие ножки изо всех сил стараются поспеть за широким шагом и быстрым темпом отца.

Они кричат с трибун в унисон, держа в руках одноразовые стаканчики с горьким чаем. Когда грузный мужчина без зазрения совести встаёт перед его мальчиком и загораживает обзор, Тобиас сажает Северуса себе на плечи, и пятки его сына радостно стучат по его груди, когда мяч оказывается в сетке. Северус остаётся на его плечах, пока они проходят через турникет, и эта новая высота защищает его от давки тел, и проходит несколько улиц, прежде чем Тобиас спускает его на землю.

Окрылённый азартом победы, Северус вбегает в закусочную с фиш-энд-чипс и прижимает нос к горячему стеклу прилавка.

— Убери нос, неженка, — отчитывает его Тобиас, и его голос звучит мягче, чем слова, когда он отодвигает лицо сына от стекла. — Две большие порции чипсов, рыбную котлету для хозяйки, две сосиски, гороховое пюре, — и он смотрит на сына, — и как обычно для тебя, парень?

Безмолвный ответ Северуса — решительный кивок.

— Кольцо ананаса, соус карри, хрустящие обрезки теста и шлепок для парня.

— Хочешь шлепка, а? — мистер Дэвис поднимает руку, и лопатка для чипсов сверкает под искусственным светом.

Северус смеётся, несмотря на то, что эта шутка повторяется каждую неделю, и указывает на обжаренную в кляре плоскую картофелину, его жирный палец снова оставляет след на стекле.

— Одну из них.

Он с жадным интересом наблюдает, как владелец щедро плескает солодовый уксус на свертки, а затем обильно посыпает их солью. Он быстро заворачивает пакеты, и уксус пропитывает бумагу насквозь.

— Держи, осторожнее с ним, — говорит Тобиас, аккуратно кладя пару пакетов на протянутые ладони Северуса, прежде чем взять остальные сам. Они тёплые и влажные, и Северус не спеша идёт остаток пути домой, стараясь не споткнуться.

Дома Тобиас делит чипсы на три порции, пока Эйлин готовит хлеб с маслом. Она наблюдает, как оба её мальчика тщательно собирают сэндвичи с чипсами, при этом Северус копирует действия отца, а затем макает край свернутого хлеба в свою баночку с соусом карри, и горячее масло вытекает из-под хлеба, стекая по его маленьким пальцам.

— Хороший денёк выдался, мальчики?

— Лучший, мам, — сказал Северус с набитым ртом. — Абсолютно лучший.