Глава 1: Новая глава

Гермионе было три года, когда она поняла, что красивые узоры на руках её родителей — это не совсем обычно.

— Что это, мама? — спросила она. Мама подняла её, усадила к себе на колени и позволила Гермионе провести маленькими пальчиками по изящной полоске золотых чернил на безымянном пальце.

— Это называется татуировки, кидеге (пташка), — сказала мама и щёлкнула Гермиону по кончику носа, заставив её захихикать. — Мы с твоим папой носим их на пальцах вместо колец.

— Как у тёти Аиши и дяди Нейтана? — спросила Гермиона, и мама кивнула.

— Да.

Гермионе было пять, когда она заметила более тёмные завитки чернил на маминой спине. Она встала на маминой кровати, доковыляла до места, где мама застёгивала бюстгальтер, и приложила ладонь к крупному чёрному завитку.

— А это что, мама?

— Цветы, — ответила мама, ловкими пальцами застегнув последние крючки и повернувшись, чтобы погладить Гермиону по голове. — Наперстянка и импальская лилия. Когда я была ребёнком, до того как уехала сюда с твоим папой, у твоей биби (бабушки) был сад за домом. Я нарисовала их у себя под кожей, чтобы никогда о них не забывать.

— Но где же цвета? — спросила Гермиона, потому что никогда раньше не видела чёрных цветов.

Мама повернулась, подхватила Гермиону на руки и взъерошила густые кудри малышки.

— В моей памяти.

Гермиона училась в четвёртом классе, когда встретила учителя с татуировками. Он был лысым и носил рубашки с засученными рукавами. Гермиона видела череп, выведенный ярко-синим цветом, и хвост зелёно-фиолетовой змеи, чья голова пряталась в сгибе его локтя, уходя выше под рукав. А ещё у него на затылке была маленькая фиолетовая звёздочка, на которую Гермиона любила глазеть, когда он поворачивался, чтобы писать на доске.

Мама Гермионы рассмеялась и потянула её за косички, когда та пришла домой, с упоением рассказывая о ещё одном человеке с татуировками.

— Это не такая уж редкость, кидеге (пташка). Уверена, ты встретишь ещё много людей с тату.

— Но у него рисунок прямо на голове, мама! — воскликнула Гермиона.

Мама улыбнулась и послушно слушала, как Гермиона тараторит, блестя глазами и скрипя карандашом над домашним заданием по дробям.

Гермионе было десять, когда тётя Аиша и дядя Нейтан, которые всё ещё жили в Мосселбай вместе с биби (бабушкой) и бабу (дедушкой) Гермионы, приехали в гости. За последние десять лет Гермиона видела их всего пару раз, а бабушку с дедушкой — и того реже. Дядя Нейтан покружил её в воздухе, удивляясь, как она выросла, а тётя Аиша попивала красное вино с мамой Гермионы и рассказывала, как поживают биби и бабу. Папа вернулся с работы поздно и улыбался, обнимая тётю и дядю.

Гермиона слушала с лестницы, как взрослые разговаривали до поздней ночи, смеясь и неторопливо попивая напитки. Она знала, что ей полагалось спать — на следующий день нужно было в школу, — но пропустить визит тёти Аиши и дяди Нейтана она не могла.

— Всё ещё с чернилами, я смотрю, — сказал дядя, и Гермиона на лестнице выпрямила спину. — Я-то думал, вы уже можете позволить себе настоящие кольца.

— Нейтан! — обрезала тётя.

Гермиона нахмурилась. У её родителей были настоящие кольца, просто не металлические. Металлические кольца, по мнению Гермионы, были глупостью. Они сдавливали пальцы, и их всегда можно было потерять. Кольца её родителей были куда практичнее.

— У нас настоящие кольца, — сказала мама, и Гермиона вздрогнула от холода в её голосе. Этот холод означал всю неделю дополнительных обязанностей по дому или запрет на походы в библиотеку. Этот голос означал последствия. — И я считаю, что они ничем не хуже ваших, если не лучше. И как часто ты сам носишь эту штуку, Нейтан? Дважды в год? Не слишком-то похоже на верность обязательствам. Наши кольца навечно нарисованы на наших телах. Я не могу представить себе более наглядного обета, чем этот.

Гермиона улыбнулась, тихонько поднимаясь по лестнице обратно в кровать. Её мама была лучшей.

В одиннадцатый день рождения Гермионы под дверь подсунули письмо с адресом, который никто не узнал. Мать прочла его первой и рассмеялась, но это был тот самый смех, за которым обычно следуют рыдания.

— Я думала, мама шутила, — прошептала она.

Папа Гермионы обнял маму и поднял письмо — он был бледен и нахмурен.

— Что там написано? — спросила Гермиона, и мама вздрогнула от этого вопроса.

Когда Гермионе исполнилось одиннадцать, приехала представительница Хогвартса и предложила помочь собрать все необходимые вещи. Мама гордо выпрямилась и потребовала пойти с ними, и волшебник — волшебница, мягко поправила она Гермиону — легко согласилась.

Она простучала определённую последовательность по кирпичной стене и открыла целую улицу с магазинами. Гермиона цеплялась за мамину руку и глазела по сторонам. Она получила палочку, мантию и очень, очень много книг, а мама внимательно наблюдала за ней своими большими тёмными глазами.

Когда Гермионе было одиннадцать, мама помогла ей собрать вещи, чтобы отправить в школу магии.

Гермиона училась — на обратном пути из Косого переулка, в своей кровати, по дороге на вокзал и в самом поезде. (А между этим было прощание на станции, где она успела обнять маму и папу, поцеловать маму в щёку, позволить папе поправить её тяжёлые косы и сдержать слёзы, когда мама наклонилась и прошептала ей на ухо: «Накупенда, кидеге» («Я люблю тебя, моя пташка»)).

Она ехала в одном купе с рассеянным мальчиком по имени Невилл, который отвечал на все вопросы с дружелюбной улыбкой и задавал свои собственные — о тех, кого он называл маглами, то есть неволшебниках.

— Мои родители — дантисты, — сказала она и слегка захихикала, увидев замешательство на его лице.

Ручная жаба Невилла пропала, и Гермиона помогала ему искать, заглядывая в купе и спрашивая пассажиров, не видали ли они её. В последнем купе сидели двое мальчиков: один бледный и рыжеволосый, а другой — темноволосый, с ярко-зелёными глазами и в круглых очках. Они похлопали глазами при виде её мантии, и она на секунду задумалась, не маглорождённые ли они тоже, но вскоре поняла, что ошибалась.

Она плыла в их лодке через озеро к Хогвартсу и вместе с ними попала на Гриффиндор. Распределяющая шляпа предлагала ей Когтевран — для светлых умов и острых на язык, и Гермиона нахмурилась. Она знала, что умна, и любила учиться, но была не уверена, что это всё, чего она хочет. Распределяющая шляпа замялась, сделала паузу, а затем хмыкнула и произнесла: «О, понятно». Гермиона спросила: «Что?», и шляпа ответила: «Хочешь быть как твоя мать, да? Хочешь, чтобы она гордилась тобой?» Гермиона фыркнула и сказала: «Конечно!», после чего Распределяющая шляпа зашевелилась у неё на голове и выкрикнула: «ГРИФФИНДОР!» — и дело было сделано.

Некоторое время Гермиона ходила одна. Это было привычно: никто не хотел дружить с девочкой, которая слишком много читает, слишком быстро говорит и которую учителя любят просто за то, что она жаждет делиться знаниями — и ведь она не виновата, что они всегда её спрашивают. А если их не пугала и не отталкивала её начитанность, они насмехались над её волосами, похожими на «ватный шар», её странными платьями и непривычными, цокающими словами, которые были вовсе не английскими. К одиночеству в школе она привыкла.

Но она не привыкла быть так далеко от родителей, и это щемило в груди куда больнее, чем любые злые насмешки сверстников.

На Заклинаниях она сидела рядом с рыжим — Уизли, как назвал его Флитвик, — и пыталась помочь ему исправить движение палочки, но тот лишь злобно посмотрел на неё и проигнорировал, отчего тоска в груди сжалась ещё сильнее.

Она никому не нравилась, как бы ни пыталась. Даже Невилл был просто вежлив, да и тот был занят собственными проблемами и обидчиками. Гермиона не стала бы навешивать на него ещё и свои переживания — это было бы нечестно.

Прошёл месяц, и она тосковала по маме и папе. Она думала о кольцах на их пальцах и о тёплом россыпи цветов на маминой спине и прятала слёзы в подушку.

А потом она выскользнула из Большого зала, чтобы зайти в туалет — ладно, чтобы поплакать, день выдался просто ужасным, — и тут огромная, вонючая туша выбила дверь. У неё хватило времени лишь на то, чтобы подумать «тролль», прежде чем тот крутанул дубиной по раковинам, и она закричала.

А потом появились мальчики — рыжий и зеленоглазый, на которого все так странно смотрели, Поттер, как она слышала, Мальчик-Который-Выжил... И Поттер — которому рыжий закричал Гарри! — поднял палочку, и дубина тролля взмыла в воздух без всякого на то согласия самого тролля.

Тролль тяжело рухнул, и Гермиона снова закричала, но совсем чуть-чуть. И рыжий — Уизли, Рон Уизли — помог ей подняться, а зеленоглазый Гарри улыбнулся ей, и внезапно, прежде чем она успела это осознать, у неё появились друзья.

Гарри, как выяснилось, был Мальчиком-Который-Выжил, и, судя по всему, в комплекте с этим прилагался Тёмный Лорд, Чьё Имя Нельзя Называть, пытавшийся превратить его в Мальчика-Который-Умер.

Гермиона вздохнула, потирая лоб, и продолжила изучать историю волшебных войн. Возможно, мальчики и были готовы рисковать жизнью, здоровьем и учёбой ради одного лишь предчувствия, но она собиралась готовиться к экзаменам, которые совершенно точно должны были состояться.

За исключением того, что Снейп собирался украсть Философский камень, так что вместо учёбы она отправилась вслед за своими друзьями (её друзьями!) навстречу опасности, чтобы они не убились.

Это сработало не совсем гладко, потому что Рона чуть не размозжило на гигантских шахматах, а Гарри едва не погиб от рук Волан-де-Морта-в-Квиррелле, когда ей пришлось оставить его перед предпоследней комнатой. Потом он днями лежал в больничном крыле, а они с Роном изводили себя от беспокойства.

Он, конечно же, очнулся, и она обнимала его до тех пор, пока он не пожаловался, что сейчас снова умрёт. И если она и плакала, то об этом знала только её подушка.

— Иметь друзей — это странно, — говорила она маме тем летом, заплетая её косы в корону на голове. — Мне нравится, но это так пугающе.

Мама рассмеялась.

— Это и есть любовь, — сказала она, поймав Гермиону за запястье и поцеловав пульсирующую жилку. — Это лучшее чувство, которое ты когда-либо испытаешь, и оно будет пугать тебя всё то время, пока ты его чувствуешь.

Гермиона сморщила нос:

— Не думаю, что мне это нравится.

— Это то, что учишься ценить, — ответила мама. — Иметь рядом рафики (друга), на которого можно опереться, когда нужно, как бы больно ни было его отпускать.

На втором курсе Хогвартса Гермиона посмотрела в зеркало и была превращена в камень Василиском, прятавшимся в Тайной комнате под замком.

Честно говоря, она уже сильно сомневалась, безопасна ли вообще эта школа. Её мама уж точно так не считала и едва не запретила Гермионе возвращаться на следующий год.

На следующий год Сириус Блэк сбежал из Азкабана, Хогвартс окружили дементоры, а Гермиона получила Маховик времени. К концу года её профессор по Защите от Тёмных искусств оказался оборотнем, крыса Рона — Питером Петтигрю, предателем, выдавшим Поттеров Волан-де-Морту, а Сириус Блэк — невиновным человеком и по совместительству крёстным Гарри. А ещё они с Гарри переместились во времени, чтобы спасти Клювокрыла и Сириуса.

— Ты всё это придумываешь, — настаивал отец Гермионы, а Гермиона лишь вздыхала и отвечала: — Если бы.

И дальше всё становилось только хуже.

Когда Гермионе было семнадцать, она стирала воспоминания своим родителям и отправляла их в Австралию. Она плакала, когда отправляла бабушке с дедушкой сообщение: «Мы уезжаем в отпуск, не ждите частых весточек — с папиного телефона ужасная связь». И она плакала ещё сильнее по дороге к Уизли, думая о том, как её родители будут недоумевать, для чего нужна та маленькая комнатка на самом верхнем этаже их дома.

Когда Гермионе исполнилось семнадцать, всё полетело в преисподнюю.

Однажды она прочитала, что Ад — это не место, а состояние души. И вот, стоя в снова открытой Тайной комнате с клыками василиска в руках и чувствуя тёплое плечо Рона рядом, она начинала думать, что действительно переходит в какое-то иное состояние.

Вид Невилла, достающего меч Гриффиндора и сносящего голову Нагайне, лишь укрепил её в этой мысли.

Крик Гарри: «Экспеллиармус!» — и Волан-де-Морт, который наконец-то, наконец-то падает мёртвым, окончательно убедили её в этом. Так много людей лежало мёртвыми, школа превратилась в руины, и нужно было так много всего исправить... Но ей было позволено разделить эту ношу. Она спрятала палочку, схватила Рона за лицо и потянула его к себе для поцелуя.

На вкус он был таким же, как она сама: пепел, кровь и пот. Его руки обвили её — худые, но такие сильные, — и она задрожала.

— Всё кончено, Миона, — тихо сказал он, но она покачала головой. — Всё кончено, — повторил он. — Война закончилась.

— Но не мы, — выдохнула она, и он кивнул.

— Нет. Не мы. Но мы больше и не одни.

Брат Рона лежал мёртвым на полу, но если Рон мог быть настолько сильным, то Гермиона, которая не потеряла никого настолько навсегда, могла хотя бы попытаться соответствовать ему.

— Накупенда, махабубу (Я люблю тебя, любимый), — промурлыкала она ему в шею, и он поцеловал её распускающиеся косы так, словно понял каждое слово.

Её родители вернулись домой, Гермиона сняла своё заклятие, и мама сначала накричала на неё, а потом они обе разрыдались. Все трое опустились на пол — отец дрожал, мама навзрыд плакала, а Гермиона уткнулась заплаканной улыбкой в тёплую мамину шею и шептала: «Накупенда», пока не сорвала голос.

Когда Гермионе исполняется девятнадцать, она едет к биби (бабушке) и бабу (дедушке) без родителей. Её биби рассказывает ей историю, которую десятилетия назад рассказывала матери Гермионы: о мужчине с фиолетовыми глазами, заворожившем юную девушку по имени Карабу; о том, как они оба исчезли на два года, и как девушка вернулась домой с маленькими близняшками и рассказами о магии, палочках и судьбе; о том, как младшая из близнецов, Хайоне, вышла замуж и родила сыновей, и те сыновья женились и завели детей — и так далее, пока биби Гермионы не вышла замуж за её бабу и не родила маму Гермионы.

— Как звали того волшебника? — спрашивает Гермиона, и её биби лишь пожимает плечами.

— Он так и не назвал его.

Когда Гермионе девятнадцать, она делает свою первую татуировку.

Это маленькая птица ибис, выколотая на прогибе спины: бледные крылья сложены, а голова приподнята в вечном любопытстве. Рон целует её и спрашивает, что она означает, а она отвечает, чтобы он выяснил сам.

Её вторая татуировка прячется прямо под птицей, выведенная мелким тёмным шрифтом: имя, которым мама звала её с самого рождения — имя, которого нет ни в каких документах, кроме памяти Гермионы и её родителей. Кидеге (пташка) отпечатано на её коже, и Рону потребовалось два дня, чтобы заметить его и спросить, что это значит.

— Спроси у моей мамы, мхибу (дорогой), — улыбнулась она и поцеловала его надутые губы.

Третью татуировку Гермиона делает незадолго до того, как узнаёт, что беременна. Рон всю неделю пропадал на работе в Аврорате, до дня рождения папы остаётся двенадцать дней, и Гермионе нужно хоть как-то успокоить мысли.

Она обнаружила, что жужжание тату-машинки и лёгкое жжение процесса нанесения чернил отлично успокаивают разум.

Маленькое перо спрятано под волосами у основания шеи, выведенное золотом — таким же, как у татуировок её родителей и на кольце, которое Рон подарил ей два года назад. Это перо голубки, и стержень его состоит из крошечных букв. Если присмотреться — возможно, через увеличительное стекло, как делал татуировщик, — можно разглядеть чары, обычно используемые для поднятия предметов в воздух... предметов вроде тролльих дубин или пуховых подушек.

Рон находит его в тот же вечер, когда переплетает ей волосы. Он замирает, его дыхание перехватывает, а затем он подхватывает её, и они вместе падают на кровать — он порывистый и тёплый, и Гермиона очень рада, что выбрала именно эту татуировку.

После того как рождается их дочь и Гермиона восстанавливается, они с Роном выходят прогуляться вместе, крепко и бережно удерживая малышку на руках у отца.

Они делают татуировки вместе — для Гермионы она четвёртая, для Рона первая: лепестки цвета восходящего солнца распускаются на левой стороне их рёбер, шипы переходят в цветы астр. Роза Уизли — так её будут звать, и розы будут обвивать тела её родителей до тех пор, пока эти тела существуют. Её второе имя вплетено прямо между лепестками, в самом центре ярких роз и астр, где сияет пятиконечная звезда: Наледи, их драгоценная звезда, их дочь.

— Накупенда, малайка (Я люблю тебя, мой ангел), — мурлычет Гермиона, качая малышку, пока Рон везёт их домой.

Сын появляется два года спустя, и они делают то же самое для него. Хьюго Аде Уизли занимает своё место на правой стороне рёбер родителей: золотая корона, переплетённая с бегониями, крокусами, живокостью и гарденией, а его имя спрятано среди стеблей и ярких бутонов.

Роза хлопает пальчиками по ярким краскам на груди матери, пока та сидит в кресле, кормя Хьюго.

— Что они значат, мама? — спрашивает Роза, и Гермиона улыбнулась.

К тому моменту, как Гермиона вступает в должность Министра магии, на её теле появляется ещё несколько татуировок. Импальская лилия, высеченная розовым и белым в изгибе шеи, словно кулон; золотой лев с алым контуром на сгибе левого колена; веточка ирисов, поднимающаяся от правой щиколотки; и белая хризантема, украшающая изгиб живота.

Свою первую речь она произносит с высоко поднятой головой, с волосами, заплетёнными и уложенными в корону её мужем, открывая своё признание в любви каждому, кто захочет посмотреть на её затылок.

Она стоит гордо, с ясным умом и острым слогом. Подойдя к трибуне, в мгновение между тишиной и началом речи, она вспоминает маленькую девочку, сидящую на табурете, с волшебной шляпой, съезжающей на глаза, и голос, шепчущий: «Хочешь быть как твоя мать, да? Хочешь, чтобы она гордилась тобой?»

Гермиона Грейнджер улыбается.

Она сражалась и выжила во второй Волшебной войне плечом к плечу с Гарри Поттером. Она вышла замуж за Уизли — доброго, верного Уизли — и родила от него двоих прекрасных, умных детей. И теперь она стоит здесь, на посту, запятнанном людьми, которые злоупотребляли им и развратили его, готовая убрать за ними грязь и сделать жизнь лучше для каждого, кому она способна помочь.

Она думает об импальских лилиях и наперстянках и бросает взгляд на переплетение золотых линий на своём запястье — её татуировку аруси (свадебную), пару к той, что обычно скрыта под аврорской мантией Рона.

«Да», — думает она и готовится начать говорить. Да, её мать гордится ею. Но что ещё важнее — Гермиона гордится собой сама.

— Здравствуйте, — произносит она, направив палочку к горлу, и видит лоскут синего неба, проглядывающий сквозь тяжёлые лондонские тучи. Её голос разносится вокруг, усиленный заклятием, и она знает, что её записывают и снимают на камеру. Она улыбается ещё раз: — Я ваш новый Министр магии, Гермиона Грейнджер.