Глава 1: 1.

В последний день августа 1997 года она спускается на кухню в халате и застает там Кингсли с маггловской газетой: принцесса Диана погибла.

— Автокатастрофа, — говорит он и придвигает к ней газету.

Уже несколько недель никто не делится с ней новостями — никакими. Она единственный ребёнок в доме и не состоит в Ордене, а потому в лучшем случае никому не нужна, в худшем — мешает разваливающемуся сопротивлению, ведущему войну. Она забывает про только что вскипевший чайник, садится за стол, хватает газету и жадно читает. Погоня на высокой скорости, говорится в статье: Диана и её спутник ехали по парижскому туннелю, а за ними гнались папарацци.

— Я однажды с ней встречался, — задумчиво произносит Кингсли, отпивая чай.

Она поднимает на него глаза.

— Правда?

— М-м. Вместе с премьер-министром магглов.

— И какая она была?

Кингсли задумывается.

— Весёлая, — говорит он. — Но грустная.

Она забирает газету с собой. Когда её, как всегда, выдворяют с кухни — приходят ещё люди из Ордена, у которых важные дела и ни малейшего интереса к ней, — она уносит газету в свою комнату. Находит на полу свободное место между картами замка, которые заучивает наизусть, и потрёпанным экземпляром «Тёмные искусства: защита и противодействие», расправляет газету и разглаживает её ладонью.

Маггловские фотографии принцессы, разумеется, не движутся. И всё же Диана на них всегда будто в движении — живая, стремительная: бежит, танцует, гуляет. Её длинные ноги шагают по дорогам или свисают с борта огромной яхты. Вот она мчится по морским волнам на чём-то вроде водного мотоцикла, вот скользит вниз по крутому снежному склону на деревянных лыжах, с палками в руках.

Когда Криволапс пытается пройтись лапами по развороту с фотографией Дианы в свадебном платье, ей приходится поднять его и отнести подальше.

— Ты ведь иногда жил у магглов, правда? — строго спрашивает она у извивающегося кота. — Прояви хоть немного уважения.

О принцессе она, конечно, знала и раньше. Даже среди волшебников от неё было не скрыться. Всё началось с маглорождённых девочек, которые увешивали стены бесчисленными фотографиями её нарядов. За ними подтянулись девочки из более родовитых семей, и ей казалось, даже слизеринцы не могли отрицать, что в Диане было нечто волшебное, притягательное. Сегодня — роскошное платье, завтра — самый стильный мальчишеский костюм. Всё сидело на её высокой стройной фигуре с непринуждённой элегантностью, о которой неуклюжие девчонки-подростки из замка могли только мечтать. Перед Святочным балом фотографиям того платья было некуда деваться: куда ни посмотри — всюду оно.

— Это её платье мести, — буднично объяснила Лаванда за ужином. — Потому что её ужасный муж изменил ей с замужней женщиной, в которую был влюблён ещё много лет назад.

Чёрное, облегающее, с открытыми плечами и массивным жемчужным ожерельем — оно стало мечтой каждой ведьмы в замке.

— Вот бы мне такое платье. Я бы точно подцепила Диггори, — на следующий день вздохнула шестикурсница перед подругами у раковин в девичьем туалете на пятом этаже.

В тот вечер доставили платье, которое прислала ей мать. Она попросила прислать его, когда Невилл пригласил её на бал, удостоив сомнительной чести стать второй самой жалкой девушкой во всём Гриффиндоре.

Это было одно из старых платьев Молли, ещё из шестидесятых. Ей всегда нравилось, как оно сидит на маме на старых фотографиях — тех, что были сделаны до её рождения. Мама надевала его на вечеринки и прогулки в той прежней жизни, о которой теперь вспоминала лишь с огоньком в глазах и крепко сжатыми губами.

Но теперь платье выглядело совсем не так. Слишком целомудренное, слишком цветастое, ни капли соблазнительности. Совершенно незапоминающееся — вряд ли оно привлечёт хоть чей-то взгляд, будь оно хоть ярко-зелёным, как маринованная жаба, хоть какого другого цвета.

(Той ночью она лежала без сна на своей койке и терзала себя жестокими, самоуничижительными фантазиями. Представляла, как проходит мимо Мальчика-Который-Выжил в том самом платье — платье мести. Как заставляет его пожалеть, что он пригласил на бал Чжоу Чанг; забыть о её блестящих волосах, красивой улыбке, крутых друзьях и непринуждённой грации. Как заставляет его обратить внимание на кого-то другого — на одичалую младшую сестру его лучшего друга, которая, между прочим, умеет шутить, когда его нет рядом; на ту, о ком он в последний раз, кажется, вспомнил, когда вытащил её с порога смерти, и о ком с тех пор больше не думал.)

Но с годами она разочаровалась в Диане. Слишком стильная, чтобы нравиться; богатая девчонка, у которой вся жизнь состояла из нарядов и бесконечных развлечений. Невыносимо собранная, лебедеподобная, пустая. Стоило увидеть её на маггловском газетном киоске в деревне — и она испытывала ту же зависть, что и к невестке. А это никогда не предвещало ничего хорошего.

Но теперь, глядя на неё, она задумывается: не упустила ли чего-то? Не было ли в Диане чего-то ещё? Её упрямо сжатая челюсть кажется не просто решительной, а настороженной. Широко раскрытые глаза, обведённые чёрным, который она когда-то считала кокетливым, теперь выглядят растерянными, полными упрёка.

Мать Дина её обожала.

— Она и слышать не хочет ничего плохого о Диане, — говорил он, закатывая глаза. — Говорит, что она была лучшим, что когда-либо случалось с этой семьёй.

Вся в отца, она засыпала его вопросами, как и обо всём маггловском: о разводе, королевской семье и престолонаследии, маггловской прессе и всей этой грандиозной драме — пока ему не надоело и он не предложил найти чулан для метёл и перейти к занятиям поважнее.

Она думает, каково сейчас матери Дина. А потом вспоминает: её сын, по сути, маглорождённый в новом режиме, который хочет его убить. От этой мысли ей становится дурно.

Она убирает газету и возвращается к сборам: утром поездом ей предстоит отправиться к линии фронта.

Газета пишет, что сыновья Дианы остались живы. Их зовут Уильям и Гарри. Имена хорошие, по её мнению. Собираясь, она невольно думает о них — о мальчиках, детях, которые однажды проснулись и узнали, что у них больше нет матери.

— В Лондоне творится настоящий хаос, — говорит вечером за ужином отец. — У дворца сотни людей, несут цветы и всякое такое. Ничего подобного я не видел. Будут большие публичные похороны — королевской семье придётся явиться в полном составе, мальчикам тоже. Выбора у них не будет. Магглы убиты горем. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы во время похорон кто-нибудь напал. Кингсли, нам надо это обсудить…

— Бедные дети, — шепчет мать. Впрочем, ничего нового: она шепчет это каждый вечер.

— Они всё ещё в Лондоне? — тихо спрашивает она отца, пока они вместе моют посуду. — На площади Гриммо? Ты что-нибудь слышал?

— Пока никаких новостей, дорогая. Если бы я что-то знал, я бы тебе сказал.

Лёжа той ночью без сна, с уже собранным сундуком, она думает: не прошло ли всё это мимо них — брата, почти-сестры и Мальчика-Который-Выжил, которого она должна забыть? Представляет, как они сидят за столом в грязной подвальной кухне, перед ними разложена газета. Может, они тоже рассматривают лучшие наряды Дианы — в память о ней. Хотя, наверное, нет: у них ведь убийство на повестке, Тёмный Лорд, которого нужно уничтожить, Том, на которого надо охотиться. Трое детей-солдат, которым предстоит выиграть войну.

И всё же эти мысли не отпускают её, пока она пытается уснуть. Она думает о преследуемых, о мальчиках без матерей, о городе, полном скорбящих. О магглах, которые плачут и несут цветы, о детских колясках у дворцовых ворот. Всё это похоже на конец чего-то — чего-то весёлого и легкомысленного, на конец нарядов, блеска и девичества.

В один день тебе тринадцать, и ты разглядываешь в газете принцесс в праздничных платьях. На следующий — тебе уже шестнадцать, а газеты сообщают: праздники закончились, принцессы мертвы.

В этой трагедии есть что-то особенное. Бессмысленность. Невосполнимая потеря.