Глава 1: 1.

Хоуп не разговаривала с Лайаллом целую неделю после нападения на Римуса.

Они обменивались словами, когда речь заходила о здоровье или безопасности Римуса. А теперь почти всё было связано со здоровьем и безопасностью Римуса.

Но обо всём остальном Хоуп молчала, постепенно отдаляясь от мужа. У неё больше не оставалось сил на Лайалла — каждая частичка её существа была сосредоточена на ребёнке. Она снова и снова проводила ладонями по спящему Римусу: его крошечное тело терялось среди белых больничных простыней. Она навязчиво ощупывала его, словно боялась, что под бинтами вдруг не окажется какой-нибудь руки или ноги.

Будто можно было каким-то образом защитить малыша, который дёргался и морщился во сне. Целители волшебного мира уверяли, что это сон без сновидений, но именно они и погрузили его в этот сон.

Когда в первое утро забрезжил серый рассвет, Хоуп услышала, как Лайалл подошёл и остановился за их спинами в дверях. Похоже, целители наконец закончили его отчитывать.

Когда они только приехали, целители сразу унесли Римуса, а Хоуп и Лайалла отвели в другую комнату — унылую, белую, с голыми стенами. Там им без конца читали нотации о том, как ухаживать за их новорождённым оборотнем и как его кормить, что ему можно и чего нельзя делать. Запретов было так много, что Хоуп в конце концов ударила кулаками по столу и крикнула, что не станет слушать ни слова, пока ей немедленно не позволят увидеть сына. После короткого, но оживлённого совещания, проведённого вполголоса, целители согласились. Хоуп вышла вслед за одним из них, оставив Лайалла дослушивать наставления.

Римусу выделили отдельную палату. То ли из сочувствия к бедному малышу, то ли потому, что никто не хотел находиться с ним в одной комнате. Хоуп подозревала, что дело было во втором.

Когда она добралась до сына, он уже спал. Толстые белые бинты скрывали места, где кожа была разорвана и кровоточила, когда они прибежали на его крики и нашли его на полу в спальне — в пасти у… Хоуп вздрогнула и поспешно отогнала воспоминание. Она подошла к больничной кровати Римуса и провела остаток ночи рядом с ним.

Теперь, когда в окно просачивался бледный рассвет, Лайалл осторожно подошёл к ней. Хоуп сидела на краю кровати, держа Римуса за руку. Она почувствовала, как руки мужа замерли у неё над волосами, легко коснулись их — и тут же отстранились.

Лайалл громко сглотнул.

— Я ненадолго отлучусь, — сказал он. Каждое слово звучало виновато, словно он просил прощения.

Они с Лайаллом знали друг друга так хорошо, что порой могли обходиться без слов. Хоуп понимала: если он уходил сейчас, значит, собирался начать переоборудовать подвал. Целители весьма настойчиво дали понять, что это не просто рекомендации: если они хотят сохранить опеку над сыном, то обязаны выполнить всё, что им велят. И начать следовало с того, чтобы устроить Римусу помещение, где он сможет безопасно превращаться.

Безопасно. Как будто можно запереть четырёхлетнего ребёнка одного в подвале — и назвать это безопасностью.

— Я вернусь после обеда, — сказал Лайалл.

Хоуп кивнула, не оборачиваясь. Она знала, что поступает несправедливо. Знала, что это даже не совсем его вина. Если ты неосторожно обронил замечание при человеке, который оказался психопатом, а тот в отместку напал на твоего ребёнка, это ещё не значит, что ты виноват.

И всё же Хоуп не могла заставить себя заговорить и простить его.

«Я вошла в твой мир, — подумала она. — Сделала это с радостью. Мне всё равно, что ты волшебник, а Римус, похоже, тоже вырастет волшебником. Мне всё равно, что у вас с ним есть нечто общее, частью чего я никогда не стану. Я не против. Я просто хочу, чтобы ты был в моей жизни.

Но это?..»

Рука Лайалла замерла в воздухе, а потом опустилась.

— Я вернусь после обеда, — повторил он беспомощно.

Хоуп снова кивнула и услышала, как его шаги удаляются.

Не прошло и десяти минут, как Римус проснулся и резко распахнул глаза.

— Мама, волк…! — выдохнул он.

Сердце Хоуп снова разбилось.

Она прижала его к себе так крепко, как только осмеливалась, остро чувствуя все места, покрытые синяками и бинтами.

— Тише, милый, я здесь.

Иногда они с Лайаллом называли Римуса «щенком» или «медвежонком» — такими уютными, ласковыми прозвищами. Теперь Хоуп больше не могла произнести ни одного из них.

— Тише, родной, тише. Я здесь.

Она даже не могла сказать ему, что всё будет хорошо. Хоуп никогда не верила, что детям нужно лгать.

Наконец Римус расслабился у неё на руках. Она осторожно отпустила его и пригладила волосы на лбу. Его глаза забегали по комнате, и Хоуп ответила на безмолвный вопрос:

— Ты в больнице Святого Мунго, милый. В волшебной больнице.

Нижняя губа Римуса задрожала.

— Там был волк.

— Да, милый.

— Он укусил меня, мама.

— Знаю, родной. Мне так жаль. Наверное, это было ужасно. Но папа прогнал его, прежде чем он успел причинить тебе ещё больше вреда.

Римус кивнул, приняв это объяснение.

Что ему сказать? Хоуп не собиралась лгать. Но как объяснить ребёнку, что отныне раз в месяц он будет превращаться в такое же чудовище, как то, что напало на него?

Хотя бы у них будет время рассказать ему всё мягко и постепенно, когда первый ужас утихнет. До полнолуния оставалось ещё двадцать восемь дней. Хоуп поёжилась.

— Милый, у тебя где-нибудь болит? Есть места, которые болят?

Римус покачал головой, уткнувшись в подушку. По крайней мере, целители-волшебники смогли об этом позаботиться.

Римус какое-то время молчал, оглядываясь по сторонам, а потом повернулся к Хоуп:

— Мам, расскажешь мне сказку?

Когда он болел, у них была традиция: мама рассказывала ему дополнительные сказки. Глаза Римуса загорелись.

— О, расскажи про боггарта! Про того, который оказался просто грибом! Ну пожалуйста, мам, расскажи эту!

Боггарт, который в итоге оказался всего лишь грибом и которого победили взмахом палочки. Новое зло, вошедшее в их жизнь, так легко одолеть не получится.

Но, лишь слегка дрогнувшим голосом, Хоуп рассказала сыну его любимую историю — о том, как родители встретились в сказочных лесах Уэльса.

Целители настояли, чтобы Римус остался в больнице на неделю «под наблюдением». За чем было наблюдать? Он был милым маленьким мальчиком с ранами и рваными укусами, которые быстро затягивались. Снаружи больше ничего не было видно.

Но Лайалл соглашался со всем, что говорили целители. Он стал беспомощным и податливым, каким Хоуп никогда его не видела, и почти перестал походить на своего героя, одолевшего боггарта. А поскольку в этой семье она была маггловской половиной, похоже, от неё ожидали, что она тоже будет просто делать всё, что ей говорят.

Хоуп спала на раскладушке в палате Римуса и каждую ночь была рядом, когда он, как по часам, просыпался от кошмаров о волке. Она взяла недельный отпуск, чтобы быть с сыном, но Лайаллу по-прежнему приходилось каждый день ходить в Министерство. Неделя оставалась обычной рабочей неделей, а жизнь вокруг них продолжалась — каким бы нереальным это ни казалось. Хоуп не завидовала мужу: ему каждый день приходилось входить в здание, зная, что именно там он навлёк на себя гнев человека, который разрушит жизнь их ребёнка.

Семь дней целители без конца осматривали и ощупывали Римуса, а потом выходили из палаты, бормоча что-то друг другу. Большинство держались достаточно профессионально и беспристрастно — или делали вид, что держатся. Но Хоуп видела, как санитары — или как у волшебников назывались их коллеги — торопливо пробегали мимо палаты. Каждый придумывал оправдание, лишь бы не ему пришлось приносить Римусу еду или измерять ему температуру.

«Мой ребёнок там, — думала Хоуп, возвращаясь из туалета или столовой и всякий раз заставая их за попытками увильнуть от своих обязанностей. — Ему четыре года. Он вас не укусит, безмозглые вы идиоты».

Однажды вечером, когда они с Лайаллом сидели рядом с Римусом, Хоуп услышала, как двое сотрудников болтают у самой двери. Будто болезнь сына могла заодно лишить слуха и её с Лайаллом.

— Бедные родители, — сочувственно цокнул один. Сплетнический тон совсем не вязался с его словами.

— И не говори! — отозвался второй. — Им бы просто вернуть зверёныша чудовищу, которое его породило. Как думаешь?

Хоуп уже почти дошла до двери, но Лайалл остановил её, положив руку ей на плечо. Она обернулась. Одного взгляда в его глаза хватило, чтобы вспомнить: если мама ввяжется в драку с невежественными и бестактными работниками больницы, Римусу от этого не станет лучше.

Она осела назад, отступив от двери, и Лайалл убрал руку.

С больничной кровати за их спинами послышался голос Римуса:

— Мам, я теперь волк?

Хоуп резко обернулась. Неужели он слышал этих мужчин? Она-то расслышала их только потому, что стояла у двери. Но каким бы образом он ни догадался, теперь Римус спрашивал прямо. Он всегда был, пожалуй, слишком проницательным для своего же блага.

Они оба подошли к нему, придвинули к кровати два жёстких стула и взяли его за руки. Хоуп взглянула на Лайалла, и тот кивнул. Она начнёт.

— Милый, ты не волк. Совсем не волк. Ты маленький мальчик — добрый и замечательный. Но теперь у тебя есть болезнь, которая называется ликантропией. Это значит, что раз в месяц, только в полнолуние, ты будешь превращаться в оборотня. Оборотень — это что-то вроде волка: человек, который становится волком, но всего на одну ночь. Я не стану притворяться, что всё будет легко, родной. Но ты будешь в безопасности. Мы с папой позаботимся о тебе.

Римус кивнул, переводя взгляд с одного родителя на другого. Его быстрый ум старательно впитывал каждое слово.

— Раз в месяц я буду волком?

— Оборотнем, милый. Да. Всего на одну ночь.

— Как тот злой волк, который меня укусил?

— О, Римус, нет. Он был злым человеком, который хотел причинить боль невинному мальчику. Ты совсем не такой, как он.

Глаза Римуса наполнились слезами.

— А вдруг я укушу тебя, мам? Или папу? Я не хочу причинять вам боль! — закончил он, всхлипнув.

— О, Римус. Милый мой.

Хоуп потянулась к нему и прижала к себе.

Лайалл тоже обнял Римуса и впервые заговорил — твёрдо и уверенно:

— Этого не случится, Римус. Никогда, никогда не случится, потому что мы будем рядом и позаботимся об этом. Тебе ни о чём таком не нужно беспокоиться.

Но Хоуп смотрела сыну в глаза и видела: он не верит. Римус до конца жизни будет бояться, что случайно кому-нибудь навредит, а им остаётся только крепко прижимать его к себе и мечтать, чтобы всё могло быть иначе.

После седьмой ночи в больнице Святого Мунго Хоуп наконец твёрдо заявила, что забирает сына домой — нравится им это или нет.

Из больницы они втроём отправились домой через каминную сеть. Обычно Хоуп смеялась и поддразнивала Лайалла из-за нелепости волшебного транспорта, но теперь ей было не до шуток. Вообще-то, они всё ещё почти не разговаривали, если только речь не шла о Римусе.

Дома они устроили Римуса на диване. Там он и просидел весь остаток дня — тихий и послушный, увлечённо разглядывая книжки с картинками. Ему ещё не исполнилось и пяти, а он уже пытался складывать слова по слогам. К тому же у него явно проявлялась магия. Всего пару недель назад Хоуп вышла в сад и обнаружила, что Римус каким-то образом завладел палочкой Лайалла и выкопал для одного из садовых гномов, постоянно досаждавших им, уютную норку.

Когда Хоуп спросила, как он это сделал, Римус пожал плечами:

— Он выглядел так, будто ему нужен домик. Я подумал о нашем доме и сказал слова, как папа всегда говорит. — Он снова пожал плечами. — Теперь у него есть домик.

Неужели все дети волшебников сами придумывают заклинания? Хоуп сильно в этом сомневалась. Сердце и без того болело, а мысль о том, что Римус никогда не будет учиться в Хогвартсе, причиняла ещё большую боль. Всего шесть лет назад она даже не знала о существовании этого места.

Глядя на Римуса, который сидел, сжавшись в уголке дивана, бледный и сгорбленный, хотя выглядел вполне здоровым, Хоуп чувствовала, как он замечает молчание родителей, даже если и не понимает его причины.

«Так дальше продолжаться не может», — подумала она. Ради Римуса им с Лайаллом нужно снова стать единой командой.

В ту ночь, уложив Римуса спать, они впервые после той ужасной ночи легли рядом в одной постели. Хоуп забралась в объятия Лайалла и позволила ему обнять себя. Так они пролежали долго, пока Хоуп не поняла, что Лайалл беззвучно плачет. Слёзы мочили макушку её головы. В ней вдруг вспыхнуло желание защитить этого доброго человека, который хотел лишь заботиться о семье и оберегать её — и знал, что не справился.

Хоуп пошевелилась, пока не устроилась так, что теперь обнимала его, и позволила ему плакать у себя на руках.

— Мы справимся, — твёрдо сказала она. Хоуп никогда не считала себя решительной или суровой, но, похоже, теперь такой стала. — Вот что у нас есть, и мы как-нибудь справимся. Не смей сдаваться, Лайалл Люпин.

Лайалл покачал головой, призвал к себе платок и высморкался.

— Нет, — сказал он. — Мы не сдадимся. Мы как-нибудь победим эту болезнь. Должно же существовать лекарство. Мы поговорим со всеми, с кем только можно. Мы найдём способ.

По той уверенности, с которой он это произнёс, Хоуп почти могла ему поверить.