Глава 1: Новая глава

Гермионе Грейнджер семь лет, когда она впервые использует магию.

В маленьком городке, где живут Гермиона и её родители, есть библиотека, и каждые две недели, сколько Гермиона себя помнит, они с матерью навещают небольшое, слегка обветшалое здание. Это любимое занятие Гермионы с мамой. Она любит его больше, чем печь печенье, играть в ролевые игры или даже бегать по маленькому парку возле дома. Она просто любит книги. Бессчётные дни её детства до сих пор были проведены за учёбой в тишине библиотеки. Иногда ей кажется, что она могла бы остаться там навсегда, — и сегодня она чувствует то же самое.

Хрустящий осенний день, когда Гермиона с матерью идут к маленькому кирпичному зданию. Гермиона прыгает по похрустывающим листьям по пути, вызывая тихий смешок у матери.

Внутри Гермиона не сдерживается — она бежит к ближайшему стенду, пытаясь (безуспешно) сдержать визг.

— Три книги, — добро говорит мать, пока они обе осматривают маленькую библиотеку. — Ты можешь выбрать сегодня три книги. — Гермиона широко улыбается и жадно водит руками по книгам на полках, впитывая красочные иллюстрации и блестящие обложки.

Запах зачитанных до дыр страниц наполняет здание, и она тщательно выбирает три разумные книги, как мама и велит. Она совершенно довольна собой и своим выбором. Книга про пиратов, книга про лошадей и длинная история под названием «Хоббит». (Последняя — скорее мамина идея, потому что та обожала эту историю в детстве. Они будут читать её вместе, только они вдвоём.)

Ей не терпится попасть домой и начать читать, провести следующие несколько часов, погрузившись в новую историю, и она практически выпрыгивает за дверь, когда другая книга цепляет её взгляд. Она розовая, с феей на обложке. Фея сидит в цветочных полях, безмятежная улыбка на её лице. Это волшебно, и Гермиона не может отделаться от чувства, что книга зовёт её. Она идеальна, взволнованно думает Гермиона. По-настоящему идеальна, и Гермиона дёргает мать за руку.

— Мы можем взять её, мам? Ну пожалуйста? — спрашивает она, голос звенит от восторга. — Смотри, она мне улыбается, как по волшебству! — Мама лишь смеётся и качает головой.

— Нет, дорогая, ты уже выбрала свои три! Мы вернёмся за ней через две недели!

Гермиона надувается и бросает тоскливый взгляд на книгу с феей.

— Но её может тут не быть через две недели!

— Но у тебя уже есть три, — повторяет мама, всё ещё улыбаясь. — Уверена, она будет здесь в следующий раз. — И точка. Разговор окончен. Гермиона выходит за матерью за дверь, и всю дорогу домой совершенно не может перестать думать о прелестной книге. Она грёзы о сияющей фее и её цветочном поле, о том, как присоединится к ней и счастливо играет в цветах столько, сколько захочет. Внезапно ей уже не нужны три книги, которые у неё есть, — ей нужна только книга с феей. Она полна решимости заполучить её и уже предвкушает их поход в библиотеку через две недели. Это будет первая книга, за которой она бросится.

Но оказывается, ждать две недели не придётся, потому что в тот самый момент, когда она заходит в свою спальню, книга с феей аккуратно лежит на застеленной кровати. Гермиона визжит от восторга, и на звук в комнату вбегает мать.

— Что случилось? — спрашивает она, а потом ахает, заметив книгу в вытянутых руках дочери. — Гермиона, — строго (и слегка раздражённо) говорит она, — скажи мне, что ты не брала эту книгу! — Улыбка Гермионы исчезает так же быстро, как появилась, и она отчаянно трясёт головой, каштановые кудри подпрыгивают на плечах.

— Не брала! — кричит она. — Честное слово! Я просто зашла в комнату, а она тут!

— Гермиона Джин Грейнджер, не смей мне врать, — резко говорит мама.

(Рон в будущие годы будет дразнить её этим, улыбаясь: «Первое, что ты сделала магией, — украла что-то!»

«Это едва ли считается кражей, если ты не хотела, чтобы так вышло», — ответит она, закатив глаза.)

Но сейчас ей смертельно стыдно, и она недоверчиво трясёт головой.

— Обещаю, я её не брала! — восклицает она. — Я просто зашла в комнату, и… она была здесь! — Мама раздражённо вздыхает и поднимает мерцающую книгу раньше, чем Гермиона успевает её коснуться.

— Мы обсудим это позже. Такое поведение недопустимо, Гермиона. Мы сейчас же идём в библиотеку вернуть её.

— Но ма…

— Никаких «но», — перебивает мама, упирая руку в бок. — И когда мы вернёмся… — Но она замолкает, потому что книга вылетает из материнской руки прямо в руки Гермионы.

Гермиона смотрит на книгу, которую теперь держит, глаза широко распахнуты от удивления. Сердце начинает биться быстрее, и фея на обложке, кажется, подмигивает ей, цветы вокруг неё мерцают неземным светом.

— Я… я этого не делала, — запинается Гермиона, переводя взгляд с книги на мать и обратно. Мама смотрит на неё целую минуту, приоткрыв рот, потом опускается на колени перед дочерью, заглядывая ей в глаза, и Гермиона больше не выносит молчания. — Мам, клянусь, я ничего не сделала. Она просто… пришла ко мне, — наконец говорит она едва слышно.

— Я знаю, — выдыхает мама.

Сердце Гермионы бьётся ещё быстрее. — Это почти как… как магия.

Мама начинает говорить, но осекается, явно не находя слов, и Гермиона прижимает книгу к груди.

— Всё… всё в порядке, дорогая, — успокаивает мама. — Мы… мы разберёмся. — Она собирает дочь в объятия, и Гермиона крепко обнимает её в ответ, стараясь не испугаться. Она будет храброй. — Пойдём, — говорит мама, отступая на шаг. — Думаю, нам стоит вернуться в библиотеку и отдать книгу. Поговорим об этом, когда вернёмся. — Гермиона восторженно кивает и следует за матерью вниз по лестнице, мимо фотографий и картин на стенах, мимо неубранной кухни, и скоро они уже за дверью, спеша по улице к маленькой библиотеке.

Ни одна из них не заметила кошку с отметинами, похожими на очки, вокруг глаз, которая следовала за ними всю дорогу.

Гермиона ест завтрак в своё одиннадцатилетие, когда раздаётся стук в дверь.

— Наверное, Лия пришла пораньше! — говорит мама и встаёт из-за стола открыть. Но это не Лия.

Вместо этого на пороге стоит высокая женщина в бордовой мантии и остроконечной шляпе на голове. Гермиона таращится на женщину, которая выглядит довольно сурово — не из тех, кого хочется переходить.

— Полагаю, вы Гермиона Грейнджер? — спрашивает она, кивая Гермионе. Мама удивлённо смотрит на женщину и загораживает дверь, чтобы та больше не видела её дочь.

— Кто вы такая? — Гермиона видит настороженное лицо матери, чувствуя напряжение в воздухе. Женщина снаружи выпрямляется, взгляд непоколебим.

— Я профессор МакГонагалл, заместитель директора школы чародейства и волшебства Хогвартс, — отвечает она с ноткой властности. — Я здесь по срочному делу, касающемуся Гермионы.

— Простите? — Мать Гермионы моргает, хмуря брови.

— Я здесь, чтобы предложить Гермионе место в нашей школе.

Заклинания — возможно, любимый урок Гермионы за день.

Магии они делают совсем мало, но даже эти крупицы восхищают её, приносят столько счастья, что она едва выдерживает.

Другие могут смеяться. Могут называть её всезнайкой, заучкой, думать о ней что угодно. Ей всё равно. Она очарована этим волшебным миром, очарована замком и его вьющимися лестницами. Очарована совами, летающими по коридорам. Очарована всем на свете.

Ей нужно знать всё.

Так что она проводит часы за учёбой, часы за чтением, часы за дополнительной работой, за которую ей даже не поставят оценок. Она просто хочет узнать больше о волшебном мире, и читает и изучает всё, до чего может дотянуться.

Сейчас на заклинаниях они изучают левитацию, начиная с маленьких, лёгких предметов. Пёрышко деликатно лежит на столе, только и ждёт, чтобы взлететь. Гермиона практически дрожит от восторга при мысли, что сможет поднять пёрышко в воздух, что сделает настоящую магию.

Однако восторг умирает почти сразу, когда она узнаёт, что её поставили в пару с Роном Уизли — из всех людей. Рон высокий, худой, с ярко-рыжими волосами и длинным носом. Он также определённо не её самый большой поклонник, но ничего, потому что чувство взаимное — особенно с тех пор, как они наткнулись на ту гигантскую трёхголовую собаку и чуть не попались. У него напрочь отсутствует чувство последствий.

Они, в общем-то, не разговаривали с той ночи, кроме как обмениваясь случайными шпильками. Что-то в нём раздражает её. Он элементарно сводит её с ума.

Она, собственно, прямо сейчас с ним спорит. Рон размахивает палочкой так, что Гермиона почти уверена: кто-нибудь останется без глаза. Почти инстинктивно она тянется и хватает его за запястье.

— Ты неправильно говоришь. Это «ле-ви-О-са», а не «левиоСА».

— Ну и сделай сама, раз ты такая умная, — роняет Рон, и Гермиона дарит ему грязный взгляд, за который мама отчитала бы её. Полная решимости стереть недоверие с его лица, Гермиона откидывает рукава и направляет палочку на пёрышко.

— Вингардиум Левиоса! — провозглашает Гермиона, и пёрышко поднимается в воздух. Волна удовлетворения прокатывает по ней, когда она смотрит, как оно парит, и она смакует знакомое эйфорическое чувство: у неё получилось.

Рон помрачнел.

Прошло несколько часов, прежде чем Рон перестал извергать слизней.

Гермиона сидит рядом с ним всё это время, время от времени придерживая ведро, когда Рон не может сам — из-за чистого количества слизней, которые из него выходят. Хотя её тошнит, Гермиона не может не чувствовать благодарности. Правда, она и слова «грязнокровка» не слышала ещё несколько часов назад, но по тому, как Малфой его выплюнул, она поняла: это оскорбление.

— Кажется, ты почти закончил, — с надеждой говорит Гермиона, и Рон поднимает на неё взгляд.

— Ты так думаешь? — с надеждой спрашивает он, и Гермиона кивает.

— Уже целых десять минут с последнего. Лекарство Помфри, должно быть, действует. — Рон кивает.

— Не могу дождаться, когда выведу вкус слизня изо рта, — торжественно говорит он, и уголок губ Гермионы дёргается.

— Это не может длиться вечно. Это всего лишь заклятие, в конце концов, — искренне говорит она, и Рон болезненно улыбается, что дарит Гермионе ещё один укол вины. — Спасибо, что заступился за меня, Рон, — говорит она в ответ на это чувство, и Рон пожимает плечами, уши слегка краснеют.

— Да не за что, — говорит он. — На то и друзья. — Он откидывается на стену, всё ещё слегка зеленоватый, и Гермиона чувствует прилив тепла к лучшему другу.

— И всё же, — говорит она. — Я тебе должна. — Рон ухмыляется ей.

— Могла бы написать за меня сочинение по зельям, — говорит он с тихим смехом, и Гермиона фыркает.

— Что угодно, кроме твоих домашних заданий, — отрезает она, и Рон вздыхает.

— Попытка не пытка, — пожимает он плечами, и Гермиона улыбается.

— Просто не могу понять, как грязнокровка вроде неё вообще попала в эту школу!

Тягучий голос Малфоя доносится до её ушей, и если бы она не занималась, Гермиона швырнула бы книгу ему в голову. Хватка вокруг пера сжимается, костяшки белеют от сдержанного раздражения. Она заставляет себя сосредоточиться на пергаменте перед собой, полная решимости не доставить Малфою удовольствия увидеть реакцию.

Рядом Рон закипает от злости, челюсть сжата. — В следующий раз, как он тебя так назовёт, — рычит он, — я выбью из него дух.

— Я помогу, — вставляет Гарри, сверля Малфоя взглядом, и Гермиона вздыхает.

— Оно того не стоит, — говорит она. — Мне не нужно ничего доказывать перед такими, как Малфой. — Она с отвращением подчёркивает его фамилию и ставит точку над «i» так яростно, что пробивает пергамент насквозь.

— А для меня стоит, — просто говорит Гарри, и вскоре волосы Малфоя становятся ярко-красными, цвета пожарной машины. Проходит несколько минут, прежде чем кто-то замечает, а когда замечает, по библиотеке расползаются смешки — Гермиона принимает это за сигнал уходить, пока сам Малфой не заметил.

Она практически выталкивает Рона и Гарри наверх, в гостиную, и по пути Гермиона пытается выдавить слово «грязнокровка» из головы. Её молчание не остаётся незамеченным, и Рон прочищает горло.

— Ты точно в порядке? — спрашивает он. — Ну, после того, что он там сказал? — Гермиона каменеет и сжимает кулаки.

— Всё в порядке, — говорит она, игнорируя понимающий взгляд, которым обмениваются два её лучших друга. — Не то чтобы это вообще что-то значило.

Она ошибается.

Теперь, когда она знает, что слово существует, она не может перестать его слышать. В основном от слизеринцев, но иногда и от студентов других факультетов. Она даже ловит его из портретов на стенах.

Чем больше она слышит, тем хуже себя чувствует.

Почему её происхождение вообще должно иметь значение? Почему её должны судить за то, что совершенно вне её контроля? Она столь же способна, если не более, чем другие студенты её курса. У неё лучшие оценки, лучшие результаты — и всё равно её недооценивают. Она хочет рвать и метать от несправедливости всего этого, содрать предрассудки и несправедливость вокруг. Но ярость ничего не изменит. Ярость никуда её не приведёт, как бы ей этого ни хотелось.

Нет, вместо этого Гермиона направит свою энергию в учёбу, чтобы стать лучшей ведьмой, какой только может быть.

— К тому же, — говорит она, — то, что я магглорождённая, не значит, что я не могу обойти их в чём угодно. Я им покажу.

Она стискивает зубы.

— Всем им.

Лето после второго курса Гермиона чувствует себя немного задушенной родительской опекой.

Конечно, её окаменели, и она вполне могла умереть в прошлом семестре, но ей кажется, родители слегка перегибают. Мама Гермионы следит за каждым её движением, вздрагивает от каждого звука и даже вскользь упомянула, что, может быть, — ну, может быть, — Гермионе стоит в следующий раз остаться дома.

— Со мной всё будет хорошо, мам, — говорит она, удерживаясь от закатывания глаз. — Это был чудовищный несчастный случай. В школе такое обычно не случается. — Она знает, что это форменная ложь. Но после уговоров мать, кажется, верит и неохотно оставляет мысль отдать Гермиону в маггловскую школу.

Это не останавливает тревогу, и Гермиона на девяносто процентов уверена, что они едут за границу этим летом именно потому, что родители за неё волнуются. И, будь она честна с собой, она бы вполне согласилась. Она не смеёт озвучить маленькое зерно страха, пузырящееся внутри неё с той встречи с василиском.

Но с ней всё в порядке.

Правда.

Помогает то, что она может всё время писать Рону и Гарри, и она так облегчена, что Гарри в этот раз отвечает на её письма. Она в курсе их дел, сообщает им о своих путешествиях и следит, чтобы они делали праздничное чтение.

(Честно, где бы они были без неё?)

Так что она ждёт возвращения в школу, покупает кота и говорит себе, что с ней всё будет хорошо.

Она не позволит этому сломать себя.

Рон — первый, кого она видит, вернувшись с каникул, и её первым импульсом является броситься ему на шею.

— Как ты? — выдыхает она, отпуская его. У него слегка красные уши, и сердце Гермионы немного теплеет. — Я только вчера вернулась из Франции. Скажу, мне её не хватает. Как был Египет? — Рон ухмыляется ей.

— Отлично! — говорит он. — Перси чуть не заперли в пирамиде.

— Это ужасно!

— Для него — возможно, — смеётся Рон. Потом он делается серьёзнее и оглядывает почти пустую комнату. — Ты в порядке? После… ну, ты знаешь… — Он морщится, и Гермиона вздыхает.

Следовало ожидать. По словам Гарри, Рон больше всех тревожился за неё, пока она была окаменевшей. Он часто сидел у её кровати, и хотя он не понял, как вернуть её, он искал множество способов оживить её — без мандрагор, которые требовали недель.

Даже после того как она очнулась, он вился вокруг, встревоженный, и хотя Гермиона это ценила, ей пришлось сказать ему несколько раз, что с ней всё в порядке.

— Я в порядке, Рон, — мягко говорит она. — Правда. Мне просто нужно было время восстановиться, понимаешь? — Рон сглатывает.

— Да, — говорит он. — Но ты… я просто… — он запинается над словами ещё несколько раз, прежде чем продолжить. — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё нормально. То, что случилось… — он проводит рукой по волосам.

Она долго смотрит на него, прежде чем ответить. — Спасибо, — мягко говорит она, и Рон дарит ей неловкую улыбку. Мгновение они просто смотрят друг на друга, и благодарность, которую Гермиона чувствует к лучшему другу, согревает её. Как же ей повезло, поражается она, иметь в друзьях Рона Уизли — из всех людей. Странно, в общем-то, что они двое прямо сейчас не ссорятся до грозовых раскатов, как обычно. Но она всё равно улыбается, собираясь открыть рот, как сзади со звоном разбивается стекло, разрушая спокойствие. Рон сглатывает.

— Ты не видела Гарри? — наконец спрашивает он, и Гермиона качает головой.

— Не видела. А ты?

— Не-а, — вздыхает Рон. — Но он отвечает на мои письма.

— На мои тоже, — размышляет Гермиона. — Это хороший знак.

— Надеюсь, у него всё хорошо с тёткой, — тревожно говорит Рон. — Кажется, она просто…

— Гермиона! — зовёт её отец, и Гермиона оборачивается. — Иди забери Косолапсуса. Он тут совсем с ума сходит…

— Кто это… — начинает Рон и взвизгивает, когда кот Гермионы взмывает в воздух ему на голову. — Мерлин — что это?! — Гермиона ловит Косолапсуса в воздухе, не долетев до Рона, и тот закрывает лицо руками.

— «Это» — это «он», — подчёркивает Гермиона, втискивая зверя в руки и прижимая его к груди. — Мой кот, Косолапсус. — Рон моргает.

— У тебя теперь что?!

— Кот, — гордо говорит она, и, подняв взгляд, видит на лице Рона очень удручённое выражение.

— Ты же понимаешь, что у меня крыса, да?

Честно говоря, Гермиона об этом не подумала, когда брала Косолапсуса. — Он не тронет Коросту, — уверяет она. — Они будут в разных спальнях.

— Это ты сейчас так говоришь.

Гермиона фыркает, но улыбается.

Всё как всегда.

Ей не нужны они.

У неё всё прекрасно самой по себе.

Это Гермиона Грейнджер говорит себе, сидя за обедом одна, ходя на уроки в одиночку, ища в библиотеке хоть что-нибудь, что поможет делу Клювокрыла.

(Она лжёт себе, и она это знает.)

Это так похоже на первый курс, когда Гарри и Рон не были рядом, и она была совсем одна, без друзей. Сейчас она бредёт по снегу к хижине Хагрида, неся в руках книги. Уже почти сумерки, но она предпочла бы быть где угодно, только не в гостиной с Роном и Гарри или в своей спальне с Парвати и Лавандой.

Всё нормально, говорит она себе.

Когда она наконец добирается до двери, Хагрид приглашает её внутрь и предлагает гигантскую кружку горячего шоколада, которую она благодарно принимает.

— Как дела-то? — добро спрашивает он, и Гермиона пожимает плечами.

— Нормально, — говорит она. — Я просто… занята, знаешь, как это бывает. — И это довольно близко к правде. Она столько времени провела, посещая занятия и делая дополнительные домашние задания, что почти сходит с ума. Это было изнурительно, и она так устала.

— Я слыхал, у вас с Гарри и Роном вышла ссора?

И да, ладно. Справедливо. Она не может отрицать: из всего, что происходило в её жизни, именно это причиняет ей больше всего горя. И это настоящее горе. Она скучает по ним, и она в ужасе чувствует, как за глазами жгут слёзы.

— Они меня ненавидят, Хагрид, — говорит она. — Они так на меня злятся. Я ведь только пыталась им помочь! Сначала метла, потом Короста. Ничего из этого… я не хотела… но они не слушают. — Затем слёзы начинают падать, и она прячет лицо в ладони.

Огромная ладонь похлопывает её по спине, и Гермиона чуть не складывается под ней. — Они вас не ненавидят, Гермиона, — говорит Хагрид своим утешительным басом. — Они просто маленько… растерялись, я так мыслю.

Гермиона шмыгает носом, вытирая слёзы рукавом мантии. — Но я была такой глупой, Хагрид. Вечно пыталась всё исправить, а выходило только хуже. Может, мне стоит перестать вмешиваться.

Хагрид качает головой, выражение твёрдое, но доброе. — Ну, не смейте так думать. Вы одна из самых светлых ведьм, каких я знаю. С вами всё будет ладно. А про Гарри с Роном не переживайте — они образумятся. Дайте им время.

Гермиона снова шмыгает и тяжело сглатывает, обхватывая себя руками. — Спасибо, Хагрид, — говорит она. — Я… я просто по ним скучаю. — Хагрид дарит ей мягкую улыбку.

— Знаю, что скучаете. Я с ними потолкую, глядишь, верну им башки на место.

И впервые за долгое время Гермиона улыбается.

Гермиона не из обидчивых. В общем.

Конечно, у неё случались вспышки раздражённой злости на Малфоя и других слизеринцев. Она бывала в ярости и на Гарри с Роном, порой. Но Гермиона думает, что её негодование на Риту Скитер сейчас не имеет себе равных. Это становится проблемой.

Клевета. Просто абсолютная клевета, то, что творит Скитер. На неё, на Гарри, на Хагрида. Просто игнорируй, советовала мать. Это неправда. Будь выше этого. Ну да. Возможно, в словах матери есть мудрость, но этого Гермиона не потерпит ни минуты дольше, и чистое количество ненавистнических писем, которые она получает, только подливает масла в её огонь. Она достанет Скитер за это. Если это будет последнее, что она сделает, — она отплатит ей той же монетой.

— Я хочу знать, как она продолжает подслушивать частные разговоры, когда ей запрещено появляться на территории! — цедит она однажды Гарри и Рону, которые обмениваются измученным взглядом. Она исследует это уже дни, и ничего не всплыло.

— И это так важно? — бормочет Гарри, сжигая очередной конверт из свежей партии ненавистнических писем Гермионы. — Это её не остановит.

— Есть ли смысл говорить тебе бросить это? — добавляет Рон, опуская голову на свободную руку, тоже уничтожая груду конвертов.

— Нет! — упрямо говорит Гермиона, сжимая книгу в руках. — Я хочу знать, как она слышала, как я разговаривала с Виктором! И как она узнала про маму Хагрида! — Гарри и Рон обмениваются ещё одним измученным взглядом.

— Может, она тебя жучковала, — беспомощно говорит Гарри, и Гермиона нетерпеливо вздыхает, пока говорит Рон.

— Жучковала? — пусто переспрашивает он. — Что? Напустила на неё блох или что? — Несмотря на себя, Гермиона издаёт смешок. Она позволяет Гарри объяснять, что такое жучкование, и вмешивается, только когда Рон, кажется, склонен согласиться с Гарри.

— Вы что, никогда не будете читать «Историю Хогвартса»? — спрашивает она, сметая остатки пепла от ненавистнических писем на пол двора.

— Какой смысл? — спрашивает Рон. — Ты знаешь её наизусть, мы можем просто спросить тебя. — Губа Гермионы дёргается в полуулыбку, прежде чем она отвечает.

— Все эти маггловские заменители магии — электричество, компьютеры, радары — все они сходят с ума возле Хогвартса: в воздухе слишком много магии. Нет, — продолжает она, — Рита использует магию для подслушивания, это точно. Если бы я только могла выяснить, что именно… — Она прикусывает губу. По словам Грюма, она не под невидимостью — этот вариант отпадает. Дезиллюминация возможна, хотя Грюм, вероятно, и сквозь неё бы увидел. — Если это незаконно, я её…

— Нам мало проблем? — говорит Рон. — Нужно ещё объявить вендетту Рите Скитер?

— Я не прошу вас помогать! — резко бросает Гермиона, терпение внезапно кончается, и она разворачивается, чтобы идти в библиотеку. — Я сделаю это сама! — Она уходит, кипя. Она достанет её. Рита не узнает, что на неё надвигается.

Пока она идёт по извилистым коридорам Хогвартса, Гермиона думает. Слова Гарри крутятся в её голове снова и снова. Жучкование. Он прав. В каком-то смысле. Однако Скитер подслушивает, это должно быть скрытно — что лишь подтверждает её теорию, что это незаконно. Ей просто нужно понять, что это и насколько незаконно поведение Риты.

Идея приходит к ней посреди ночи.

Жучкование.

Её разум мчится милю в секунду, возвращаясь ко всем разговорам со множеством людей, ставших жертвами пера Риты. Никого не было рядом, говорили они. Хагрид говорил, что убедился, что никого нет, когда упомянул мать. Она думает о моменте у озера, когда Виктор вытащил у неё из волос жука. И это так просто, так досадно блестяще, что Гермионе хочется что-нибудь швырнуть. Потому что что если — что если?

Она мчится в библиотеку, как только просыпается, не заботясь о завтраке, разум несётся. Она до полусмерти пугает бедную мадам Пинс, буквально ворвавшись в библиотеку и потребовав список зарегистрированных анимагов, который она смотрела много лет назад. Она просматривает список трижды и не находит Риты Скитер среди них. Так что если она… если она анимаг — она незаконный анимаг.

Рон и Гарри считают, что она сходит с ума, — Гермиона уверена. Они заметили её новую одержимость, хоть она толком им и не рассказывала. Она постоянно ищет характерные признаки жука вокруг себя. Ничего не всплывает. Она знает, что не стоит этого ожидать. Хотя Рита не что иное, как безжалостная сплетница, Гермиона подозревает, что та не тратит время, паря вокруг них постоянно. Нет, Гермиона уверена: Рита не придёт, пока не случится настоящий скандал, и как бы сильно Гермиона ни хотелось поймать насекомое (предположительно насекомое, технически), она не собирается раздувать драму на пустом месте.

Это не мешает ей искать — и не мешает носить с собой маленькую стеклянную банку, куда бы она ни шла.

— Можно спросить, зачем это? — спрашивает однажды Гарри. Гермиона косится на него, раздумывая, рассказать ли ему и Рону, сидящему с другой стороны. Она могла бы. Правда, было бы полезно иметь больше людей настороже. Она уже почти решается, рот приоткрыт для объяснений, — когда в комнату входит очень взъерошенная МакГонагалл и начинает урок.

— Так, для сохранности, — бормочет она, и на этом всё.

— Это не твоя вина, Гарри, — шепчет миссис Уизли, и горло Гермионы сжимается при виде страдания на лице лучшего друга. Рон сидит рядом, рука на её руке, застыв, не в силах ничего делать. Миссис Уизли права. Это не вина Гарри, ни в малейшей степени, и всё, чего хочет Гермиона, — сказать ему именно это, но она боится, что голос не послушается. Она не сказала ни слова уже часы, как и Рон.

— Я сказал ему взять кубок со мной, — дрожащим голосом отвечает Гарри. Слёзы текут теперь и по лицу Гермионы, и они с Роном смотрят, как миссис Уизли подходит и заключает Гарри в объятия. Они стоят так несколько мгновений, и чистой случайностью является то, что Гермиона поворачивается вытереть глаза и замечает жука. Она присматривается, и отметины вокруг глаз достаточны, чтобы убедить её.

Гермиона застывает. Сколько Скитер услышала? Сколько видела?

Вот он, момент. Вот шанс использовать зачарованную банку по назначению.

Так что она медленно вынимает её из кармана и накрывает жука так резко, как только может, не разбив. Все в комнате оборачиваются, и она прочищает горло.

— Простите, — хрипло говорит она.

Она ждёт, пока остальные из её спальни уйдут, прежде чем достать банку и поставить её на стол.

В крышке есть дырочки для воздуха — Гермиона не совсем монстр — и она уже наколдовала пару листьев и веточек для развлечения. Она подготовила речь, составила список требований. Она придвигает стул и садится прямо перед банкой.

— Здравствуй, Рита, — мягко говорит Гермиона, и маленький жук в банке, кажется, съёживается. — У меня к тебе есть несколько просьб.

После урока с Амбридж Гермиона решает взять дело в свои руки. Она захлопывает книгу, когда звенит звонок, не прочитав ни слова (она и так практически всё наизусть), и выходит из класса, Гарри и Рон следом. Она сыта по горло этой злой женщиной и её преподаванием. Совершенно сыта, и она не собирается провалить свои СОВ из-за преподавательницы (которая, по её мнению, на одном уровне с Пожирателями смерти), неспособной реально учить.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Гарри, и Гермиона дёргает головой.

— Я собираюсь что-то сделать с Амбридж, — тихо говорит она, пока все трое идут к гостиной, и лучшие друзья издают вздохи изнеможения. — Ой, да замолчите! — резко бросает Гермиона, и Рон издаёт возмущённый возглас.

— Я ничего не сказал! — говорит он.

— И я тоже, — отмечает Гарри, но Гермиона качает головой.

— Вам и не нужно было, — вздыхает она. Потом поворачивается к ним лицом, руки на бёдрах, останавливая их посреди коридора. — Слушайте. Я не собираюсь проваливать СОВ по защите от тёмных искусств из-за этой жабы, — просто говорит она, и Рон задумчиво хмурится.

— Могла бы превратить её в жука и держать на столе, — предлагает он, и Гарри ухмыляется.

— Мне лично нравится эта идея.

Но Гермиона качает головой. — К сожалению, у Амбридж куда больше веса в глазах публики, чем у Скитер. Не думаю, что мне это сойдёт с рук. Но я что-нибудь придумаю, запомните мои слова. Мы не можем так продолжать. Амбридж не просто издевается над нашим образованием — она использует против нас тёмные искусства. — Она бросает выразительный взгляд на Гарри, тот вздрагивает. — Мы не учимся защищаться от таких, как она, — продолжает она, — мы сидячие утки.

Рон выглядит слегка растерянным, всё ещё переваривая её напор. — Что ты предлагаешь делать? Мы уже пытались с ней поговорить, пусть и слегка жёстко, и не вышло.

— У меня на руке метки, это доказывающие, — вставляет Гарри, и желудок Гермионы скручивается при виде исчезающих шрамов на его запястье. Её кулаки сжимаются, и она неистово смотрит.

— Верно, — говорит она. — Это отпадает. Потому что она слишком… близорукая, чтобы…

— Искренне надеюсь, вы не обсуждаете нашу обожаемую новую профессоршу, — тягучий голос доносится до них, и Гермиона разворачивается увидеть Драко Малфоя, проходящего мимо.

— Заткнись, Малфой, — резко бросает она. — Это тебя не касается.

Ухмылка Малфоя расширяется, когда он подходит ближе, его прихвостни Крэбб и Гойл по бокам. — О нет, касается, Грейнджер, — говорит он, голос каплет притворной искренностью. — Видите ли, всё, что угрожает святости нашего уважаемого учебного заведения, касается меня в высшей степени.

Гермиона прищуривается. — Так вот, можете взять свою озабоченность и засунуть её себе, — отвечает она, сдерживая желание выбить ухмылку с его лица, как два года назад. Вместо этого она хватает друзей за руки и утаскивает прочь, но не раньше, чем он снимает пятьдесят очков с Гриффиндора.

— Если представится шанс выбить из него дух… — бормочет Гарри, когда они вне слышимости.

— Потом, — перебивает Гермиона. — Разберёмся с этим потом. — Она оглядывается и резко выдыхает. — Но когда будешь это делать — дай знать, чтобы я могла посмотреть.

Она испускает резкий вздох, звук эхом разносится по пустой спальне, и она роняет голову на стол возле кровати. Она не может думать. Не со всем этим стрессом из-за происходящего в последнее время. План за планом проносится в её голове, и она отбрасывает почти каждый. Должен быть способ вернуть их образование.

Первая мысль — избавиться как-то от их профессора, но, к сожалению, нет верного способа изгнать Амбридж. Гермиона полагает, что она могла бы подставить их преподавателя ЗОТИ под что-нибудь, чтобы привлечь внимание Ордена, хотя, насколько эта мысль заставляет её улыбнуться… это потребовало бы уймы планирования, на которое нет времени. И потом, Министерство может заменить её кем-то куда худшим, так что это отпадает.

Другой вариант — учиться самим, но тут целый ворох проблем. Во-первых, нужно место для практики, а потом придётся вербовать людей, потому что всем нужно научиться защищаться — с Волан-де-Мортом, разгуливающим повсюду. А это может принести кучу рисков безопасности, потому что, хотя это и не сказано прямо, тайная группа защиты определённо не одобряется, и чем больше людей вовлечено, тем больше людей смогут разболтать.

Впрочем, кто-то должен их учить — и это главная загвоздка. Кто будет учить? Орден, возможно. Там полно народу, кто мог бы. Один из членов — бывший профессор, так что он умеет учить. И вся их цель — оставаться в тайне, так что с безопасностью могло бы помочь. Может сработать.

Но нет. У Ордена и так хлопот полон рот, и, откровенно говоря, студенты Хогвартса и их образование вряд ли высоко в списке приоритетов. Не говоря уже о том, что их встречи были бы слишком нерегулярными. Нет. Что им действительно нужно — что-то вроде Ордена, но не Орден.

И тут её осеняет, и она улыбается.

Она находит Рона, сидящего в гостиной у камина, голову склонил над тем, что Гермиона угадывает как его ненавистное сочинение по зельям, на которое он жаловался днями. Комната полна, и Гермиона проталкивается к одному из лучших друзей.

— Нам нужно поговорить, — говорит она Рону, заставляя голос оставаться ровным, но настойчивым. Она оглядывается, на студентов, толкущихся в гостиной. — Наедине. — Рон моргает.

— А как же Гарри?

Их лучший друг опять в отработке у Амбридж, и Гермиона втайне благодарна, что его нет сейчас рядом, хотя её злость на то, что его заставляют делать, перевешивает любые положительные чувства. Вместо этого она плюхается рядом с Роном, позволяя злости бродить, позволяя ей подхлёстывать себя.

— Я хочу сначала поговорить с тобой, — тихо говорит Гермиона.

Она знает: мнение Гарри здесь критично, но… она не знает, как он отреагирует, и, честно говоря, не хочет говорить ему одна. Она уводит Рона в дальний угол комнаты, оглядывается и накладывает Муффлиато для верности.

— У меня есть идея, как разобраться с Амбридж, — говорит она, и лицо Рона озаряется.

— Мы её изгоняем? — нетерпеливо спрашивает он, и это заставляет Гермиону улыбнуться, но она качает головой.

— Нет, к сожалению, но я знаю, как мы можем реально научиться защищаться. По-настоящему. — Рон медленно кивает.

— Полагаю, это будет полу-незаконно?

Череда кивать за Гермионой, и она оглядывает комнату, наклоняется вперёд и говорит шёпотом.

— Технически нет, — говорит она. — Если кто спросит. Но в глазах жабы всё незаконно. — Гермиона резко вдыхает и складывает руки. — Так вот, — говорит она. — Нам нужен наш собственный курс защиты от тёмных искусств. Мы не можем полагаться ни на кого другого.

Рон медленно кивает, идея усваивается в его голове. — Ты имеешь в виду — учить самих себя?

— Да, — говорит Гермиона, решимость крепнет. — Мы больше не можем полагаться даже на профессоров, не при Амбридж, которая всё саботирует. И, буду честна, — вздыхает она, — я не хочу их впутывать. Последнее, что нам нужно, — чтобы кого-то из них изгнали и заменили очередным человеком из Министерства. — Она снова оглядывает комнату, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — В общем, нам нужно основать группу, тайную группу, где мы сможем практиковать настоящую защиту от тёмных искусств. Потому что, очевидно, от нас самих зависит, чтобы мы были готовы к тому, что там снаружи.

Рон обдумывает это, потом кивает. — Нам понадобится учитель.

— И в этом загвоздка, — кивает Гермиона. — Я думала взять кого-то из Ордена, но у них и так хлопот полон рот, и не думаю, что они обрадуются, что мы этим занялись.

— А профессоров мы уже исключили, — говорит Рон. — Кто остаётся?

Они сидят молча долго, и идея цепляется за разум Гермионы. Она ёрзает в кресле, подбирая колени под себя, накручивает непослушный каштановый локон на палец. Она открывает рот. Закрывает, потом выталкивает слова, играющие на губах.

— А что насчёт Гарри? — выпаливает она.

— Что? — моргая, переспрашивает Рон.

— Гарри мог бы нас учить, — говорит Гермиона. — То есть, он всегда был первым на наших уроках ЗОТИ, и он прошёл и встретил больше, чем все мы, вместе взятые.

— Это… могло бы сработать, — медленно говорит Рон, но звучит слегка сомневающе.

Гермиона наклоняет голову. — Ты не думаешь? — Рон даёт уклончивый жест.

— Пришлось бы его уговорить, — говорит он. — Ты же знаешь Гарри. Он может не захотеть. У него… много всего происходит, знаешь? — Гермиона обдумывает, прикусывая губу.

— Ну, он, кажется, вполне доволен продолжать воевать с Амбридж, — медленно говорит она. — Не вижу, почему бы ему не захотеть делать это более осязаемым образом. Это могло бы… не знаю. Дать ему ощущение цели, возможно. — Тут Рон морщится и отводит от неё взгляд, глядя на заходящее солнце.

— Думаю, у него и так достаточно цели, — тихо говорит он.

Они погружаются в неловкое молчание, и через какое-то время Гермиона говорит голосом чуть громче шёпота: — Но я всё же считаю, что он лучший на эту работу. Он знает, каково это на самом деле. Как реально выживать. — Рон встречает её взгляд, изучая её лицо, и вздыхает.

— Думаешь, мы сможем его уговорить? — спрашивает он, и Гермиона…

— Не думаю, что у нас есть выбор. Волан-де-Морт там снаружи, Рон, — говорит она. — Мы не можем учить только теорию. Иначе это бессмысленно. — Она встречает его взгляд, и Рон не отворачивается, позволяя ей закончить. — Я не намерена умирать там, — продолжает Гермиона. — И не думаю, что ты тоже.

Рон смотрит на неё, изучая её лицо, потом вздыхает.

— Тогда спросим его.

Больше он ничего не говорит.

Гермиона смотрит в окно, решимость наполняет её, заглушая маленький голосок вины за то, что втягивает Гарри в новые неприятности.

Они будут готовы.

У них нет другого выхода.

Гермиона об этом позаботится.

Больно шевелиться.

Последнее, что помнит Гермиона Грейнджер, — как она была в Отделе тайн, не успела увернуться от проклятия, и её настигла струя фиолетового света, отправившая её в небытие. Конечно, к несчастью, это не было простое оглушающее заклятие, и, казалось, прошла вечность, пока Гермиона проплывала в кошмарах и из кошмаров — настолько чудовищных, что она знает: будет думать о них до конца жизни.

В темноте она приходит в себя и хочет рыдать — не от боли (хотя её, конечно, немало), а от облегчения, что кошмары и образы, безжалостно заливавшие её разум, наконец прекратились. К несчастью, там же и упомянутая жгучая физическая боль, и Гермиона стонет, лёжа на мягкой кровати, должно быть, в больничном крыле. Торс будто в огне, голова готова взорваться. Руки, ноги и ладони покалывает, и малейшее движение рассыпает игольчатую боль по всему телу.

Хочется пить, понимает она, и замечает стакан воды на тумбочке, но когда тянется, руку сводит судорогой, волна агонии так сильна, что она вскрикивает вслух. Только тогда она понимает, что кто-то сидит у её кровати, потому что человек вздрагивает от звука.

Это Рон, узнаёт Гермиона. Он трёт глаза, очевидно, только что проснувшись сам, и в ту секунду, когда понимает, что она проснулась, он резко втягивает воздух.

— Ты очнулась, — хрипит он, вся сонливость исчезает, пока он осматривает её. — Я… слава богу, Гермиона, я думал… — он обрывается, и Гермиона сглатывает, разглядывая его. Он живой. И относительно невредимый, но Гермиона видит злые красные шрамы на его руках, петляющие и вьющиеся вокруг. Живой, говорит она себе, испуская мягкий вздох облегчения, но не совсем без царапин. Потом она вспоминает, что собиралась сделать, и пытается прочистить горло.

— Воды, — просто говорит она, и Рон немедленно хватает стакан у её кровати, поднося к губам Гермионы. Его трясёт, и Гермиона не знает — от ран на руках или оттого, что её голос звучит как голос мёртвой девочки.

— Я бы позволил тебе самой, — говорит он, и Гермиона даёт холодной жидкости стекать по пылающему горлу, успокаивая сухость и жар. — Но тебе, видимо, нельзя двигаться.

— Поняла это трудным путём, — задыхается Гермиона, осушив стакан, и Рон морщится, вероятно, от её состояния. — Сколько прошло? — вслух удивляется она, пока Рон ставит стакан обратно на столик, и он наклоняется, отводя прядь волос от её лица.

— С битвы? — переспрашивает он. — Часов восемь. Я очнулся два часа назад. — Он смотрит на часы. — Сейчас около пяти утра, — говорит он.

— Всего восемь часов? — хрипит она. Ощущение, будто прошли недели — она так одеревенела. И путаные сны и кошмары не помогали её чувству времени. Но Рон кивает.

— Да. Как только Сами-знаете-кто ушёл, Орден, пара авроров и колдомедиков пришли и вытащили нас. По словам Невилла. Я был без сознания, очевидно. — Он подпирает подбородок ладонями. — Мне повезло, — говорит он. — Если бы эти мозги добрались до меня несколькими минутами дольше, повреждения были бы постоянными. Наверное, оказался бы в одной палате с Лонгботтомами. И знаю: для тебя это был ад, но и тебе повезло. Проклятие, которым в тебя попали, людей, видимо, сводит с ума. Если бы колдомедики и мадам Помфри не добрались до тебя… — он обрывает, явно осознавая, насколько Гермиона бледна. — Ну, ты была бы мертва. По словам мадам Помфри, это проклятие убивает медленно, пока даёт тебе… кошмары.

Гермиона сглатывает, но молчит, пока озноб бежит по позвоночнику — она понимает, как близко была к смерти. Она определённо жаждала её, будучи запертой в собственном разуме — чего угодно, лишь бы освобождения из тюрьмы ужаса, державшей её разум часами.

— Я так волновался, — шепчет Рон. — Мадам Помфри сказала, ты металась и кричала часами. Пришлось наложить заглушающие чары вокруг твоей кровати, чтобы никого не разбудить.

Гермиона молчит долго, желудок скручивается. — Так плохо? — осторожно спрашивает она, и Рон кивает с болью на лице.

— Да, — говорит он. — Я видел часть этого, когда очнулся. Я встал и подошёл к твоей кровати, которая была отгорожена. Я подумал… — он обрывается, и хотя рука Гермионы пронзена болью, она тянется и берёт его руку. Они сидят молча долго, и после того, что кажется часами, Гермиона заговаривает.

— Кто-нибудь ещё ранен? — спрашивает она, и Рон кивает.

— Да. У Невилла сломан нос, у Джинни сломана лодыжка. Луну вырубили, но она в основном в порядке. — Он делает паузу, и Гермиона хмурится. Он что-то скрывает, она чувствует. Он ломает руки и отводит глаза от её взгляда.

— Что ещё, Рон?

Он колеблется, перестаёт ломать руки, проводит ладонью по рыжим волосам, явно собираясь с духом. — Сириус мёртв.

— Что? — желудок Гермионы падает на пол, и она выдавливает однословный вопрос. Собравшись: — Как? — спрашивает она, и Рон беспомощно пожимает плечами.

— Беллатриса Лестрейндж, — говорит он. Потом закрывает глаза. — Гарри видел всё. — Гермиона прикрывает рот другой рукой, стараясь игнорировать спазм боли, отдающий по всей руке.

— Он…

— Да.

— Кто-нибудь ещё… — Она не может закончить, и Рон качает головой.

— Остальные в порядке. Кроме тех ран, конечно, но… — он умолкает, не находя слов, и Гермиона отворачивается, глядя в тёмный потолок. Она не отпускает руку Рона.

— Как он? — тихо спрашивает она, и Рон не спрашивает, о ком она.

— Гарри у Дамблдора, — говорит Рон голосом, тяжёлым от тревоги и горя. — Практически всю ночь. — Он свободной рукой проводит по лицу, закрывая глаза. — Он думает, что это его вина.

Конечно, думает, мрачно мыслит Гермиона и качает головой. — Нам нужно с ним поговорить, — хрипит она. — Как только он вернётся.

— Поговорим, — тихо уверяет Рон. — Придётся.

— Это несправедливо, — шепчет Гермиона. Слёзы жгут уголки глаз, горло сжимается. Гарри. Бедный, бедный Гарри.

— Нет, — отвечает Рон, голос дрожит. — Несправедливо.

— Что теперь будет? — спрашивает Гермиона, и они надолго замолкают, не в силах развеять облако горя и тяжести (и здоровую дозу страха), опустившееся на них. Он теперь на виду, Волан-де-Морт. Его Пожиратели сбежали из Азкабана. Война теперь публична. Общее достояние.

Она помнит издевательские выкрики Пожирателей в Министерстве. Крики «грязнокровка», лицо Долохова, когда он посылал то проклятие. Больное. Извращённое. Эйфоричное. Желудок Гермионы выворачивает. Она теперь в опасности — больше, чем когда-либо. Её взгляд встречается со взглядом Рона. Он бледен, смотрит с тревогой. Она ждёт его ответа. Когда он отвечает, он качает головой.

— Не знаю.

Даже вопроса нет, что они будут делать, когда Гарри говорит, что уходит охотиться на хоркруксы. Тихий вечер, они сидят вместе — не в креслах, а на полу перед огнём. Гермиона сидит спиной к пламени, благодарная за тепло, проникающее в кости. Похороны завтра. И хотя Гермиона знает, что им нужен сон, она также знает, что Гарри не нужно сейчас оставаться одному. Откровенно, ей тоже.

Гермиона умеет заботиться о себе. Она умела всю жизнь. Но что-то изменилось теперь, когда Дамблдора нет. Теперь, когда всё так неопределённо, теперь, когда она знает: она не вернётся сюда скоро. Может, это угрозы, которые она получала, крики и поддёвки «ты следующая, грязнокровка», которые она слышит, идя по коридорам.

Так или иначе, дела обстоят не очень.

Гермиона даёт себе подумать, понимает смысл его слов, и хотя сердце сжато страхом, голос дрожит, она размыкает губы. — Мы идём с тобой, — просто говорит Гермиона.

Гарри моргает. — Что?

— Ровно то, что она сказала, — вставляет Рон. — Ты не пройдёшь через это один, приятель.

Тихая ночь, они сидят вместе — не в креслах, а на полу перед огнём. Гермиона сидит спиной к пламени, благодарная за тепло, проникающее в кости. Похороны завтра. И хотя Гермиона знает, что им нужен сон, она также знает, что Гарри не нужно сейчас оставаться одному. Откровенно, ей тоже.

Гермиона умеет заботиться о себе. Она умела всю жизнь. Но что-то изменилось теперь, когда Дамблдора нет. Теперь, когда всё так неопределённо, теперь, когда она знает: она не вернётся сюда скоро. Может, это угрозы, которые она получала, крики и поддёвки «ты следующая, грязнокровка», которые она слышит, идя по коридорам.

По сути, дела для неё обстоят неважно.

Она наклоняется вперёд, локти на коленях, и испускает вздох, глядя на Рона, потом обратно на Гарри.

— Ты честно думаешь, что после всего, через что мы прошли вместе, мы бы просто отпустили тебя одного охотиться на куски души Волан-де-Морта? — Она качает головой.

Рон откидывается на руки: — Дождёшься от нас!

— Я просто думал… — начинает Гарри, потом вздыхает. — Это будет по-другому. Я не знаю, что делаю. Мы будем в бегах неизвестно сколько.

— Ну, это мы поняли, — пожимает плечами Рон. — Но как Гермиона сказала, мы прошли почти всё вместе.

— И мы должны идти с тобой именно потому, что это по-другому, — добавляет Гермиона. — Это… — она обрывается, и Гарри качает головой, выглядя измученным.

— Но вы правда хотите этого? — спрашивает он. — Это… будет опасно. Я не могу… не могу даже гарантировать, что вы вернётесь.

И вот в чём дело. Она хочет.

Ей нужно. Она не может сидеть сложа руки, пока мир рушится. Она в опасности. Люди вроде неё в опасности. Как она смотрит на это — у неё есть обязанность что-то с этим делать. У неё нет выбора.

— Если мы не будем сражаться, — тихо говорит Гермиона, — может, не останется ничего, куда возвращаться.

Гарри смотрит на неё, потом на Рона, у которого на губах играет печальная улыбка.

— Гермиона права, приятель, — говорит он. — Так просто от нас не избавишься.

— Этот путь мы пройдём вместе, — говорит Гарри Гарриона, тянясь к его и Рона рукам. — А если мы не дойдём до конца… — Она умолкает, оглядывая двух людей, которые ей дороже всех. — Что ж, да будет так.

Сойдя с «Хогвартс-экспресса», возможно, в последний раз, Гермиона Грейнджер бросает один взгляд на родителей и почти ломается.

Они невинны, так невинны, говорят о её уроках и школьной жизни, и Гермиона не знает, как сказать им, что теперь всё по-другому, не представляет, как защитить их ещё дальше, чем уже защитила. Она сделала всё возможное, чтобы оградить родителей от опасностей её мира, хотя не смогла скрыть всё. У неё ноет в животе предчувствие, что правду больше не спрятать.

Она смотрит, как машет мать, впитывает яркую улыбку, так похожую на её собственную. Она смотрит на отца, на слегка седеющие волосы и кривые очки — и всё равно он твёрд и спокоен, как всегда.

Гермиона уходит, и когда уйдёт — когда уйдёт, её родители больше не будут знать, кто она.

Она обнимает их сейчас, держит крепко, всё время стараясь не думать о том, что это, возможно, один из последних её объятий. Она пытается отодвинуть образы Пожирателей, выламывающих двери их крошечного дома в их крошечной деревне, насылающих проклятия и смерть на двух людей, подаривших Гермионе всю её жизнь.

Всю дорогу домой они болтают о том, что будут делать этим летом: походы в библиотеку, поездка к морю, рабочий ретрит за границей — и Гермиону тошнит. Мысль о том, что ей предстоит сделать, заставляет её хотеть блевать, кричать, плакать и спрятаться в маминых объятиях, как бывало, когда она была совсем ребёнком.

— Гермиона, — спрашивает мать, — ты в порядке? Я просто спрашивала, не хочешь ли ты пойти поужинать вне дома. — Гермиона едва связала три слова за всю дорогу, и она тяжело сглатывает, пытаясь передать свои мысли так, чтобы не напугать родителей до смерти.

— Всё хорошо, мам, — говорит она. — Я просто устала, понимаешь? Я… — она в ужасе чувствует слёзы в глазах и яростно моргает их прочь, когда мать оборачивается посмотреть на неё. — Я рада вернуться, — шепчет она. — Я скучала.

Улыбка касается материнских губ, и она тянется назад и берёт руку Гермионы. — Не плачь, дорогая, — успокаивает она. — Хотя, полагаю, счастливые слёзы чуть менее страшны. — Гермиона давится, но кивает, сжимая руку матери.

Следующие несколько недель — одни из худших в её жизни.

Когда Гермиона не пакуется и не готовится уйти, она отчаянно делает всё, чтобы найти другой способ уберечь родителей. Защитные заклятия и сложные чары приходят на ум, и они могут сработать, но совокупная мощь Пожирателей и (вероятно) Министерства магии легко их пересилит. Она даже рассматривает Доверительного хранителя с Фиделиусом, но сразу отбрасывает. Родители не могут засидеться тут неизвестно сколько. Им рано или поздно придётся выйти — по той или иной причине, и когда они выйдут… Пожиратели наверняка будут ждать.

Она ломает голову, думает о чём угодно, что могла бы сделать для их безопасности, но единственный по-настоящему надёжный вариант остаётся.

Придётся это сделать. Придётся похоронить воспоминания родителей о ней. Обо всей их жизни до этого момента. Она отправит их прочь, думает она, сидя за столом, тревожно прикусывая нижнюю губу. Она вывезет их из страны. Заставит поверить, что они другие люди. Она устроит так, что в их будущем не будет войны, не будет страха.

Не будет дочери с мишенью на спине.

Так что она проводит каждое бодрствующее мгновение с родителями, смакуя каждый разговор, каждую трапезу, каждый выход. Она каждые две недели ходит с матерью в библиотеку, как всегда, — всё время оглядываясь через плечо, вздрагивая от каждого звука, пальцы плотно сжаты вокруг палочки.

Гермиона хотела бы остановить время, хотела бы не уходить. Иногда предательски хочет, чтобы она вообще не была частью волшебного мира.

Но она его часть. Она семнадцатилетняя девушка посреди войны, и она обязана уберечь родителей, любой ценой.

День, который она назначила для заклинания и отъезда к Рону, — это день перед семейным отпуском у моря. Гермиона всё устроила: заказала перелёты в Австралию и уже приостановила их практику. Она зашла так далеко, что даже приготовила им новые документы. Там написано: «Уэнделл и Моника Уилкинс», и Гермиона не может смотреть на них дольше нескольких мгновений, прежде чем глаза наполняются слезами и её тошнит. Это так неправильно, этот последний акт. Она знает — знает, что это такое попрание доверия родителей, и однажды, думает она, собирая последние вещи, ей придётся с этим встретиться. Но главный приоритет, всё, что имеет значение сейчас, — вывезти родителей из страны. Доставить их в безопасность.

Она сделает то, что должна.

Она бросает последний взгляд на спальню своего детства — первое место, где она сотворила магию. Она всё ещё помнит ощущение маминых рук, когда сжимала книгу с феей в ладонях. Слёзы жгут глаза, и она яростно вытирает их, заталкивая сумочку со всеми пожитками во внутренний карман куртки.

Она смотрит на них, когда спускается вниз. Смотрит на своих прекрасных, чудесных, бесстрашных родителей, смеющихся на кухне, одновременно моющих посуду и стряпающих на весь дух, шутящих о своих пациентах, новостях и обо всём нормальном. Без её бремени им безопаснее, она знает. Но мысль о том, что она сейчас сделает, всё равно разбивает её сердце на миллион осколков.

Как может она так просто разорвать их воспоминания? Как может просто стереть своё присутствие из их мира? Это тошнотворно. Это просто ужасно, и Гермиона гадает, простят ли её родители когда-нибудь, если она переживёт эту войну. Одна мысль об их реакции почти заставляет её передумать, но образы Пожирателей, зелёного света и черепа в небе пересиливают остатки сожалений.

— Мам, — колеблется Гермиона, не в силах удержать слово. — Пап? — родители оборачиваются увидеть её в дверях, оба всё ещё улыбаются.

— Что, любовь? — тепло спрашивает отец, вытирая тарелку. Это та самая самовытирающаяся, которую Гермиона подарила ему на день рождения много лет назад. Вышила в своих попытках научиться вязать — тогда, когда несправедливость обращения с домовиками была её главной заботой. Отец был так ею доволен. Горло Гермионы сжимается, брови отца сдвигаются в замешательстве. — Всё в порядке? Ты какая-то бледная.

Её начинает трясти. Не могу. Не могу этого сделать. Не мо…

Должна.

— Да, — лжёт Гермиона. — Всё хорошо. Я просто… — она умолкает, и вот она уже в их объятиях, и не может найти слов, чтобы сказать им, не может придумать ничего, что сделало бы это лучше хоть для кого-то из них.

Я люблю вас, отчаянно думает она. Я так вас обоих люблю. Спасибо за всё, простите.

Она повторяет слова снова и снова в голове, всё время едва сдерживая слёзы, потому что вот оно. Это момент прощания. Родители качают её в объятиях, успокаивая дрожь, и она пытается запомнить ощущение, тепло их объятий. Она действительно может никогда больше не увидеть их, и это осознание бьёт её, как тысяча ударов. Надо спешить. Сделать сейчас, пока не пропала решимость.

Так что Гермиона Грейнджер отступает и направляет палочку на родителей.

Тревога в материнских глазах меняется едва заметно. — Дорогая? — спрашивает она своим мягким, мелодичным голосом, подёрнутым печалью и растерянностью.

— Простите, — выдавливает Гермиона с сухим рыданием, и свет наполняет комнату.

Гермиона Грейнджер — ужасная, ужасная дочь.

Это она знает. В этом она уверена.

Быть ведьмой родителям давалось непросто. Они любили её, поддерживали, делали всё, чтобы она была счастлива. Но стоило Гермионе шагнуть в волшебный мир, кусочек её остался там, и всё уже никогда не было по-прежнему. Не помогало и то, что Гермиона имела привычку попадать в довольно опасные ситуации, от которых у родителей случались сердечные приступы, что вело к ссоре за ссорой о её пренебрежении собственной безопасностью.

Но это — непростительно, думает она.

Этот последний акт, изменение воспоминаний родителей — забыть её, забыть самих себя… ну. Гермиона удивится, если они вообще захотят с ней снова говорить. Она гадает, сможет ли она даже снова их найти. Она старается не думать о выражении лица матери, страхе, смешанном с неохотным принятием. Гермиона уверена: этот взгляд будет преследовать её до конца жизни.

Она аппарирует прямо за границы защиты Норы и находит Рона там, где он сказал, что будет. Его тревожное лицо расцветает облегчением при виде её, но почти сразу возвращается к беспокойству.

— Гермиона, — начинает он, — что… — Но он не успевает закончить, потому что Гермиона бросается ему в объятия и наконец позволяет слезам упасть.

Бледное лавандовое платье ощущается чем-то из её романов, которые она читает.

Рукава короткие, едва прикрывают плечи, и оно струится до самого пола. Она скорее в ужасе, что споткнётся и шлёпнется лицом из-за него. Но Флёр настояла, чтобы она его надела, и из-за изрядной доли вины за то, как Гермиона обращалась с ней в прошлом, она уступила.

Она стоит перед зеркалом, сердце колотится в груди, делая последнюю проверку сумки, чтобы убедиться, что всё на месте. Стук в дверь сопровождается голосом Рона.

— Эй, готова?

— Почти, — окликает Гермиона, приглаживая волосы в замысловатую косу на плече.

— Поторопись лучше, — говорит он, — у нас около получаса. — Голос затихает по мере его ухода, и Гермиона закатывает глаза, крича вслед:

— Я знаю, во сколько начинается свадьба!

Завязывая волосы маленьким флёром, Гермиона бросает на себя последний взгляд, убеждаясь, что всё на месте, и спешит за дверь и вниз по лестнице. Она не успевает далеко уйти, как врезается в старуху с очень вычурной шляпой и кислым выражением лица.

— Ты кто такая? — бросает та. — Я знаю каждого в этом доме, и тебя среди них нет. Разве что ты со стороны невесты и в генетическом плане не удалась. — Брови Гермионы взлетают на лоб, и вспышка возмущения поднимается внутри.

— Я Гермиона Грейнджер, — ровно говорит она. — Я дружу с Роном и… — Но старуха перебивает.

— О боже, это та самая магглорождённая? — Она дарит ей взгляд лёгкого отвращения и говорит: — Осанка плохая. Лодыжки слишком худые. — Гермиона несколько раз моргает, регистрируя два факта. Один: это, должно быть, грозная тётя Мюриэль, о которой Рон столько рассказывал. Два: она не из тех, кто проклинает старух, как бы груба та ни была.

— Э-э… простите? — неловко говорит она, лицо горит от досады и лёгкого унижения.

— Я как раз поднимаюсь наверх, отдать невесте мою тиару, — величается та. — Надо наставить её, как лучше её носить.

— Я… ладно, — бормочет Гермиона, внезапно чувствуя острый укол симпатии к Флёр. — Мне лучше спуститься, меня ждут, так что…

— Ты в свадебной вечеринке?! — требует Мюриэль, и Гермиона удерживается от вздрагивания, отвечая.

— Нет, — говорит она. — Я просто гостья, но…

— Ну, — Мюриэль не даёт ей продолжить, — конечно, им же нужен этот самый…

— Простите, — перебивает Гермиона, безмерно благодарная, что палочка спрятана в складках платья, потому что сотня проклятий пришла на ум. Она проскальзивает мимо старухи так быстро, как может, не слушая возмущённое бульканье, следующее за ней вниз по лестнице.

— Она правда тебе это сказала? — спрашивает позже Рон, и Гермиона морщится. Они стоят у края свадебного шатра, наблюдая за гостями. Наблюдение за людьми, называл это её отец. Укол потери эхом проходит сквозь неё при мысли об её добром, любящем отце, и она отталкивает образ.

— Ещё бы, — бурчит Гермиона, пальцы теребят кончик косы. — Всё ещё не могу поверить, что из всех людей она — часть вашей семьи.

— Поверь мне, — заверяет Рон, — я тоже. Фред и Джордж до сих пор уверены, что она просто появилась однажды и решила стать родственницей. — Гермиона хихикает и смотрит на него.

— Полагаю, у каждой семьи должен быть странный родственник, — предлагает она, и Рон ухмыляется.

— Вот-вот, — говорит он. — По крайней мере, не приходится видеть её слишком часто. — Снова наступает молчание, и они продолжают наблюдать за свадьбой. Гермиона улыбается, глядя, как Билл и Флёр скользят по площадке, оба выглядя в достаточной мере влюблёнными. — Слушай, — внезапно говорит Рон, — я схожу за напитками и вернусь к столу. — Предложение довольно внезапное, но Гермиона соглашается, и вот она уже снова с Гарри.

Едва она садится, она осознаёт, насколько на самом деле болят ноги.

— Рон пошёл за ещё сливочным пивом, — говорит она, стягивая туфельку и потирая подошву. — Я… — она замечает выражение его лица, и тревога мгновенно наполняет её до краёв, — Гарри, ты в порядке? Что… —

Но её перебивают, потому что серебряный патронус только что опустился на танцплощадку, и из него доносятся слова, от которых у неё стынет кровь.

Министерство пало. Скримджер мёртв. Они идут.

Она переходит в кризисный режим почти мгновенно: обувь обратно на ногу, вскакивает со стула, вытягивая палочку из складок платья.

Гарри тоже стоит, смертельно бледный, осматривая зал, и они обмениваются единым взглядом, прежде чем броситься в паникующую толпу. Вспышки света и капюшонные фигуры появляются вокруг.

— Рон! — имя вырывается из её горла сдавленным криком. — Рон, где ты?! — Его нигде не видно, и паника грозит захлестнуть её. Она продолжает звать его, полурыдая, ужас сжимая сердце.

Он должен быть цел он должен быть цел он должен…

И вот он здесь, и Гермиона закручивает их во тьму.

— Мне всегда нравился этот кусочек магии, — говорит Рон, и Гермиона мгновенно каменеет. После стольких долгих недель без него это всё ещё лёгкий шок — слышать его рядом. Здесь.

Он здесь, напоминает она себе. Стоит радоваться. Она и рада, несмотря на попытки убедить себя в обратном. Но всё ещё есть та злость. Та обида, что скопилась внутри с тех пор, как он ушёл все те недели назад.

— Что? — наконец спрашивает она тоном отрезающим, отказываясь смотреть на него.

— Синий огонь. Тот, в банке, — продолжает Рон. Гермиона косится вниз на колокольчиковое пламя перед ней на полу. — Мой любимый, вообще-то.

Брови Гермионы сдвигаются в недоумение, на мгновение забыв быть холодной, и она смотрит на него, закрывая книгу.

— Почему? — спрашивает она, и что-то вроде ностальгии мелькает по лицу Рона.

— Потому что это тот же трюк, которым ты подожгла Снегга на первом курсе, — говорит он с ухмылкой, приваливаясь к маленькому дивану.

— Ты всё ещё это помнишь? — слегка ошеломлённо спрашивает Гермиона, и Рон кивает, маленькая улыбка трогает уголки его губ.

— Конечно, помню, — мягко говорит он. — Как я мог забыть? Это был один из первых разов, когда я понял, какая ты потрясающая.

Щёки Гермионы слегка вспыхивают от неожиданного комплимента, и она ёрзает под взглядом Рона. — Это было безрассудно, — признаёт она. — Но эффективно. Даже несмотря на то, что цель была неверной.

— Можно поспорить об обратном, учитывая, что он Пожиратель смерти и всё такое, — Рон пожимает плечами, и Гермиона морщится.

— Пожалуй, справедливо.

Неловкое молчание опускается на них, нарушаемое только потрескиванием магического огня в банке. Гермиона теребит подол рукава, не зная, что сказать дальше. Рон, видимо, чувствует то же, потому что тоже не говорит ни слова, довольствуясь разглядыванием пламени в стеклянной банке перед ними.

— Знаю, ты на меня злишься… — наконец говорит Рон.

— Это ещё мягко сказано, — почти непроизвольно перебивает Гермиона и краем глаза видит, как Рон морщится.

— …но я правда пытался вернуться. Как только ушёл. — Рон прочищает горло, взгляд всё ещё прикован к пляшущему синему пламени. — Знаю, это ничего не извиняет. Но всё… всё было сложно.

Гермиона чувствует, как волна досады поднимается внутри. Она хочет сорваться, кричать на него за то, что ушёл без слова, бросил их, когда он был нужнее всего. Но она сдерживается, челюсть сжата, пока она борется с эмоциями.

— Сложно? — повторяет она, голос острый от недоверия. — Рон, ты исчез на недели. Недели! Ты хоть представляешь, каково это было для нас? — Он не мог. Никак не мог знать, каково было без него, как уязвимы и злы были они с Гарри наедине. — Мы на войне. Настоящей войне, а ты просто… — Она в ужасе слышит, как голос ломается, и тяжело сглатывает, не в силах продолжить. Рон ждёт, и наконец Гермиона находит голос. — Мы должны были пройти это вместе, — говорит она едва слышно. — Ты сказал мне, что мы пройдём это вместе.

И вот, собственно, всё, полагает она. Он обещал. Сказал, что не уйдёт — и ушёл.

Но он вернулся, — твердит нудный голосок в глубине головы. Он теперь здесь.

— Знаю, — наконец низко отвечает Рон. — Знаю. — Ещё пауза. — Думаешь, ты сможешь меня простить?

Она хочет. Больше всего на свете она хочет, но не может выдавить это из себя. Просто не может. Слишком свежо, слишком тяжело — порой даже смотреть на него. — Не знаю, — говорит она. — Я просто… не знаю.

И молчание снова опускается на них.

— Кроме грязнокровки.

Грязнокровка.

Если бы Гермиона не была до смерти напугана, она бы посмеялась над очередным жалким употреблением оскорбления, слышанного ею раз тысячу. Но это иначе, из уст Беллатрисы Лестрейндж. Она смотрит на Гермиону с пылающей яростью, направляя палочку в её сторону. Это звучит как угроза. Как смертный приговор. Гермиона заставляет себя быть спокойной, встретить монстра перед собой без страха.

Её путы вскоре разрезают, и она морщится, когда Беллатриса хватает горсть её волос и тащит в центр зала, прямо под массивную люстру. Беллатриса игнорирует мольбы Рона взять его вместо неё. Гермиона смотрит на него сейчас и жалеет, что не поговорила с ним, жалеет, что не сказала, что простила его давно, жалеет, что не может рассказать ему всё. Но не может, и она не уверена, что уже сможет.

Гермиона и Беллатриса долго смотрят друг на друга. Гермиона пытается унять дрожь. Она не смеет бежать. Куда? Беллатриса, кажется, читает её мысли, и жуткая улыбка касается её губ.

— Да, — шепчет она. — Ты поймана, дорогая, и надёжно. — Она направляет палочку прямо в сердце Гермионы, и та чувствует, как заклятие накапливается, чувствует ярость и ненависть, переполняющие женщину перед ней. — А теперь у меня есть к тебе вопрос. — Гермиона знает, что будет. Сердце бьётся неровно, будто готово взорваться из груди, и усилие — сохранить лицо свободным от ужаса, который она чувствует. Она глотает его, пока Беллатриса продолжает, задавая вопрос: — Откуда у вас меч?

Гермиона делает вдох перед ответом. — Мы его нашли. Мы были в лесу, и…

— Лгунья.

Гермиона не успевает приготовиться. Струя красного света вырывается из конца палочки Беллатрисы, и боль прокатывается по телу. Она не может сдержать крик, разрывающий губы. Это не похоже ни на что, что она чувствовала прежде. Она будто горит, волна за волной чистой агонии накатывают, ломают её. После того, что ощущается вечностью, проклятие снимают, и Гермиона оказывается на четвереньках, захлёбываясь собственным дыханием. Она слышит, как Беллатриса делает несколько шагов вперёд, и знает: женщина смотрит на неё сверху вниз.

— Где вы нашли меч? — снова спрашивает она, на этот раз громче, и Гермиона трясёт головой, заставляя себя поднять взгляд на Беллатрису, встретить её тёмные глаза.

— Я… — но Гермиона не заканчивает, потому что новая вспышка красного света бьёт её, и она снова кричит, агония разрывает её. Как будто мышцы разрезают, как будто её рвут изнутри. Когда она снова приходит в себя, она лежит на боку, а Лестрейндж стоит на коленях рядом, занося серебряный нож, крепко держа руку Гермионы. — Мы нашли его… — выдавливает Гермиона, не в силах остановить рыдания, теперь сотрясающие тело. — Мы нашли его… — и хотя она говорила себе, что не будет умолять, не будет просить пощады, она не может сдержать мучительную мольбу, вырывающуюся, когда нож Беллатрисы разрезает её кожу. Он, должно быть, магический, потому что хотя Гермиону раньше не резали ножом, рука ощущается охваченной огнём, расходящимся от мест, где лезвие рвёт кожу.

Ей кажется, она слышит чей-то голос сквозь эту пелену пытки и боли. Это Рон, понимает она. Похоже, во всяком случае, но она не уверена. Она цепляется за это. Фокусируется на тех испуганных криках, эхом отдающих где-то в этом поместье.

— Ты лжёшь, грязная грязнокровка, и я это знаю! — верещит Беллатриса, возвращая Гермиону в настоящее. — Ты была внутри моего хранилища в Гринготтсе! — Гермиона резко вдыхает, мотая головой, борясь за сознание с болью. — Говори правду, — рычит Беллатриса, потом кричит ей в ухо: — Говори правду!

Гермиона снова не успевает ответить, и серебряный нож вонзается в её руку снова. Она кричит, корчась на полу, но хватка Беллатрисы слишком крепка, и Гермионе не удаётся вырвать руку.

— Что ещё вы взяли? Что ещё у вас есть? — орёт Беллатриса, и Гермиона ловит ртом воздух, захлёбываясь им, пытаясь игнорировать обжигающую боль от свежих порезов, украшающих руку. — Говори правду, или клянусь, я насажу тебя на этот нож!

— Мы не были в вашем хранилище, — рыдает Гермиона. — Клянусь… мы не… — Нож находит цель снова, и ещё один сломанный звук вырывается из горла Гермионы. Кажется бесконечностью, как долго нож режет её кожу. Вся рука теперь будто в огне, и она ничего не может сделать, чтобы это остановить. Она совершенно, по-настоящему беспомощна.

Затем, к милости, Беллатриса отпускает руку Гермионы. Та сворачивается, глядя на неё, едва разбирая несколько знаков. Это складывается во что-то, что она не может разглядеть, и Беллатриса хватает её за волосы, вздёргивая на колени.

— Что ещё вы взяли?! — кричит Беллатриса как безумная. — Что ещё? Отвечай! — Гермиона ловит воздух, прижимая саднящую, кровоточащую руку, и, не успев ответить, слышит новый вопль Беллатрисы: — Круцио!

Боль. Всё, что она фиксирует, — боль. Боль, заставляющая желать собственной смерти. Это слишком. Слишком. Она уже даже не слышит собственных криков. Всё, что она знает, — этот момент, этот ужас и невыносимая боль, заливающие всё тело, и Гермиона пытается зацепиться за что-то, за лоскут себя, не являющийся чистой агонией…

Она снова сворачивается, когда приходит в себя, а Беллатриса возвышается над ней. — Как вы попали в моё хранилище?! — кричит она. — Вам помог тот грязный гоблин из подвала?!

На этот раз Гермиона закрывает глаза, отвечая наполовину пропавшим, полностью сломанным голосом: — Мы встретили его только сегодня ночью! Мы никогда не были внутри вашего хранилища… он… это не настоящий меч. Это копия. — Она обрывается, когда Беллатриса опускается на колени рядом, презрительно кривясь. — Просто копия, — повторяет она и издаёт новый крик боли, когда Беллатриса полосёт ножом по её щеке.

— Копия! — верещит та в ярости, и лицо Гермионы жжёт, слёзы падают на порез. — О, правдоподобно!

Смутно Гермиона регистрирует, как Люциус Малфой говорит о гоблине, и она отворачивает голову в сторону. Когда она снова поднимает взгляд на Беллатрису, та улыбается жутко. Гермиона опускает взгляд с маленьким беспомощным звуком, и Беллатриса смеётся.

— Трусиха, — говорит она тоном притворного сочувствия, и на мгновение ярость, какой Гермиона никогда не чувствовала, перевешивает всё остальное в её разуме. Она заставляет себя подняться на колени и встречает взгляд Беллатрисы. Пожирательница приподнимает бровь в лёгком удивлении. — Есть что добавить? — спрашивает она низким, смертоносным голосом, и Гермиона сглатывает.

— Нет.

Она знает свою ошибку — знает по ярости, заливающей лицо мучительницы, и закрывает глаза, когда Беллатриса проклинает её снова.

Боль накрывает снова, заставляя перегнуться пополам.

Она не сломается, она не сломается, она не…

Гермиона за пределами чувств, за пределами сознания, ясности. Смутно, где-то на дне сознания, она думает: может, и её проклянут в безумие. Может, надо было поехать с родителями. Может, вообще не стоило связываться с волшебным миром. Её не должно здесь быть — на полу, под пытками за сам факт наличия маггловских родителей. Не должно… быть…

Она уже не слышит, как Беллатриса произносит заклятия, и ей больше не дают возможности говорить.

Она просто кричит.

Костерост, как выясняется, на вкус ужасен. Гермиона мысленно отмечает извиниться перед Гарри за то, что ругала его на втором курсе, когда тот не хотел пить мерзкое зелье после того, как Локхарт исчез кости его руки.

В отличие от Локхарта, Флёр, очевидно, очень умелая ведьма в исцелении, используя зелья и заклятия, которые Гермиона редко слышала. Хотя вполне возможно, что причина, по которой она их не узнаёт, в том, что она в полубреду и головокружении от боли.

Всё болит. Она всё ещё чувствует остатки Круциатусов, которым подверглась от рук Беллатрисы Лестрейндж, и рука как в огне. Её трясёт, лютый холод, шатает. Она боится, что никогда не будет прежней.

Тем не менее Флёр успокаивает её, поддерживая непрерывный поток одностороннего разговора, работая над возвращением Гермионы с грани. — Ты будешь в порядке, — умиротворяет она, и в её голосе столько нежности, что это почти доводит Гермиону до слёз снова. Она не говорит ни слова, пока Флёр работает, и часть её никогда больше не хочет говорить — не думает, что сможет.

В конце концов её оставляют одну, и она безуспешно пытается заглушить воспоминания последних часов. Каждый раз, закрывая глаза, она видит смеющееся лицо Беллатрисы Лестрейндж, насылающей очередное проклятие, наслаждающейся криками Гермионы, вырезающей слово «грязнокровка» в её коже серебряным ножом. Гермиона хочет кричать сейчас — не от боли, хотя её, конечно, немало, — от злости, беспомощности и downright страха.

Ты в безопасности, — думает она, напоминая себе снова и снова. Ты в безопасности. Логически она это знает, но всё ещё вполуха ждёт, что мучительница ворвётся в комнату, палочка и нож наготове. Её знобит, и она кутается в одеяла. В итоге она тупо смотрит перед собой на противоположную стену, разбирая узоры в фактурной кремовой краске.

Как долго, — думает она, пытаясь заглушить остаточные звуки смеха Беллатрисы. Как долго ей придётся прятаться? Как долго ей придётся бороться за жизнь? За своё право существовать в мире, который она так любила?

Она просто. Так. Устала.

— Эй. — Взгляд Гермионы метается в сторону голоса, и она находит Рона в дверях. Тревога исписана по всему его лицу, и он — воплощение изнеможения. Гермиона не отвечает. Она просто смотрит на него, впитывая факт, что он всё ещё здесь, живой.

Не под пытками.

Она, кажется, помнит: он предлагал занять её место, теперь, когда она вспоминает. События до пыток туманны, и она не совсем знает, что из последних часов было реальным, но это… это, думает она, правда.

Возьмите меня, — говорил он. — Меня, вместо неё!

Это ничего не изменило.

Он подходит к ней теперь, руки мягко покачиваясь по бокам, и Гермиона смотрит, как он приближается, придвигая стул и садясь у её кровати.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спрашивает он, и Гермиона просто пожимает плечами и медленно качает головой.

— Я, эм… пришёл рассказать, что происходит. — Он медленно вдыхает, и Гермиона просто смотрит на него. Он устал, думает она. Так устал. Без слов она протягивает к нему руку, и Рон берёт её, мягко сжимая. — Добби не выжил, — тихо говорит он, и Гермиона резко втягивает воздух, горе накрывая её. Правда, она едва знала эльфа, но её спасли благодаря ему. Она добралась сюда благодаря нему. Слёзы падают из глаз, и она яростно вытирает их. Рон даёт ей поплакать, терпеливо ожидая её знака продолжать, и через какое-то время она кивает. — Мама с папой знают, что мы здесь, — говорит он. — Они в безопасности, у тёти Мюриэль. Мне даже почти жаль старуху: она застрянет с Фредом и Джорджем на обозримое будущее.

Маленькая улыбка появляется на губах Гермионы при этом, и она испускает маленький вздох облегчения. Его семья всё ещё в безопасности. — Гарри нужно поговорить с Грипхуком, — продолжает Рон. — Потом с Олливандером. После… Добби… — голос ломается, и скорбь снова опускается на них. — Похорон, — заканчивает он, и Гермиона сжимает его руку. Они молчат какое-то время, слушая волны, разбивающиеся о скалы снаружи. Гермиона смотрит в окно, и она уверена, что смогла бы восхищаться видом, если бы не тот факт, что её только что пытали, по ощущениям, часами.

— Это был ты, знаешь. — Слова из её рта удивляют её саму, и взгляд Рона метается к ней, лицо расправляется облегчением.

— Что? — спрашивает он, и Гермиона тяжело сглатывает, не отводя от него глаз.

— Я всё время слышала, как ты зовёшь меня, — хрипит она, голос едва громче шёпота. — Когда Лестрейндж… — она обрывается, дрожа от новой ударной волны боли. Приходится глубоко вдохнуть, прежде чем продолжить, и, продолжая, она закрывает глаза. — Когда она пытала меня, я слышала, как ты кричишь моё имя. Это… это удержало меня… в здравом уме, полагаю. — Ну, пока не отключилась, но сейчас это не важно.

— Гермиона… — голос Рона звучит разбитым, и когда Гермиона снова открывает глаза, она видит измученный взгляд в голубых глазах друга.

— Я серьёзно, — шепчет она. — Это был ты. Это дало мне, за что держаться, когда я чувствовала, что ломаюсь. — Слёзы теперь на обоих лицах, и хватка Рона на её руке как железо. Она держит его так же крепко, не желая отпускать его — этот якорь её реальности.

— Прости, — наконец говорит он едва слышно. — За то, что… не был там.

Гермиона хмурится в замешательстве. — Ты ничего не мог сделать, Рон. — Это правда, думала она. Он был бессилен спасти её из лап Лестрейндж, и, откровенно, она не могла его винить. — Их было столько, и…

— Я не о том, — шепчет он, и Гермиона замолкает, обдумывая его слова. Потом её желудок падает, когда смысл доходит.

— О, — выдавливает она. — Я… о.

— Мне никогда не следовало уходить, — горько говорит Рон. — Ни от тебя, ни от него. Это было неправильно. Так неправильно. — Он закрывает глаза и испускает долгий, полный сожаления вздох. — Не знаю, сможешь ли ты меня простить, ’Майон, — продолжает он, — но мне так жаль.

— Я знаю, — хрипит Гермиона, и Рон снова поднимает на неё взгляд, тот измученный взгляд в его глазах всё так же леденящий. — Ты… ты был не собой.

— Это не делает это лучше, — возражает он. — Я должен был быть сильнее. Я должен был…

— Пожалуйста, не ходи по этой дороге, — умоляет Гермиона. — Ты вернулся. Это главное. Мне не следовало говорить те слова тебе, когда ты вернулся. — Рон замолкает. Всё это время он держал её руку в своей, и Гермиона не спешит отпускать. — Поверь мне, когда я говорю, что мне жаль. — Она открывает глаза и впивается в него свирепым взглядом. — Я не позволю тебе дальше грызть себя за это. — Рон изучает её какое-то время, и Гермиона продолжает. — Кажется, я простила тебя давно, — наконец добавляет она. — Мне… мне просто понадобилось время это понять.

Они сидят молча так, будто часы, и Рон наконец находит голос. — Ты знаешь, как я тебя люблю, правда? — шепчет он.

Горло Гермионы сжимается, и она кивает.

— Знаю, — так же тихо отвечает она. — Знаю.

Идея настолько омерзительна, что она почти отвергает её.

Она всё ещё слышит безумный смешок Беллатрисы Лестрейндж, обрушивающей проклятие за проклятием. Мысль носить её кожу, принять облик своей мучительницы заставляет её хотеть выползти из собственной.

Но это единственный план, который у них есть, и она соглашается.

— И ты будешь использовать её собственную палочку, — ободряюще говорит Гарри, — так что, думаю, ты будешь довольно убедительна. — Она берёт ореховую палочку, держа её осторожно, подавляя дрожь.

— Я ненавижу эту штуку, — говорит она непривычно низким голосом. — Я правда её ненавижу. — Она сглатывает, глядя на тёмную вещь в руках, взмахивает ею. Это неправильно. Всё это неправильно, то, как она ощущается. Желудок выворачивает. Это палочка, которая её пытала. — Это палочка, которая пытала родителей Невилла, — говорит она вместо этого. — Это палочка, которая убила Сириуса.

И ей придётся её использовать.

Гарри, очевидно, эта идея не нравится, потому что он выглядит как человек, всерьёз рассматривающий, не выбросить ли палочку в окно. Гермиона, будь честна с собой, хочет того же. Отвращение поднимается внутри, и она роняет палочку обратно на стол.

— Значит, мы готовы к завтра? — наконец спрашивает Рон. — Всё улажено?

— Думаю, мы готовы настолько, насколько возможно, — говорит Гермиона, прочищая горло. Гарри наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени.

— Думаю, нам просто придётся действовать, — говорит он решительно. — Я хочу, чтобы всё это закончилось.

— Вот-вот, — вздыхает Рон, откидываясь на спинку. — После этого остаётся ещё только один. — Они расходятся спать несколько минут спустя, по совету Флёр, и хотя Гермиона знает, что сон нужен ей сегодня как никогда, он не идёт.

Она лежит без сна, ворочаясь часами. Минуты тикают медленно, каждая приближая Гермиону к страшному моменту, когда ей придётся влезть в шкуру своей мучительницы. Она не может вытряхнуть образы из головы — искривлённую ухмылку на лице Беллатрисы, жестокость в её глазах, когда она упивалась болью Гермионы — и бесчисленных других.

Её знобит, хотя в комнате тепло, и она садится на краю кровати. Опускает голову в руки. Ужас переполняет её. Гложет. Выгрызает себе место в её разуме, вытесняя каждое уверенное и спокойное чувство внутри.

Её начинает трясти, и вскоре падают слёзы.

Часами, как кажется, она сидит одна в темноте, слёзы безжалостно льющиеся из глаз, и она пытается приглушить звуки, чтобы не разбудить друзей.

Она просто так устала.

Мягко скрипит дверь, и вес другого человека опускается на кровать рядом, рука оборачивается вокруг плеч Гермионы. Ей не нужно смотреть, чтобы знать, кто это.

— Не думаю, что смогу это сделать, Рон, — говорит Гермиона. — Не думаю, что смогу быть ею. Не после… после всего.

— Знаю, — успокаивает Рон, его собственный голос дрожит. — Это… много просить. Не могу представить… — голос ломается, и он сглатывает.

Гермиона прижимается к его объятию, благодарная за его присутствие во тьме. — Я просто не выношу мысли о том, чтобы стать ею, — признаётся она едва слышно. — После всего, что она сделала… с родителями Невилла. С Сириусом. — Она сглатывает. — Со мной.

Хватка Рона крепнет на её плечах.

— Я чувствую себя сломанной, Рон, — говорит она сдавленным голосом. — Чувствую, будто часть меня забрали. Я хочу двигаться дальше, но не могу. Прошёл почти месяц, а я всё ещё не в порядке. — Она снова обрывается, голос ломается от эмоций.

Рон отвечает не сразу, держа её между её судорожными рыданиями, и когда заговаривает, голос мягкий и твёрдый одновременно.

— Гермиона, — говорит он. — Ты один из самых сильных людей, которых я знаю. Ты всё ещё здесь. Ты не сдалась. Ты всё ещё сражаешься, всё ещё сопротивляешься, несмотря ни на что. — Он делает вдох и продолжает. — Исцеление от такого… оно не случится за одну ночь. Это займёт время. Ненормально чувствовать себя сломанной прямо сейчас. Ненормально чувствовать себя потерянной. Однажды… однажды ты не будешь.

Она хочет верить. Мерлин, она никогда не хотела ничего верить сильнее. Она цепляется за его слова, как за спасательный круг, как за проблеск света в тёмном-тёмном месте её разума. Припадок горя Гермионы наконец утихает, сменяясь глубочайшим изнеможением, которое, кажется, сочится в кости.

— Останешься со мной? — наконец спрашивает она. — Хотя бы пока не усну?

— Да, — говорит Рон. — Конечно, да.

Она ложится, сворачиваясь в клубок на кровати, и Рон укрывает её одеялом, прежде чем сесть рядом. Она всё ещё слегка дрожит, и Рон кладёт руку на её, пытаясь успокоить. Наконец дрожь прекращается, она наконец чувствует какое-то тепло в комнате и, к милости судьбы, рука Рона в её руке, засыпает.

Мысль приходит к ней в ту самую секунду, как Гарри выходит за дверь с Луной, поднимаясь в башню Когтевран.

— Как мы, собственно, собираемся её уничтожить? — резко спрашивает Гермиона, разворачиваясь к Рону. Он моргает несколько раз, прежде чем ответить.

— Что?

Гермиона оглядывается на других студентов, которые внезапно кажутся очень воодушевлёнными, и наклоняется к нему ближе.

— Как мы уничтожим хоркрукс? — шипит она шёпотом. — У нас больше нет меча. Даже если мы найдём диадему, у нас всё ещё нет способа её уничтожить. И нам ещё нужно разобраться с чашей!

Рон глубоко хмурится. — Верно. Ладно. Значит… — он обрывается, и взгляд взлетает навстречу её. — Это был не меч!

— Что?

— Не меч убивал эти проклятые штуки, — говорит он, нетерпеливо вышагивая. — Это был яд! Яд василиска! — понимание бьёт Гермиону по голове, как дубина, и она резко вдыхает. Рон сияет ей, явно довольный, что она уловила. — Пойдём, — он берёт её за руку. — Нам нужно в…

— Куда вы идёте? — голос принадлежит Джинни, которая стоит, уперев руки в бока, выглядя разъярённой. Сердце Гермионы падает, когда они с Роном поворачиваются к ней. Она слышала? Должно быть, иначе не смотрела бы так, будто стоит закопать их живьём.

— Мы… — начинает Рон, и Гермиона сжимает его руку.

— Нам нужно кое-что сделать, — говорит Гермиона, стараясь звучать успокаивающе, но Джинни прищуривается.

— Гарри велел вам остаться здесь. Он будет…

— Скажи ему, что мы пошли в ванную, — вставляет Рон, и Джинни моргает.

— Что? — переспрашивает она, и Гермиона сдерживает желание шлёпнуть себя по лбу от изнеможения.

— Он поймёт, что это значит, — отмахивается Рон. — Пожалуйста, Джин. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. — Он глядит на Гермиону. — Нам.

Джинни смотрит на них двоих, всё ещё злая, но секунды спустя она стискивает брата в крепких объятиях. — Хотя бы позволь нам наложить на вас дезиллюминацию, — бормочет она ему в плечо, и Рон отстраняется посмотреть на младшую сестру.

— Это хорошая идея, — соглашается он, и секунды спустя оба почти невидимы.

— Удачи, — тревожно говорит Невилл. Гермиона кивает, потом вспоминает, что движение потеряно на нём — он не видит ни одного из них.

— Мы вернёмся раньше, чем заметите, — говорит Рон.

Бежать по коридорам не выйдет. Рон начал — но они тут же наткнулись на миссис Норрис, и пришлось замедлить шаги, чтобы не привлекать внимания.

— Кэрроуи беспощадны, — говорил им Невилл, и Джинни кивала, бледная. — Смотрите в оба.

Гермиону передёргивает от всплывшего воспоминания о Кэрроу. Она видела их лишь раз, в газете в первые недели их охоты за хоркруксами. Они мало знали о новых профессорах, кроме того, что это Пожиратели смерти, находившиеся на башне в день гибели Дамблдора.

Нет, попадаться к ним ей не хочется. Их ждал бы мир боли. Возможно, не такой плохой, как то, что устроила ей Беллатриса Лестрейндж, но Пожиратель есть Пожиратель. Гермиона вздрагивает от каждого звука, пока они с Роном движутся так быстро и тихо, как возможно, к туалету Плаксы Миртл, и старается не думать о том, что будет, если их поймают.

(Также старается не думать о том, что они не отпускают руки друг друга всё это время. Им просто нужно быть вместе, объясняет она себе. Она ведь даже не видит его.)

Она испускает вздох облегчения, увидев заброшенный туалет, и пока Рон движется к раковине с изящной маленькой змейкой, Гермиона вынимает палочку и накладывает несколько разных чар и защитных заклятий на дверь, эффективно запечатывая её.

Дезиллюминация сходит теперь, и Гермиона достаточно видит слабый контур Рона, чтобы снять её с него после снятия собственной.

— И как нам попасть внутрь? — спрашивает Гермиона.

Рон кривится. — Думаю, нужно уметь говорить по-змеиному. Но… — он вздыхает и проводит рукой по волосам. — Думаю, я смогу повторить то, что Гарри сделал с медальоном. — Он выглядит немного беспомощным, уши ярко-красные, но всё же открывает рот.

Из него вырывается ужасный, давящийся, шипящий звук, и Гермиона морщится. Ничего не происходит. Рон ругается сквозь зубы и снова пытается уговорить дверь Тайной комнаты открыться. На четвёртой попытке Гермиона всерьёз рассматривает взорвать стену, но на пятой они слышат щелчок, и появляется проход. Рон ликует, и Гермиона смеётся в бредовом облегчении, не заботясь, что они громче, чем следовало бы.

— Блестяще, — выдыхает она. — Абсолютно блестяще! — Рон ухмыляется ей.

— Это то, что Гарри сделал с медальоном, — говорит он, выглядя крайне облегчённым и довольным собой. — Не могу поверить, что у меня вышло. — Они оба смотрят на вход в Тайную комнату, и восторг Гермионы быстро сменяется тревогой.

— Так… — начинает она, — то есть ты просто… съезжаешь вниз?

— Ага, — говорит Рон. — Могу поехать первым, если хочешь. — Гермиона даёт уклончивый жест, стараясь игнорировать узлы, которые вяжет её желудок.

— Э-э… ладно.

Скоро Рон исчезает вниз по трубе, и секундой позже зовёт её следовать. Бросив последний взгляд через плечо, Гермиона соскальзывает в Тайную комнату. Она приземляется прямо перед Роном, который помогает ей встать с довольной улыбкой.

— Так, — говорит он, оглядывая окрестности. Холодно, всё залито зелёным факельным светом, пахнет плесенью и старым камнем. Это на самом деле очень похоже на старую церковь, куда она ходила с родителями, хотя в том здании не было крошащейся стены и скелета мёртвого василиска.

Им нужно время, чтобы найти проклятую штуковину, и когда они находят, Гермиона издаёт маленький писк. — Мерлин, — говорит она. — Гарри дрался с этой тварью, когда ему было двенадцать? — Рон кривится.

— Ага, — говорит он, глядя на труп. — Иногда всё ещё не верю. Каким молодым он был. — Он косится на неё. — Какими молодыми мы все были.

— Знаю, — отвечает Гермиона едва слышно. — Не представляю, как… тоже не могу поверить. — Она делает несколько шагов вперёд, передёргиваясь от исполинского мёртвого существа перед ней, и замирает на мгновение. Эта… тварь почти убила её. Окаменила её в камень, повесив её жизнь на весах на дни. Недели.

Она дала обет в том возрасте, в двенадцать: никогда не позволять никому относиться к ней иначе из-за её маггловского наследия. Этот обет разбился вдребезги за считанные недели. Она поняла, когда её окаменили — и даже теперь, — что не может это контролировать. Всегда будут люди, и волшебные, и магглы, которые будут обращаться с ней ужасно. У неё есть шрам на руке в доказательство.

Грязнокровка.

— Эй, — голос Рона прерывает её мысли, и он кладёт руку ей на плечо, возвращая Гермиону в себя. — Ты в порядке?

— Да, — говорит Гермиона, удивлённая тем, как отрывисто звучит её голос. — Я просто готова уничтожить этот хоркрукс. — Рон кивает, стискивая зубы в решимости.

— Тогда давай.

Минутами позже Гермиона и Рон стоят на коленях на каменном полу. Гермиона держит клык василиска, готовая обрушить его на многовековую золотую чашу.

— Она будет сопротивляться, — серьёзно говорит Рон. — Тебе не понравится то, что ты услышишь. Или увидишь, что угодно. Не слушай, что она говорит. Просто вонзи штуковину и покончим с этим. — Гермиона кивает и сжимает клык крепче в руке.

Она уже готова опустить его на древнюю чашу, когда замечает жидкость внутри.

— Гермиона Грейнджер… — голос, кажется, исходит изнутри теперь колеблющегося напитка, и хватка Гермионы слабеет, пока она смотрит вниз в хоркрукс. Она видит образы в питье. Оно прозрачно, как вода. Гермиону начинает трясти. Голос Рона эхом отдаёт где-то на краю её сознания, а она всё смотрит на воду.

Она видит своё детство, стирание маминых воспоминаний. Видит Гарри, избитого и окровавленного, на тыльной стороне его руки, видит василиска, видит себя, каменеющую.

Моя вина моя вина моя…

Вода рябит, и она видит смеющихся студентов. Студентов, смеющихся над ней. Над её тупостью, её невежеством. Видит Рона и Лаванду, счастливых, вместе, не нуждающихся в ней, видит Гарри, кричащего на неё — за потерянную палочку, за то, что всё испортила, за то, что она неудачница, не планирует, за…

Сцена сменяется, и боль пронзает её тело, когда её утягивают в воспоминание. Она снова в поместье Малфоев. Беллатриса Лестрейндж держит её за ворот, палочка у горла. Она чувствует, как руку жжёт словами, вырезанными в коже, и падает на пол, когда видит вспышку красного света, чувствует невыносимую боль Круциатуса, обрушиваемого на неё снова и снова.

Грязнокровка, — зовёт её Лестрейндж. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка.

Она права. Сдавайся, — говорит голос. — Сдайся. Жалкое подобие ведьмы, вот ты кто. Грязнокровкам здесь не место. Проклятие наносится снова и снова, безумный смех и истерика Беллатрисы звенят в ушах.

Грязнокровка.

— Гермиона!

Голос принадлежит кому-то знакомому.

Разве нет?

— Гермиона!

Рон, — смутно думает она.

Снова и снова она слышит своё имя, и постепенно оно начинает заглушать мантры Беллатрисы «грязнокровка» и «круцио».

Сдавайся, — шипит тот же голос. — Он не спешит за тобой. Никто. Никто не хочет…

— ГЕРМИОНА!

Она чувствует руку, сжимающую её запястье, и что-то тянет её, как шнур, вытягивающий из глубины. Она задыхается, глаза распахиваются — и она снова в Тайной комнате. Она встречает взгляд Рона, выглядящего абсолютно испуганным, и она видит, скорее чем слышит, как он произносит: «Бей!»

Последнее, что она слышит, прежде чем вогнать клык в чашу, — ещё один пронзительный смешок.

Когда она снова открывает глаза, чаша разбита и дымится. Она поднимает взгляд на Рона и бросается ему на шею. — Это… ты, — запинается она. — Ты вернул меня. Снова. — Она чувствует маленькую улыбку Рона у своих волос, пока он крепко прижимает её к себе.

— Но у тебя была довольно великая сила воли, — говорит он. — Я лишь чуть-чуть помог.

Гермиона сгоняет слёзы, наворачивающиеся в уголках глаз.

— Я снова там была, — говорит она, сдерживая подступающие рыдания. — В поместье Малфоев. Беллатриса… — она обрывается и отстраняется посмотреть на него. — А потом я услышала тебя, и… это меня и разбудило.

— Ты сама себя разбудила. Я просто помог. Чуть-чуть. — Он дарит ей маленькую улыбку, отстраняясь. — Это было потрясающе. Мне на уничтожение медальона понадобилось куда дольше, — успокаивает он. — Всё это длилось секунды десять.

— Правда? Это ощущалось часами. Скорее днями.

— Правда, — заверяет он. Гермиона переваривает это, и несколько мгновений тишины проходят между ними, пока Рон держит её руки, рисуя круги на запястьях. Внезапный взрыв раздаётся над ними, заставляя обоих подпрыгнуть.

Гермиона вытирает глаза и встаёт, подтягивая за собой Рона.

— Пойдём, — выдавливает она. — Нам нужно идти. — Но не успевает она сделать несколько шагов, как Рон притягивает её в крепкие объятия.

— Ты потрясающая, знаешь, — говорит он. — И я люблю тебя.

Гермиона разражается слезами.

Гермиона и Рон находят Гарри в Выручай-комнате, и первые слова из его рта: — Где вас, чёрт возьми, носило?!

Рон ухмыляется. — В Тайной комнате!

— В Тайной… что?

Они объясняют так быстро, как могут, а земля над ними дрожит.

— Ну а что нового у тебя? — спрашивает тогда Рон голосом, полным притворной бодрости, и Гарри морщится. Все трое поднимают головы, когда пыль сыплется с потолка и отдалённые крики наполняют уши. По Гермионе пробегает холод, и она снова поворачивается к Гарри.

— Я знаю, как выглядит диадема, и я знаю, где она, — быстро говорит он. — Он спрятал её ровно там, где я прятал свой старый учебник зелий, где все прятали вещи веками. Он думал, что только он способен это найти. — Глаза Гермионы расширяются, рот приоткрывается.

— Ты хочешь сказать, она в…

— Да, — говорит Гарри, закашлявшись от пыли, — пойдёмте, времени мало. — Стены снова дрожат, и он ведёт их через скрытый вход и вниз по лестнице в Выручай-комнату. Она пуста, кроме трёх женщин: Джинни, Тонкс и бабушки Невилла, которая выглядит слегка потрёпанной, но живой, и Гермиона не может не подумать, что Невилл будет рад её видеть.

— А, Поттер, — говорит она. — Можете рассказать нам, что происходит.

— Все в порядке? — хором спрашивают Тонкс и Джинни, обе бледные и встревоженные. Джинни выглядит скорее сердитой, чем встревоженной, руки скрещены, и она практически глядит на Гарри в упор.

— Насколько мы знаем, — говорит Гарри, решительно отводя взгляд от Джинни. — В проходе к «Кабаньей голове» ещё есть люди?

— Я прошла последней, — отвечает миссис Лонгботтом. — Я его запечатала: считаю неразумным оставлять открытым теперь, когда Аберфорт покинул свой кабак. Вы не видели моего внука?

— Он сражается, — говорит Гермиона. — Думаю, он наверху, в Большом зале.

Миссис Лонгботтом одобрительно кивает. — Естественно, — говорит она. — Прошу меня извинить, я должна пойти помочь ему. — Она уходит, и Гарри разворачивается к Тонкс, которая выглядит более паникующей, чем Гермиона когда-либо видела.

— Я думала, ты должна быть с Тедди у матери, — говорит Гарри.

— Не могла выносить неизвестность… — начинает Тонкс, глядя сквозь Гермиону. — Не могла просто бросить Римуса… мама присмотрит за Тедди… ты не видел Римуса?

— Он собирался вести группу бойцов на территорию замка… — начинает Гарри, но Тонкс расталкивает их, не дав ему закончить, и все трое смотрят ей вслед, пока не осознают четвёртого человека в комнате.

— Джинни, — говорит Гарри с мукой на лице, — прости, но нам нужно, чтобы ты тоже ушла. Только на минуту. Потом сможешь вернуться. — Джинни смотрит на них спокойно, и Гермионе дурно, потому что она знает так же хорошо, как и Джинни: та сорвётся с места так быстро, как только возможно, едва окажется наверху лестницы.

Джинни смотрит на всех троих по очереди, не говоря ни слова, задерживая взгляд на Гарри мгновением дольше, потом привстаёт и легко целует его. Рон закатывает глаза, и Гарри издаёт звук удивления в горле. Джинни бормочет что-то, слышимое только Гарри, отстраняясь, и его выражение напоминает человека, которого слишком много раз огрело бладжером. Джинни коротко сжимает его руку, прежде чем пронестись мимо них вслед за Тонкс. Гарри кричит ей вслед.

— И потом сможешь вернуться! — кричит он, звуча слегка отчаянно. Ответа нет. Потом он повторяет сдавленным голосом, подёрнутым страхом: — Ты должна вернуться! — Все трое смотрят на лестницу мгновение, потом Гермиона трясёт головой, дёргая себя в настоящее.

— Пойдём, — говорит она. — Закончим это. — Все трое двигаются к выходу, к последнему хоркруксу, но тут Рон останавливается.

— Минутку! — резко говорит он. — Мы забыли кое-кого!

— Кого? — хмурясь, спрашивает Гермиона, поворачиваясь к нему. — Комната пуста. Слизеринцы и младшие ушли и…

— Нет, — нетерпеливо говорит Рон. — Я про домовых эльфов, они же все внизу, на кухне, верно?

Гермиона наклоняет голову.

— Ты хочешь отправить их сражаться? — спрашивает Гарри, выглядя растерянным, и Гермиона видит, что он разделяет сцену, проигрывающуюся в её голове: эльфы штурмуют Пожирателей с кухонной утварью наперевес.

— Нет, — серьёзно говорит Рон, качая головой. — Я имею в виду — надо велеть им уходить. Мы же не хотим новых Добби, правда? Знаю, это… смотрите, мы не можем приказывать им умирать за нас.

Какое-то чувство, которое Гермиона не узнаёт, поднимается внутри неё. Оно тёплое, яркое — почти как увеличенная версия того, что она чувствовала, когда Рон держал её, рыдающую на полу Тайной комнаты.

Любовь, понимает она. Это любовь.

Именно этот момент. Этот акт доброты, внимательности к существам, которых большинство считает низшими, рушит решимость Гермионы.

И, откровенно говоря, ей уже всё равно, сдерживаться ли. Она хотела поцеловать его целую вечность — можно и начать сейчас. Так что она швыряет клыки василиска на пол и бросается к Рону, обвивая руки вокруг его шеи и врезаясь губами в его губы. Он издаёт низкий звук удивления, но роняет свои клыки и целует её с той же искренностью. Её руки зарываются в его рыжие волосы, и Рон поднимает её. Почти инстинктивно ноги Гермионы обвивают его пояс, и она думает, что могла бы остаться с ним здесь навсегда.

Миллион мыслей и эмоций хлещет по её разуму и телу: облегчение, чувство освобождения после месяцев напряжения и неопределённости между ними. Тяга, начинающаяся в желудке, которую она чувствует не в силах сдержать, глубокое стремление соединиться с Роном на уровне выше дружбы, от которого она готова лопнуть. Она более чем уверена: она абсолютно, беспомощно влюблена в него.

Смутно она узнаёт голос Гарри на фоне, говорящий что-то о том, тот ли это момент, но она его отфильтровывает.

— Эй! Тут вообще-то война идёт! — голос Гарри поднялся до неверящего крика. Это возвращает их в чувства, и Гермиона отстраняется, улыбаясь как влюблённая школьница. Рон тоже сияет. Он выглядит на грани эйфорического смеха и смотрит на Гарри.

— Знаю, приятель, — бодро говорит он. — Так что сейчас или никогда, верно?

— Знаю, — говорит Гарри, и он будто борется с улыбкой. — Но, думаешь, вы могли бы просто… потерпеть? Хотя бы пока этот бардак не закончится?

Гермиона не думает, что может это гарантировать.

Гарри Поттер мёртв.

Гарри Поттер мёртв, говорит он.

Слова звенят пусто в ушах Гермионы, и она обменивается взглядом с Роном, который выглядит таким бледным, таким испуганным. Она смотрит на МакГонагалл, у которой такой вид, будто мир ускользнул у неё из-под ног. Она смотрит на Джинни, которая уже бежит.

И скоро бежит она, и Рон, и все живые в Большом зале несутся так быстро, как могут, во внешний двор. МакГонагалл первой добирается до сцены, и крик, вырывающийся из её губ, настолько raw и ужасен, что Гермиона понимает: это должно быть правдой, Гарри должен быть ушедшим. Должен быть по-настоящему мёртв.

Следом кричит Рон, и Гермиона едва слышит собственный голос, пытаясь отрицать вид лучшего друга, лежащего на земле у ног Волан-де-Морта. Она испускает сдавленное рыдание, потому что он не может быть мёртв. Не может быть мёртв. Не может быть мёртв.

Но доказательство перед ней. Гарри нет.

Она не может думать. Не может двигаться. Впервые её разум затемнён. Почти сломан. Она ломает голову, ищет объяснение, план — и не находит ничего.

Пусто.

И это её ужасает.

Ярость — вот что подхлёстывает Гермиону сейчас, пока она сражается.

Где-то в тумане битвы она потеряла Рона, и она шлёт столько проклятий, заклятий и заклинаний, сколько может вспомнить, в орду Пожирателей, хлынувшую за ними в вестибюль.

Гарри мёртв Гарри мёртв Гарри…

Она изгоняет слова из разума, потому что сейчас не время скорбеть, не время разваливаться. Она не может себе этого позволить. Но воля не может остановить слёзы, катящиеся по щекам, не может заполнить яму в желудке при мысли о жизни без лучшего друга, без ещё многих из них. Вокруг студенты и профессора Хогвартса сражаются с яростью, рождённой чем-то вроде отчаяния, и Гермиона позволяет себе проблеск надежды, видя их. Заклинания озаряют тьму, отбрасывая жуткие тени на каменные стены, пока битва продолжается.

— Гермиона, пригнись!

Она узнаёт голос Джинни и мгновенно падает на пол, когда кусок камня проносится по воздуху ровно там, где была её голова. Она поднимает взгляд из приседа и видит подругу, бегущую к ней, Луна на пятках, протягивая руку.

— Скорее! — кричит Джинни, и её лицо в копоти, грязи и слезах. Гермиона берёт её руку и встаёт.

— Джинни, ты… — Но не успевает она договорить, леденящий голос разрезает какофонию битвы.

— О, если это не грязнокровка, — усмехается Беллатриса Лестрейндж, голос каплет злобой, когда она выходит из тени, палочка лениво покоится у бедра. Её безумные глаза блестят садистским удовольствием, впитывая вид Гермионы и остальных. — Приятно видеть.

Воспоминания о том, как она кричала на полу поместья Малфоев, полностью во власти Пожирательницы, эхом отдаются в её разуме, и она сжимает палочку — палочку Беллатрисы — крепко в руке.

Беллатриса не пропускает движение и прищуривается. — Полагаю, это принадлежит мне, — говорит она, и земля дрожит, когда великаны раздирают стены.

— Больше нет, — ледяным голосом отвечает Гермиона, но он нетвёрд, и Беллатриса хохочет.

— Неважно. Скоро она снова будет моей. Полагаю, у нас остались незаконченные дела, — говорит она. Злобная ухмылка расползается по её лицу, когда она с усмешкой осматривает троицу, глаза сверкают. — Тебя я оставлю напоследок. — Последние слова адресованы Гермионе, и та стискивает челюсть.

— Или мы убьём тебя первой, — рычит Джинни и не даёт Беллатрисе времени ответить, прежде чем послать проклятие из палочки. Но Беллатриса быстра и легко отбивает его. Гермиона с Луной используют момент для своих. Воздух трещит вокруг, пронизанный криками и воплями, но всё, что действительно эхом отдаётся в ушах Гермионы, — звук безумного смеха Беллатрисы, отбивающей заклятия и шлющей собственные. Гермиона узнаёт Сектумсемпру, поразившую Луну, но подруга продолжает сражаться, используя несколько заклятий, которых Гермиона даже не слышала. Она вращается и крутится с лёгкой грацией, воплощение равновесия в хаосе.

Джинни дикая, необузданная, свирепая в бою, шлёт заклятие за заклятием в быстрой последовательности. Очевидно, она тренировала дуэльные навыки, выкрикивая смертоносные проклятия, которые лишь чуть-чуть промахиваются, — хотя это, похоже, скорее из-за рефлексов Беллатрисы, а не из-за нехватки мастерства Джинни. Гермиона канализирует свою ярость в каждое заклятие. Ярость на себя, на Гарри, ушедшего умирать не сказав им с Роном, на эту женщину перед ней, изуродовавшую жизни бесчисленных невинных, на весь волшебный мир, позволивший этому случиться в первую очередь.

Трое из них уворачиваются и кружат вокруг заклятий Беллатрисы, отражая, не в силах прикончить её. Но внезапно открывается брешь. Внимание Беллатрисы на Гермионе на мгновение отвлекает проклятие от Луны, и Гермиона хватает возможность. Быстрым движением она собирает всю силу и шлёт собственное заклятие, взрывая камень у ног Беллатрисы. Пожирательница визжит, когда огонь и камень извергаются вокруг, и падает на пол. Джинни реагирует мгновенно, посылая обезоруживающее заклятие, и палочка Беллатрисы — позаимствованная — летит по воздуху. Джинни, быстрая как молния, бросается вперёд, чтобы схватить упавшую палочку. Резким поворотом запястья она чисто ломает её надвое, звук почти не слышен в хаосе битвы.

Беллатриса пытается вскарабкаться на ноги, но Луна шлёт в её сторону обездвиживающее заклятие, и вдруг она застревает — на коленях на полу, глаза безумные, безуспешно пытаясь пошевелиться. Её рот закрыт — не может позвать никого вокруг.

Гермиона, тяжело дыша, делает шаг вперёд и смотрит на неё сверху вниз — на эту безумную женщину, бывшую не чем иным, как язвой на теле волшебного мира с самого его входа в него. Она смотрит на женщину, упивавшуюся её криками, убившую Сириуса, замучившую родителей Невилла до безумия, — и, пока смотрит, нечто вроде спокойствия омывает её.

Беллатриса тяжело дышит на полу, её палочка — сломана на куски перед ней, и она сверлит их взглядом. Но под яростью — проблеск неуверенности, и Гермиона цепляется за него. Глаза Беллатрисы расширяются, когда она понимает, что сейчас произойдёт. Гермиона делает шаг к своей бывшей мучительнице. Она улыбается. Холодную, тёмную улыбку, которую она не привыкла дарить.

— Думаю, я это оставлю себе, — говорит она, пощёлкивая ореховой палочкой.

Зелёный свет вырывается из её конца, и Беллатриса Лестрейндж падает на пол.

Мертва.

Волан-де-Морт визжит в ярости.

Гермиона поворачивается к нему, адреналин несётся по крови, готовая убить и его, но тут появляется Гарри, накладывая щитовые чары между ними, и её мир снова переворачивается.

Воздух пахнет дымом.

Гермиона подозревает, что так будет долго. Как бы хорошо они ни отреставрировали замок, чувство утраты и смерти останется здесь. Возможно, на годы.

Она стоит с Гарри и Роном у разрушенной школы на остатках моста, солнечный свет разливается по лицам. Прохладный бриз струится по воздуху, и Гермиона видит траву дальних полей и большое озеро, зыбкое на ветру. Тёплый весенний день. День, слишком яркий, слишком мучительно обычный и счастливый на фоне того, что произошло накануне.

Она стоит, напоминает она себе, с двумя лучшими друзьями. С двумя людьми, которые дороже всех на свете в этот момент. С двумя людьми, которые стояли подле с самого детства, прошли с ней через ад.

Она сжимает руку Гарри, потом опускает голову на плечо Рона, пока они смотрят и смотрят на место, которое столько лет называли домом. Уже не будет как прежде, думает Гермиона — не впервые за этот день. Даже если они вернутся, всё будет другим. Она никогда не сможет идти по коридорам, не думая о людях, умерших там, потерянных. Ком поднимается в горле, и она давит рыдание, грозящее вырваться.

— Что нам теперь делать?

Вопрос исходит от Гарри, его голос низкий и хриплый. Он звучит на десятилетия — нет, на века старше в ушах Гермионы, и она почти теряет решимость не плакать от боли, которую он должен чувствовать, от предательства, которое он только что пережил от человека, который должен был его защищать. От того, что он был мёртв, что он добровольно пошёл к собственному концу.

— Полагаю, нам предстоит жить дальше, — дрожащим голосом отвечает Рон. — Но… — он умолкает, и рука крепче обнимает талию Гермионы. — Не уверен, что смогу. Или вообще должен. Это было бы неправильно, понимаешь? После всего, что они сделали. После всех, кто… — Голос полностью обрывается, и Гермиона знает: он думает о Фреде. Она сглатывает и кивает.

— Знаю, — хрипит она. — Не думаю… там… это…

— Слишком много, — заканчивает за неё Гарри. — Это слишком много. — Гермиона просто кивает в ответ, яростно вытирая глаза.

— Просто… мы потеряли столько людей, — говорит она едва слышно. — Мы победили, но я не могу почувствовать ни капли счастья. Вообще.

Они стоят в молчании так долго после её слов, что Гермиона почти уверена: никто из них больше никогда не заговорит. Единственные звуки вокруг — мягкий шелест листьев на ветру и потрескивание пожаров, ещё не потушенных. Дым и пепел поднимаются в воздух, глаза Гермионы жжёт. Но затем голос Рона разрезает молчание, опустившееся на них.

— Это придёт, ’Майон, — наконец бормочет он, хотя тон всё ещё тяжёл от горя и изнеможения, будто он сам не совсем верит. — Придёт.

И, может, придёт.

Может, однажды Гермиона сможет перестать оглядываться через плечо. Может, однажды ей не придётся сжимать палочку в руке так, что костяшки белеют. Может, она сможет изменить волшебный мир по-настоящему, и маленькая искра надежды загорается при этой мысли. Потому что у неё есть для этого возможность. У неё есть будущее, шанс всё исправить.

Я не позволю им относиться ко мне хуже из-за того, что мои родители не волшебники. Я докажу, что все они неправы.

Она сказала эти слова в тринадцать и много раз с тех пор. Но то будущее, та возможность светлого впереди всё ещё кажется ей туманной, изгаженной битвой и кровопролитием и кошмарами о тёмных поместьях и красных и зелёных лучах света. И всё же.

Вопреки всему — пыткам, охоте, оскорблениям и почти убийству несколько раз подряд — она жива. Она прошла через это. Не без потерь, конечно, но жива. И это, в общем-то, доказывает больше всего остального: она достаточно хороша. Более чем.

Она поднимает голову к небу, позволяя теплу покрыть лицо.

Она не целая. Ещё нет. Но будет.

Гермиона закрывает глаза, и впервые за, кажется, годы дышит легко.