Глава 1: Новая глава

— Ты когда-нибудь слышала поговорку: «Ад гнева не сравнится с гневом отвергнутой женщины»? — Голос её очень ровный и спокойный. Он не был таким спокойным очень, очень давно. Не с тех пор, как она брела по колено в крови и творила кошмары на полях сражений.

Она стоит у французских окон, глядя на раскинувшиеся владения поместья Поттеров. Послеполуденное солнце светит сквозь них, превращая её в простой силуэт женщины с плоским листом бумаги в руках, окаймлённый светом таким ярким, что больно смотреть. Она неподвижна, словно статуя какой-нибудь знаменитости, поставленная на её место ради шутки. Но Шарлотта Риддл на такое не способна. Это она. Это может быть только она.

— Разумеется, — говорит Гермиона, и решительно никто не выражает удивления. Тот день, когда Гермиона признается, что чего-то не знает, будет днём, когда они по-настоящему, окончательно погибли. Невилл хранит молчание, как и Рональд, а это, по опыту Невилла, обычно признак маггловской поговорки. Суть он уловил. Руки Шарлотты сжимаются на невинном листе бумаги — так, что уши Невилла ловят звук рвущейся бумаги.

— Это считается презрением, как ты считаешь? — Голос у неё лёгкий, беззаботный, даже певучий. Последний раз, когда Невилл слышал её такой, она убивала человека по кусочку за то, что тот причинил зло Луне. Он гадает, что она сделает на этот раз, — а потом гадает, хочет ли он это знать. Никто из них не говорит, но Шарлотте, похоже, не нужны их слова, потому что она продолжает в этом жутком лёгком голосе: — Презрение ко мне, к нашим детям, к нашим клятвам и нашему миру. Это довольно много презрения. — Её голова наконец поднимается от рук. Невилл не видит её глаз — она в силуэте на фоне заходящего солнца, — но чувствует, как её внимание поворачивается к ним троим. — Я отдала ему свои титулы, своё золото и свои земли. Я отдала ему своё тело и свою верность. Я родила ему шестерых детей за десять лет — и ради чего?

— Что ты хочешь сделать? — спрашивает Невилл после долгого, долгого молчания. Кто-то должен.

Чёрная тень на фоне солнца или нет, он видит вспышку белых зубов, которой его награждают. Боже мой.

— Я разведусь, — голос Шарлотты всё ещё лёгок и приятен. Именно так, как он когда-то, когда все они были детьми вместе, слышал, как она это описывает: «бодрячково». Он сам называет это зловещим.

— Полагаю, тебе нужен адвокат, — деловито говорит Гермиона, уже призывая пергамент и перо, пока Невилл и Рональд ещё приходят в себя от её безмятежного объявления, её мысли явно идут в другом направлении, чем их. — Какими должны быть условия развода? Какие активы ты хочешь сохранить? Что…

Рональд прерывает поток вопросов жены другим, более насущным.

— Мы снова идём на войну? — Вопрос Невилла дословно. Они живут в мире десять лет, да, но это был хрупкий мир. Напряжение так по-настоящему и не улеглось — до того, что военное положение объявляли уже несколько раз на грани. Была лишь одна вещь, удерживавшая их в мирном времени. И вот Томас Риддл прошёлся по ней всеми ногами.

(Он полагает, кто-то ожидает, что Шарлотта Риддл проглотит оскорбление и продолжит брак, потому что только он останавливает войну. В отличие от этих людей, он знает её с тех пор, как она была полуголодным существом, которое ещё могло пересчитать свой возраст на двух руках. Лотти Поттер никогда не отпустит такое оскорбление, и он знает: она всё ещё там — где-то под элегантным лоском Шарлотты Риддл.)

— Ну, я бы возненавидела себя, если б никогда не дала Ордену выиграть ещё одну битву, — легко говорит она. — Мы все изголодались по хорошей драке. — И если Орден проигнорировал своё официальное расформирование в пользу тайных тренировок и вербовки, то будьте уверены: Рыцари сделали то же самое. Никому из них не нужно это говорить, разумеется. Они дружат почти двадцать лет. Они знают друг друга лучше всех на свете.

— Я начну собирать людей, — говорит Рональд, вставая с диванчика и вульгарно хрустя шеей. — Я знаю, что ты пара ему в любой день недели, Шарлотта, но мне будет спокойнее, если при тебе будет охрана, когда он узнает.

— Я начну искать брачный контракт, — говорит Гермиона, перелистывая уже сделанные заметки. — Я знаю, что там был пункт о верности, но, если я правильно помню, там же был и пункт, допускающий принуждение и/или подставу, и Риддл привлечёт Малфоя-старшего, который обязательно попытается использовать это, чтобы выкрутиться, если наша единственная улика — фотография.

— Я предупрежу Штаб, — в свою очередь говорит Невилл. Он не стратег и не адвокат, не великий политик, хотя имя Лонгботтомов в позор он пока не утопил. Его польза на войне была на поле боя, где он метал такую силу, что мог сравниться даже с Лотти. Он не против черновой работы, пока они ждут разрастания надвигающейся войны. — Никто не хочет, чтобы Сириус узнал из газеты.

Силуэт Шарлотты не меняется, но он думает, что она улыбается им.

— Я поговорю с детьми, — говорит она, и маниакальная весёлость уходит из её голоса впервые с того мгновения, как ей вручили ту ужасную фотографию. — Он их у меня не отнимет.

Это тот же тон, каким она обещала маленькому Деннису Криви, что он выживет, когда она по локоть в крови пыталась удержать его внутренности в теле — за несколько часов до того, как прорубила себе путь в лагерь Риддла и предложила мирный договор, когда кровь Денниса ещё окрашивала её руки. Невилл молчит мгновение. Он так давно не слышал её такой, что почти не жалеет, что Риддл наконец перешёл черту. Он скучал по Лотти.

— Уничтожь ублюдка, — говорит он наконец и вознаграждается вспышкой зубов, пока аппарирует, чтобы сообщить новость Сириусу Блэку. Он сомневается, что у него будет время как следует обустроить Штаб — учитывая, как, скорее всего, отреагирует Сириус, — но у него есть надежда.

— Не понимаю, — говорит Джиневра Малфой, сидя на огромной кровати с балдахином в хозяйских покоях замка Певелл (вернее, в госпожиных, полагает она). Она подвернула под себя ноги, чтобы не помять разбросанные по всей комнате нелепо дорогие одежды — нечто вроде бесценной снежной бури в богатых тонах.

Шарлотта стоит перед зеркалом в сорочке, держа перед собой смутно знакомое ледянисто-голубое платье и чуть более знакомое алое.

— Не понимаю чего? — спрашивает она, явно больше занятая двумя платьями, меняя их местами каждые несколько секунд. Вне отражения от неё Джиневре виден только водопад её длинных тёмных волос. Обе молчат долгое мгновение. Шарлотта откладывает алое платье и подхватывает на его месте богатый зелёный наряд — точный оттенок её знаменитых глаз.

Это почти как старые времена, когда Лотти Поттер и Джинни Уизли были девчонками вместе в башне Гриффиндора, хихикая над платьями, причёсками и драгоценностями и стараясь на время забыть свои шрамы и кошмары. Почти.

— Наверное, она была молоденькая, — говорит наконец Джиневра.

Шарлотта не отворачивается от зеркала, задумчиво хмурясь, пока взвешивает зелёный наряд против ледяного платья.

— Кто?

— Девица Риддла, — говорит Джиневра. Это привлекает внимание Шарлотты. Её глаза выхватываются к глазам Джиневры в зеркале, губы сжимаются, словно она попробовала нечто дурное. Нечто гнилое, думает Джиневра: обида и предательство, гниющие внутри её подруги и закупоренные, пока не отравят её. Она знает, какая Шарлотта. Лучше вскрыть это сейчас, прежде чем это пустит слишком глубокие корни. — Она не может быть богаче, красивее или могущественнее, потому что ты, откровенно говоря, неприлично перевыполняешь всё, за что берёшься, и мы бы услышали, если бы кто-то стал тебя превзходить. Но мужчинам, похоже, нравится растлевать юность и невинность.

— Это даёт им ощущение власти, — мягко говорит Шарлотта, позволяя зелёному наряду упасть на пол, казалось, не заботясь, куда он упадёт. — Я слишком наивна, чтобы снова попадаться на его игры. Я — чересчур.

— В каком смысле «чересчур»?! — негодующе выпаливает Джиневра, пытаясь воспроизвести негодующую праведность своего подросткового «я», хотя ей тридцать два, а шрамы ноют так, будто ей шестьдесят два. — Не бывает «чересчур»! Нам бы больше! Мир стал бы лучше с большим!

Это вызывает у Шарлотты по меньшей мере усталую улыбочку.

— Я — чересчур для него, — поправляется она. — Или, по крайней мере, так он сказал. Полагаю, дело было скорее в том, что я выкинула его из своей постели. Он никогда не признаёт, когда проблема — он. Наверное, потому, что тогда он вообще ничего бы не успевал. — Вот это больше похоже на Лотти, которую помнит Джиневра. Злобная — в буквальном смысле полная злобы. Переливающаяся через край. Злобная, отважная и дивная — та порода женщины, ради которой мир отступает в сторону.

— Это он — недостаточен, — твёрдо говорит Джиневра с уверенностью женщины, имевшей собственные стычки с непостоянством мужчин и вышедшей из них с той стороны. — Такие мужчины всегда винят других в собственных провалах.

Шарлотта улыбается — горькая усмешка, изгибающая губы.

— Знаю, — говорит она с печалью, и улыбка снова сползает. — Это не делает менее болезненным то, когда тебя списывают в утиль в пользу более свежей модели после шестерых детей. — Она поворачивается и поднимает платье, которое выглядит так, будто соткано из чистого золота.

— Голубое, — говорит Джиневра, решая оставить тему до другого дня. Гниль можно соскребать понемногу, а не всю разом, и она наконец узнала то смутно знакомое ледянисто-голубое платье. — Это было твоё помолвочное, верно?

Шарлотта молча кивает. Да, теперь Джиневра помнит. Она надевала его на подпись брачного контракта — двадцатитрёхлетняя, пылающая так, будто собиралась жить вечно, просто потому что смерть не посмела бы её взять. Это было платье её бабушки, взятое из шкафов поместья Поттеров, потому что найти новое было некогда, — старомодное настолько, чтобы быть прелестным, а не вышедшим из моды. Лаванда уложила её волосы в плетёные витки, удерживаемые прилипающими чарами и целой шахтой созванных шпилек. Джиневра заколдовала прочь её прыщи, подкрасила губы и веки и подарила ей иллюзию здорового румянца вместо бескровных щёк солдата, который слишком много раз чуть не истёк кровью. Парвати перерыла закоулки поместья Поттеров и собрала разрозненные чудные камни так, что они выглядели почти намеренным гарнитуром, поочерёдно стеная то о неимении ювелирных инструментов, то о невозможности попасть в сейфы Гринготтса. А Гермиона сидела в углу, пока они пытались сделать из Шарлотты королеву, исписывая заметки, пока прорабатывала очередную редакцию брачного-контракта-заодно-мирного-договора.

Шарлотта была тогда жёстче — тонкая девчонка, выигравшая войну и пустившая победу на то, чтобы продавить мирный договор, вместо того чтобы охотиться на своих противников, как на зверей. С тех пор она смягчилась: появились округлости, к щекам вернулся цвет. Три приема пищи в день и шестеро детей сделают это с кем угодно. Она научилась сама делать себе причёску и макияж, вместо того чтобы полагаться на знания подруг о красотных чарах. Она вернула себе доступ в Гринготтс — и фантастическое богатство, и нелепые коллекции драгоценностей предков. Волосы у неё теперь всегда гладкие и блестящие — узлом на затылке или высокой короной на макушке. Она всегда безупречна, собрана и модна.

Но когда Джиневра смотрит на Шарлотту Риддл, она всё ещё видит двадцатитрёхлетнюю Лотти Поттер в платье бабушки, подписывающую свою жизнь за призрачный шанс, что это спасёт от смерти хотя бы одного человека. За той девочкой она пошла бы куда угодно. За той, кем девочка стала, она пойдёт во что угодно.

Дочь Лили одета в то же платье, в каком была в день подписания контракта, связавшего её с Тёмным Лордом. Будь Северус другим человеком, он бы неловко заёрзал от этого многозначительного напоминания. Впрочем, оно адресовано не ему — он сомневается, что Шарлотта Риддл в наши дни много о нём думает. Оно предназначено — во всём его колючем великолепии — Тёмному Лорду. Напомнить ему, что они заключили мир, поклялись клятвами — а он оплевал это, как скучающий избалованный ребёнок. Удар пришёлся по Северусу, но он сомневается, что задел Тёмного Лорда. Возможно, он напоминает ему, от чего он избавился в чисто физическом смысле, но Северус полагает, что более глубокий смысл до того не доходит. Пустой жест, в сущности.

Примерно как и сам его вызов из восхитительно затворнической отставки, — поскольку дочь Лили, кажется, едва замечает его, сидящего в неудобной позе рядом с Тёмным Лордом. Она собрана — какой не была, когда Северус видел её в последний раз. Тогда она была хлыстовато-худой, острая и ломкая, как клинок, грациозная по-звериному — как хищник перед прыжком. Теперь она выше, собраннее, в безупречной выдержке, напоминающей ему Нарциссу. Лишь глаза напоминают о дикарке, что до двадцати лет втянула Тёмного Лорда в войну на истощение и удерживала его там больше полудесятилетия. Они столь же острые и твёрдые, как всегда. Нет, лёгкой прогулки у Тёмного Лорда не будет. Северус надеется, что она заставит его извиваться — очень тихо, где-то там, где и активный Легилименс будет не в силах найти.

Она садится прямо напротив Тёмного Лорда, голову высоко и грациозно отвернув от него. Бриллианты у её горла сверкают, как крошечные жёсткие звёзды, выбивая искры света из её бледного платья.

— Барон Малфой, — ровно говорит она, — напомните, пожалуйста, вашему хозяину о пункте о верности в контракте, подписанном нами обоими. Я не вижу необходимости в сегодняшней встрече: брак был расторгнут в тот миг, когда он нарушил контракт. В нём были положения на такой случай, и я жду, что их исполнят.

Тёмный Лорд, кажется, удивлён, что дочь Лили сдалась неизбежному так легко. Северус диву даётся. Неужели её исчезновение в поместье Поттеров с детьми не было предупреждением? Возможно, он не думал, что Шарлотта Риддл отпустит мир, за который так отчаянно сражалась. Северус предупредил бы его — он же помнит, как учил эту девочку. Шарлотта Поттер в жизни не спускала ни одного оскорбления, и он не может вообразить, что Шарлотта Риддл здесь чем-то отличается. Ни Лили, ни Поттер не умели спускать оскорблений своей гордости. Это фамильная черта, и весьма живучая. Он гадает, так ли гордость у её детей, как у матери и бабушек с дедушками.

— Ты так легко возвращаешься к войне? — вкрадчиво спрашивает Тёмный Лорд. — Я полагал, ты хотела этого мира, Шарлотта.

— Он может оставить себе то, что его, — говорит Шарлотта Риддл Люциусу Малфою. — Таков был уговор. Я оставляю себе свои титулы, свои земли и своё золото, а он оставит себе то, что его. — В отличие от широкой публики, Северус знает состояние сейфов Тёмного Лорда после поколений Гонтов и двух войн. То, насколько Тёмный Лорд был нищ, было хорошо спрятанной тайной, но от ближнего круга, финансировавшего к концу всю войну, он скрыть её всё же не сумел. Северус сомневается, что, как бы он ни выглядел собранным, Тёмный Лорд хоть сколько-нибудь спокоен при перспективе потерять доступ к сейфам Шарлотты Поттер.

— А дети? — спрашивает Тёмный Лорд тоном человека, нашедшего лазейку. Северус мысленно ставит галочку возле своего частного пари: сейфы жены должны стоить для Тёмного Лорда изрядно, раз он так изворачивается, чтобы удержать хоть что-то. Недостаточно, чтобы даровать ей базовое уважение и порядочность, необходимое для сохранения даже самого холодного брака, но Северус солгал бы, скажи он, что ожидал от Тёмного Лорда хотя бы близко столь многого перед женщиной, которая превзойдёт его в любой день недели. Его лишь удивляет, что понадобилось столько времени, прежде чем Тёмный Лорд отправился искать ощущение власти на стороне, — и что столько же времени его не ловили. — Детей нельзя разрезать надвое, чтобы угодить твоей арифметике.

Это её доканывает. Шарлотта Риддл наклоняется через стол и улыбает Тёмному Лорду самую худшую улыбку своей матери.

— Дети — мои.

— Они — моя кровь. — Тёмный Лорд кривится ей в ответ.

Улыбка Шарлотты Риддл становится шире, и Гермиона Грейнджер кладёт сдерживающую руку ей на локоть. Говорит далее Грейнджер, а не Поттер.

— Женщины рождаются со всеми своими яйцеклетками, — говорит она, чётко и неспешно. Совсем не похоже на торопливые потоки слов, которые он помнит с её уст прежде. — Мужчины же производят новые сперматозоиды с циклом в два месяца. Можно утверждать, что Шарлотта вошла в брак с уже имеющимися в ней детьми, а Томас — нет.

— Изольда родилась ровно через девять месяцев после свадьбы, — возражает Тёмный Лорд.

— Изольда — моя наследница, — отвечает дочь Лили, вызов в её глазах. — Ты не отнимешь у меня наследницу Певеллов, Том.

— А вот ты отнимешь у меня наследников Слизерина, Гонта и Маршаллов, Шарлотта.

— Да, потому что ты бездушный ублюдок, — сладко говорит дочь Лили. — И потому, что закон ушёл вперёд с твоих времён. Теперь спрашивают детей, где они хотят жить, и дети выберут меня.

После этого встреча разлагается, и Люциус с Грейнджер молча и очевидно договариваются разнять стороны прежде, чем дойдёт до дуэли. Северус уверен: Шарлотта Риддл изголодалась по случаю проклясть мужа с тех пор, как разразился скандал, и он же уверен: Тёмный Лорд в жизни не упускал случая проклять кого угодно. Адвокаты кладут конец встрече, прежде чем один из этих спусковых-на-каждом-шагу исполинов успевает дотянуться до палочки, и все расступаются на четыре ветра так быстро, как только возможно, — в тщетной надежде, что это предотвратит публичную дуэль в атриуме министерства.

Северус идёт за дочерью Лили из комнаты, потому что никогда не может совладать с собой.

— Поттер, — тихо произносит он.

Она оборачивается, глядя снизу вверх, и на кратчайшее мгновение его бьёт, словно ударом, когда он встречает её глаза. Она теперь больше похожа на мать, чем десять лет назад, — мягче, как все, кто может рассчитывать на регулярную еду и на то, что увидит рассвет. Острые края её костей сгладились, но глаза не менее ярки.

Она смотрит на него мгновение — глазами Лили, с задумчивой полуулыбкой Лили и присутствием, всёцело её собственным. Она стала королевой за эти десять лет, думает Северус, но не потеряла генерала, которым сделала её война.

— У меня теперь дети, — говорит она в ответ на всё, чего он не сказал. — Вам стоило бы как-нибудь с ними познакомиться. У Дианы лицо моей матери.

Весьма неутончённая попытка вербовки. Полагает, ей и не нужно особо стараться — не тогда, когда она знает, почему звенья Ненарушимой клятвы выжжены в плоти его руки.

В день, когда развод проходит, Шарлотта возвращается в замок Гриффиндор. Это наименее обжитое из её владений, потому что он стар, мрачен и совершенно негостеприимен. Это не вина замка — даже магия способна лишь на многое против шестисот лет запустения, — но она всё равно проводит там как можно меньше времени.

Это огромная гора здания — сплошь холодный серый камень, зловещие бойницы и ещё более зловещие пятна, которые так и не удалось вывести из кладки. Он выглядит как место, куда ходят на спор и откуда не возвращаются, — если, конечно, не считать, что обглоданный до костей скелет, возможно, напоминает пропавшего. Каждый раз, когда приходится его навещать, по её спине бегут мурашки.

Том знает, что это её нелюбимое имение. Он знает, что она редко там бывает, даже когда вдали от него, — больше всего времени она проводит в прелестном, светлом поместье Поттеров, когда выбирается из замка Слизерин. Он знает, что оно высасывает ресурсы и почти безлюдно — пара эльфов, чтобы место окончательно не развалилось.

Шарлотта знает, что он это знает. Она сама об этом позаботилась. Она входит через хмурящиеся ворота без паузы. Зачем ей? Это её замок, на её земле, привязан к её крови. Она знает его лучше, чем любое из имений Риддла. Она знает его до мозга костей — знала ещё до того, как вошла в него впервые.

Она шагает по пустым гулким коридорам, не вздрагивая, когда факелы зажигаются сами собой. Это немного жутко, полагает она, но она предпочтёт это замку Слизерин в любой день. Камни её знают. Они дают ей чувство безопасности и силы — здесь, в цитадели её предков, где Риддл никогда её не тронет.

Не намеревайся она сделать это Штаб-квартирой, она привезла бы сюда детей. В прошлую войну они пользовались поместьем Поттеров, в мирное время — Гриммо-плейсом, но Орден вырос за десять лет мира. Им нужно больше пространства, настоящее пространство и удобозащищаемая позиция.

Что лучше цитадели одного из величайших воинов всех времён? Замок Гриффиндор выдержал сотни осад и десятки войн за века.

Она ныряет в боковой проход, затем вниз по витой лестнице — вниз, вниз, вниз, в глубочайшие, тёмнейшие уровни нутра замка. В конце коридора — дверь: дуб, окованный железом, тяжёлый, ржавый, древний, отливающий древними защитными чарами, вросшими так глубоко, что не понять, где кончается дверь и начинается магия.

Шарлотта толкает её легко, как штору, проскальзывая в хранилище за ней. Комната наполнена драгоценностями, доспехами и всяческими редкостями и бесценностями, накопленными её предками. Она делает пометку прирастить эту гору — на случай, если Гринготтс снова падёт, — и идёт в конец комнаты.

И там, на стене — сияющий доспех, который она отставила, когда вышла замуж. Он точь-в-точь такой, каким был, когда она надевала его в последний раз: чтобы прорубаться сквозь силы Волдеморта и держать его на острие меча, пока он не согласился на перемирие. Кровь оттерли, царапины заполировали — вот и всё.

Она долго на него смотрит. Она не притрагивалась к нему десять лет — с тех пор, как Риддл подписал контракт о перемирии, скреплённом их браком. Она надеялась никогда больше не трогать его, никогда больше не видеть свои руки в крови, никогда больше не знать звука и запаха поля боя.

Надежда глупца, не более. Она знала это, входя в ту игру. Леопард не сменит свои пятна, как бы красиво он ни обещал попробовать.

Десять лет мира. Вот и всё, что они получили в итоге от её отчаянной, безумной ставки. Десять лет напряжённого, настороженного мира. Лучше, чем ничего, говорит она себе и тянется к доспеху.

Она получила передышку от войны — долгую. Больше, чем ожидала, входя. Ну что ж, теперь передышка кончилась, и она снова в игре — как она всегда, в глубине души, знала, что будет.

Сначала она снимает со стены меч, одним стремительным движением обнажая его; он шипит, будто сам воздух рассекается острым клинком. Меч Годрика Гриффиндора блестит кроваво в тусклом свете, хотя она знает, что он чист. Её руки знают рукоять так же, как знали всегда. Она пряжками пристёгивает меч к боку.

Пора снова быть Лотти.