Глава 1: Новая глава

Она не знала, кто этот человек — вернее, что он такой, — когда встретила его в первый раз.

Всё устроил Слизнорт; хотя теперь, задним числом, она подозревала, что у её старого профессора зелий не было выбора. Записка Слизнорта настигла её в среду, когда она собиралась на встречу со свадебным распорядителем. Им с Джеймсом всё ещё предстояло выбрать кейтеринг, но Джеймс слишком придирчиво относился к свадебному торту.

— Лили, всё должно быть идеально, — говорил он в объяснение того, почему последние четыре подрядчика не подошли.

Последний раз она виделась со Слизнортом два года назад на вручении дипломов. Он вручал ей сертификат с дедушкиной улыбкой. Они переписывались, хотя Джеймс недолюбливал старика.

— Этот бесхребетный старый козёл, — говорил Джеймс, складывая кремовые свадебные приглашения в конверты с золотой каймой.

Она облизывала конверты — одна из её многочисленных маггловских привычек, от которых она так и не избавилась.

— Хребет у него есть или нет, он приглашал меня на свои клубные ужины, — говорила она Джеймсу. — И всегда оставлял за мной место во главе стола, а не за другими чистокровными.

Слизнорт прислал RSVP на свадьбу совой почти немедленно. Он так рад за неё, писал его витиеватый почерк, он горд быть её учителем, и она заслуживает самого лучшего. Его поздравление было длинным, щедрым и тёплым. Совсем не таким, как записка, которую он прислал ей в ту среду.

Она была сдержанной, туманной. Он спрашивал, не будет ли она столь любезна встретиться с одним его бывшим учеником, который попросил представить его ей. Слова были формальными, почти чопорными. Тогда она не придала этому значения: разумеется, она нацарапала ответ, ожидая быстрого ланча или кофе где-нибудь в Косом переулке.

Вместо этого Слизнорт встретил её лично на тихой улочке на границе магического и маггловского Лондона. Он пробормотал приветствие, то и дело оглядываясь через плечо.

— Профессор, всё в порядке? — спросила она.

— Всё хорошо, всё хорошо. Не обращайте на меня внимания. Об этом старике волноваться не нужно. — Он сунул руку в пальто, немного пошарил и достал портключ.

Преднамеренная скрытность сбила её с толку.

— Кто этот ваш бывший ученик?

Слизнорт словно вздрогнул от звука её голоса.

— Что? Ах. Не волнуйтесь вы. Он… полагаю, можно сказать, у него теперь репутация, но он не желает зла, правда. Он просто слышал о вашем таланте в зельях и хочет немного побеседовать. — И словно убеждая самого себя, повторил: — Он правда не желает зла.

Портключ перенёс их в уединённый старый особняк. С потолка свисала люстра, усыпанная тёмными кристаллами, — тусклая и неподвижная, как туша дракона. Мраморный пол был твёрд, когда они приземлились, и по его иначе гладкой поверхности тянулась волосяной толщины трещина, как безмолвный проводник, ведущий их через длинный коридор. В конце зала стояла тяжёлая на вид дубовая дверь.

— Вот, прошу. Я подожду здесь, — сказал Слизнорт, втянув плечи до ушей; на лице не осталось обычного жизнерадостного румянца.

Отовсюду пульсировала слабая магия — сдержанная и богатая. Кем бы он ни был, хозяин этого особняка должен был быть могущественным волшебником — настолько могущественным, чтобы Слизнорт съёживался. Она секунду колебалась и толкнула дубовую дверь.

Комната была полутёмной и почти пустой. Но те немногие предметы, что в ней были, отличались изысканностью и благородной стариной: длинный банкетный стол из тёмного винного красного дерева, двенадцать стульев к нему, обитых мшисто-зелёным бархатом, потухший камин с позолоченной полкой, дожидающийся в углу, как смиренный, но исполненный достоинства дворецкий из фильма шестидесятых. Сквозь стену французских окон послеполуденный свет вкатывался вяло, очерчивая комнату контровым светом в тенях; воздух стоял неподвижный и густой.

Удивившись, что она в комнате одна, она отодвинула стул и села. Похоже, её хозяин не любил ждать — предпочитал, чтобы ждали его, даже если встречу назначил он сам. Это была первая настоящая зацепка, которую она о нём получила.

Через пять мест справа от неё раздался звук, похожий на то, как тень и пространство перетасовываются и перестраиваются. Та слабая магия, что она почуяла раньше, вспыхнула, как спичка над бензином; воздух превратился в клубящуюся патоку, и вдруг ей стало тяжело дышать.

Волосы на шее встали дыбом.

Из пустоты во главе стола развернулся чёрный плащ; он плавно опал, драпируя высокую фигуру, а складки капюшона упали, скрыв бледное лицо. Она видела лишь угловатую мужскую челюсть и тонкие губы, кожу цвета убывающей луны. Это была высочайшая Трансфигурация, поняла она мгновенно, и ещё более впечатляющая оттого, что волшебник не пользовался палочкой.

Фигура в плаще поздоровалась с ней.

— Какая честь, мисс Эванс. — Это был мужской голос, низкий и гулкий, как долины за пределами Хогвартса. — Полагаю, поздравления не за горами. Будь наша встреча восемью месяцами позже, мне пришлось бы обращаться к вам «миссис Поттер».

Тогда она поняла, кто он. Выпрямившись в кресле, она ответила с сарказмом:

— Я не знала, что вы читаете раздел «Общество и развлечения» «Ежедневного пророка».

На той же странице, где объявили о её помолвке с Джеймсом, «Ежедневный пророк» опубликовал новость о готовящемся нападении на трёх магглорождённых ведьм; над их трупами висел дым в виде черепа и змеи, когда прибыли мракоборцы. С тех пор эти нападения участились и стали изощрённее. Люди шептали имя; иногда с аристократическим титулом, но всегда со страхопочитанием. Достаточно твёрдых улик для ареста обнаружено не было. Пока, подумала она про себя.

— Трудно не узнать о вашей помолвке, мисс Эванс, даже тем из нас, кто живёт в безвестности. Союз магглорождённой и наследника одного из Священных Двадцати Восьми. Это редкость, даже в наши дни.

— Не понимаю, что за шумиха, — её спина коснулась высокой спинки кресла. Отчего-то его плюшевый бархат вызывал у неё отвращение. — Насколько я помню, ни у Джеймса, ни у меня нет второй головы или третьего уха.

— Ах. Но люди будут утверждать, что иначе у вас кровь, не так ли? — Тонкие губы мужчины скривились в сардоническую улыбку. — Красные жилы магглорождённой, пятнающие голубые вены чистокровного. Будет ли с моей стороны ошибочно предположить, что не так уж много гостей из семьи вашего мужа жаждет осыпать вас брачными благословениями или вообще появится на свадьбе?

Джеймс предупреждал её об этом так мягко, как мог:

— На стороне жениха много столов не понадобится. Зато тебя и Петунью пощадят от щупалец дяди Пирвена.

У Поттеров было разветвлённое семейное древо, и всё же ответившие RSVP едва заполнили бы два стола.

Её лицо вспыхнуло.

— Эти старые пердуны могут поцеловать мой магглорождённый зад.

Мужчина раскатисто рассмеялся, искренне забавляясь; звук отозвался эхом в неестественно тихой комнате.

— Давно я не слышал добротного сердечного проклятия, — сказал он, губы всё ещё изгибались. — У моих последователей много талантов, но творческая брань, увы, не среди них.

Она скрестила руки.

— Зачем я здесь?

— Профессор Слизнорт весьма высоко отзывается о вашем мастерстве в зельях, а его впечатлить непросто. Уж мне-то следовало бы знать. — Улыбка осталась, хотя веселье прошло. Лишившись той крупицы искренней эмоции, улыбка стала холодной и острой, как клык гадюки. — Как оказалось, мисс Эванс, мне требуется Мастер зелий. Само собой, его или её таланты будут щедро вознаграждены.

Лорд Волан-де-Морт, знаменосец радикальных чистокровных, вербовал её.

Эта мысль послала волну потрясения по её голове, которое скоро свернулось в тревогу. Сердце заколотилось, но голос она держала ровным:

— И зачем вам грязнокровка, распущенная среди вашей чистокровной паствы? Полагаю, им придётся прикрывать свои инбредные глаза, чтобы не видеть моих джинсов и футболки.

— Есть наследие крови, а есть талант, — небрежно сказал мужчина. — Хороший лидер знает, когда уравновесить одно другим. И вы убедитесь, что я в этом смысле лидер компетентный, мисс Эванс.

— Почему бы вам не сказать прямо. — Она положила руки на стол из красного дерева, с удовольствием заметив, что её пальцы оставляют следы на полированной поверхности. — Просто скажите, что вам нужен Джеймс. Вы ведь знаете: иначе он к вам не присоединится. Так что я нужна вам как окольный путь к нему.

Лицо мужчины скрывала тень и драпировка капюшона. Она не видела его глаз — а значит, не могла прочесть его, когда он ответил:

— Возможно, это было вторичным соображением. Вы ошибаетесь. Моё предложение делается вам прежде всего ради вашего мастерства в зельях.

Она лишь сузила глаза, не веря ни единому слову тёмного волшебника.

— Вы мне не верите, мисс Эванс, — сказал мужчина. — Почему? Неужели так трудно поверить, что волшебник может ценить вас за ваши собственные достижения, а не за близость к вашему мужу, наследнику дома Поттеров?

Слова кольнули сильнее, чем должны были. Она в сотый раз напомнила себе: это не вина Джеймса, они оба платят цену за устаревшие взгляды о превосходстве крови; и то, что доля Джеймса заметно меньше, несправедливо — держать на него за это обиду.

Она прошипела:

— Вы живёте среди высокородных чистокровных, жаждущих лизать ваши сапоги, так что не говорите так, будто понимаете меня, будто знаете, каково таким, как я, иметь дело с Малфоями и Яксли.

Он терпеливо наблюдал за ней. Его спокойствие, неясно почему, обожгло ей щёки безымянным гневом, худшим любого унижения от Малфоя или Яксли. Она не могла вынести ни секунды больше в этой комнате — под безмолвным взглядом этого человека.

— Мы закончили. — Она поднялась с кресла. — Я не присоединюсь к вашей шайке сторонников чистокровия, и Джеймс тоже. Никогда.

— Я и не ожидаю, что вы примете моё предложение немедленно, — невозмутимо сказал мужчина. — Возможно, вы захотите подумать. Мы — победившая сторона, мисс Эванс. А вы всегда хотите быть на победившей стороне.

Она фыркнула:

— Нет. Дамблдор не позволит вашей маленькой фанатичной шайке захватить власть. Он остановит вас, если вы продолжите свой идиотский разбой.

Впервые за встречу мужчина переменил позу. Он поднял голову, складки капюшона откинулись на один бок, обнажив глаз, окаймлённый красным. Её отшатнуло от блеска чего-то тлеющего в его багровом ирость.

— Возможно, вам стоит пересмотреть веру в вашего старого директора, — произнёс мужчина с леденящею шелковистостью. — Как я сказал, подумайте о предложении, сделанном сегодня. Но не затягивайте. Я не люблю ждать.

— Ну и не ждите. — Она направилась к двери, стараясь не поворачиваться к нему спиной полностью. — Простите, у меня свадьба на носу.

Дразнить Волан-де-Морта было, возможно, не лучшей идеей, но она не могла противиться желанию показать презрение, доказать, что не боится его. Она держала голову высоко и шаг лёгким, чтобы это не выглядело отступлением, и позволила тяжёлой дубовой двери закрыться за ней.

Пятым кейтерингом, с которым они беседовали, оказался жизнерадостный блондин, сладкий, как глазурь на свадебном торте, который он принёс на демонстрацию.

— В нижнем ярусе — крем с масляным наполнителем. Я добавил щепотку огненного виски в смесь, — прочирикал он, и Джеймс одобрительно кивнул.

Она осторожно надеялась, что сегодня они наконец определятся с кейтерингом.

— Но мы не хотим пятиъярусный торт, — мягко сказала она кейтерингу. — Я думаю о трёх ярусах.

— Но у нас сто пятьдесят три гостя. — Джеймс остановился на середине третьей ложки крема.

На свадьбе Петуньи торт был трёхъярусным; сестра будет недовольна, если её превзойдут. Лили вздохнула.

— Три яруса. И, возможно, не так свирепствовать с глазурью и цветочной декорацией?

Кейтеринг заметно сник. Джеймс отложил ложку, с тонкими губами, но промолчал. Зная, что позже они будут спорить, она решила отложить это до завтра: сегодня вечером их ждал ужин с Петуньей и Верноном. Те ещё не встречали Джеймса, и, будь Лили честна с собой, она нервничала.

— Вернон — серьёзный человек, — сказала ей Петунья наедине.

Так ей представили шурина в первый раз, и она поняла послание Петуньи: не показывай при нём свою уродливую силу.

Иногда Лили удивляло, как её маггловская сестра, презирающая всё волшебное, разделяла точь-в-точь то же чувство с чистокровными волшебниками: её магглорождённая магия, то, что делало её целой, — нечто заслуживающее презрения, отметина её прегрешения. Она любила Джеймса, без сомнения. Но когда он сделал предложение — на одном колене в Выручай-комнате, остальные Мародёры караулили снаружи, — когда она прыгнула на Джеймса и закричала «да», не был ли крошечной частью её торжествующей местью? Из-за неё Священных Двадцать Восемь станет Двадцать Семь; в этом было дикое удовлетворение — показать кукиш истеблишменту, зная, в какой ужас приведёт его её союз с Джеймсом.

«Неужели так трудно поверить, что волшебник может ценить вас за ваши собственные достижения, а не за близость к мужу, наследнику дома Поттеров?» — произнесла фигура в капюшоне с всезнающей улыбкой. Ярость, которую это в ней зажгло. Стыд. Потому что она знала: слова ударили по струне, которую она отрицала так долго, как могла. И тот человек тоже знал.

Ужин. Она стиснула зубы, напоминая себе. Ужин сегодня с Петуньей. Остальным займусь позже.

Возможно, не стоило удивляться, что ужин кончился катастрофой. Обе пары планировали отправиться выпить после, но Петунья и Вернон, кипя и краснея щеками, покинули ресторан до подачи десерта. В итоге они с Джеймсом были в маленьком пабе Коукворта единственными, угрюмые и не разговаривающие.

Был ноябрьский вечер, ещё не Хэллоуин, но близко. Когда они вошли с холодного дождливого улица, запах пива, горячих крылышек и картошки окутал их, как одеяло. Место было скромным, но тёплым: кубики льда булькали в стаканах, от местных посетителей гудели разговоры и быстрый смех.

Она подозвала бармена. Джеймс пробормотал извинения, опустив голову:

— Чёрт. Прости, Лил. Просто когда этот тип назвал нас — назвал тебя — уродом, я просто не смог…

— Всё нормально. — Она сделала заказ за обоих: джин со льдом для Джеймса, его любимый маггловский алкоголь; и «Кровавую Мэри» для себя. Это скорее утренний напиток, но ей было плевать. Ей нужно было увидеть кровь и почувствовать её солоноватый медный привкус.

Рука Джеймса мягко легла на её напряжённые плечи.

— Совершенно не нормально. Это… — Он покачал головой. Растрёпанный чёрный локон упал на его очки, смягчая выражение лица. — Я не жалею, что ударил его в живот.

— Хорошо, что кулаком, а не заклятием, — сказала она. — Иначе у Петуньи случился бы очередной сердечный приступ: узнать, что она ужинала не с одним уродом, а с двумя.

Его рука сжалась на её плече. Он повернул её, заставив посмотреть на себя.

— Эй. Ты не урод. Ты… чёрт. — Бармен поставил их напитки. Она высвободилась из хватки Джеймса, он вздохнул. Оба потянулись к стаканам; Джеймс одним махом осушил джин.

На фоне играла бодрая песня. «You're the One That I Want», кажется, так называлась. Летом перед седьмым курсом она контрабандой провела всех четверых Мародёров в маггловский кинотеатр на «Бриолин». Римус, Питер и она смеялись над восхищением Джеймса и Сириуса причёской Джона Траволты. На следующей неделе Сириус умолял её свозить его в «Левайс», где он купил кожаную куртку. Оба хихикнули над мысленным образом оторопевшего Римуса при виде Сириуса в «Левайс».

— Лили, это же та песня! — Джеймс оживился. — Та самая, про хорошую девочку сбившуюся с пути!

Он затопал ногами, рука снова на её плече, тело в такт раскачиваясь. Это заставило её улыбнуться. Окружающие зааплодировали и засвистели — а это всё, что требовалось Джеймсу для поощрения. Он прошёлся лунной походкой на несколько шагов назад, вскидывая голову в такт, беззвучно артикулируя слова «You're the one that I want, ooh-ooh-ooh, honey». Затем развернулся — не так плавно, как Джон Траволта, — и проскользил через шесть футов между ними, приземлившись на колени перед ней.

Она расхохоталась так, что почувствовала, как рот растягивается до ушей.

— Встань, болван, — сказала она, изображая строгое неодобрение, и потянула его вверх. Он поймал её руки и, к её ужасу, покрыл их самыми громкими и шлёпающими поцелуями. Посетители добродушно загомонели. «Вот это я понимаю!» — крикнул парень в клетчатой рубашке, а мужчина постарше поднял стакан в честь Джеймса.

Она захихикала:

— Встань, встань.

На этот раз Джеймс послушался, но рук не отпустил. На его лице сияла самодовольная ухмылка, когда он поднимался с пола, карие глаза блестели, и он смотрел на неё так, как всегда смотрел после победного матча по квиддичу: словно она — нечто, что надо заслужить; словно ему нужно доказать, что он достаточно хорош, чтобы быть с ней.

Левой рукой удерживая оба её запястья, правой он притянул её в тесное объятие.

— Ты такая красивая, — пробормотал он ей на ухо; его дыхание пахло джином — цитрусовым ароматом весны и обещаниями цветения мандарина. — Я так тебя люблю. Ты — подарок. Никогда не позволяй им ставить тебя на колени.

Тёплая волна наполнила её — как будто радость, и боль, и стыд смешались в кучу и пытались втиснуться в её сердце, настолько полно, что оно вот-вот взорвётся, и она была уверена: когда взорвётся — это её убьёт. В тот миг ничего не имело значения: холодная вежливость Поттеров, ядовитые комментарии «Ведьмополитена» о её мудром решении очистить кровную линию будущего ребёнка, тот факт, что она навсегда свяжет себя с волшебным миром, где магглорождённых в лучшем случае держат за новоприбывших — и никогда за исконных жителей.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, вбирая его запах — мускус и джин. Джеймс.

— Ты правда хочешь те два лишних яруса на свадебном торте, да? — Она устроила голову на его плече.

— Да, ну пожалуйста? — Она услышала улыбку Джеймса в голосе. — Там огненное виски в креме!

Она улыбнулась в ямку его шеи:

— Ладно.

Пятиъярусного свадебного торта у них так и не было.

Потому что три месяца спустя началась война.

Она разворачивалась, как снежная буря — война, то есть. Сначала пришла пара убийств, дискретных и искусно исполненных, бесследных, как снежинки в разгар зимы. Жертвы были незначительными и несолидными — мелкий чиновник в министерстве, хозяйка отеля в Хогсмиде; обе жертвы были магглорождёнными, и их смерти едва попали в заголовки.

Затем, в мгновение ока, леденящие порывы и пепельно-белый снег застигли мир врасплох, и снежный ком покатился: волшебники и ведьмы падали один за другим, шеи их ломались, как хрупкие ветви зимой, — журналисты «Виксен Таймс», расследующие истинную личность Сам-Знаете-Кого, глава Департамента маггловских связей, член Визенгамота, выступавший публично против чистокровного превосходства, и многие другие.

Дамблдор созвал Орден. Все они вступили, разумеется: Алиса, Фрэнк, Артур, Молли, все Мародёры и она. Потому что они гриффиндорцы, и потому что это была миссия, в которую они верили.

На раннем этапе войны они были наивны. Они думали, это будет как ещё одна тренировочная дуэль на Защите. Наверняка всё закончится за три-пять месяцев. Точно не больше пяти. Сириус шутил, что на этот раз он и Джо — его то встречающийся, то расстающийся полукровный хаффлпаффец-бойфренд последних четырёх месяцев — возможно, даже продержатся дольше, чем эта потасовка инбредных.

Не продержались.

Джо убили в его спальне через две недели, вспоротого от груди до живота, как разрезанный пергамент. Это сделала Беллатриса Блэк. Они знали это, потому что она нарисовала кровью фамильный герб Блэк на смятых хлопковых простынях.

И с тех пор война стала хуже.

Три дня назад у них была битва. Тяжёлая; к концу было трудно сказать, кто победил. Установилось невысказанное перемирие, но оно не продлится долго. Артур и Молли проводили заслуженную передышку с детьми в Норе, а Питер сказал, что ему нужно побыть в тишине. Она и остальные Мародёры развалились в их с Джеймсом двухкомнатной квартире в Годриковой Впадине; вернее, все делали вид, что развалились без забот. На деле Джеймс и Римус не спускали с Сириуса глаз: быстрые косые взгляды, хождение за ним повсюду — с кухни в гостиную. Этим утром Муди принёс им новость о Регулюсе.

Эти двое побудут с Сириусом, решила она — тем более что там Римус. Она схватила старое шерстяное пальто, быстро поцеловала Джеймса в щёку — «Я прогуляюсь» — и выскользнула за дверь.

Несмотря на то, что был опять ноябрь, после полудня вышло солнце. Её дыхание паром стояло в холодном свежем воздухе, напоминая о далёкой весне, всё ещё похороненной шестифутовым слоем под хлюпающим снегом. В жизни есть обещание — даже в унылой мёртвой зиме. Она плотнее запахнула пальто. Заболеть сейчас нельзя.

Аппарация мутила её сильнее обычного; в итоге ей пришлось простоять неподвижно целую минуту, побеждая подступающую к горлу тошноту, прежде чем войти в маггловский магазинчик. Тесное, но аккуратное место; яркий флуоресцентный свет красил всё мертвенно-голубым. Лысый очкастый мужчина сидел впереди, уделяя больше внимания своей игре в скрэббл, чем магазину. Она была единственным покупателем.

Отдел «Планирование семьи» был в восьмом ряду, в самом конце магазина. Она быстро просканировала выложенный товар: пренатальные витамины, добавки для фертильности, набор из пятидесяти пластиковых стаканчиков для мочи. Рядом с семейной упаковкой ребристых презервативов она нашла то, что искала: полоски для теста на беременность «СмартЧойс». С упаковки улыбался пухлый голубоглазый младенец.

Мунго было забито пациентами с куда более неотложными нуждами — переломами и кожей, сожжённой тёмной магией. Она могла спросить Молли, знает ли та диагностические заклинания для ранней беременности, но тогда пришлось бы рассказать Молли раньше Джеймса. И, никому бы не сказала, но она мало верила в точность Диагностического заклинания. Лучше полоски. Её магглорождённое упрямство проявлялось самым неожиданным образом.

Она взяла две упаковки, кинула их в красную пластиковую корзину и уже направилась к кассе, когда почувствовала Разочарование и Силенцио. Сработал боевой рефлекс. Она выхватила палочку, огляделась, ожидая увидеть серебряную маску с развевающимся плащом, рухнувшую с потолка.

Из-за угла полки вышла женщина. В её шаге была упругость — как у крадущейся кошки; курчавые чёрные волосы, блестящие чёрные глаза, губы высоко выпячены отвращенной гримасой. В дерзком кожаном корсете и тонком шерстяном плаще, среди тесных полок с подгузниками, тампонами и кремом для бритья, она выделялась, как королева, гуляющая по трущобам. Женщина остановилась в пяти футах от неё. Под сине-белым флуоресцентом Лили увидела метку под её ключицей — изысканную гравировку черепа со змеёй.

Среди Пожирателей смерти была только одна женщина.

— Беллатриса Блэк, — сказала Лили, руки её сжались на палочке и корзине.

Блэк смерила её взглядом с ног до головы, отмечая побелевшие костяшки руки и распустившийся подол её пальто.

— Просто очередная грязнокровка, — цокнула языком Блэк. — Ничего примечательного.

Лили быстро глянула на кассира. Тот оставался погребён в своём скрэббле, казалось, не замечая их разговора.

— А ты просто очередная избалованная богатая девчонка, воображающая, что ты величайшее дерьмо, — отрезала Лили в том же духе. — Без фамилии ты — ничто.

В глазах Блэк сверкнула опасная искра.

— И ещё с громким ртом. Не понимаю, что он в тебе нашёл.

Сердце её пропустило удар — паника, возможно; или просто холод. Она не подала виду.

— Иногда нужны люди с навыками, знаешь ли, добытыми честным трудом и усердием. Галеоны и декольте уводят лишь до определённого места.

Блэк уставилась на неё, будто почёсываясь пустить проклятие ей в череп.

— Он передаёт послание, — выцедила она с ненавистью каждое слово сквозь накрашенные алым губы. — Он сказал: это твой последний шанс сделать разумный выбор; а если откажешься снова — не жди от него никакой пощады.

Лили сообщила Дамблдору о встрече с тем человеком вскоре после начала войны. Её старый директор выглядел задумчивым: «Ты поступила правильно, Лили». Больше он не сказал ничего. Дамблдор любил держать свои секреты при себе, и она была рада держаться от них как можно дальше.

— Принято к сведению, — сказала она Блэк. — Почему бы тебе не передать своему хозяину, что я так польщена, что чуть в штаны не наложила.

— Только посмей говорить о нём в шутку. — Ноздри Блэк раздулись. — Только посмей марать его имя своим грязным ртом.

— Это будет трудновато, если я приму его предложение, ты не находишь? — съязвила она.

Вена на лбу Блэк дёрнулась; она выглядела теперь смертоубийственно, её взгляд впился в Лили, будто она чесалась разнести ей череп проклятием. Лили была готова к нападению в любой миг; «Протего» уже сидело на губах. Но глаза Блэк упали на красную корзину, и она моргнула, вскинула подбородок, глядя Лили прямо в глаза, и снова метнула взгляд на содержимое корзины.

Лили махнула корзину за спину. Её пластиковый уголок задел икру, приглушённый шерстяным пальто.

Блэк вернулась взглядом к её глазам.

— Поздравляю, — сказала Блэк: наполовину вызов и наполовину — что-то ещё; Лили не могла этого назвать.

Пожирательница повернулась; её пушистые волосы и шерстяной плащ бодро махнули. Воздух вокруг треснул, словно от удара кожаной плетью, и Лили почувствовала, что чары Разочарования и Силенцио испаряются. Через мгновение Блэк исчезла.

Кассир поднял голову от скрэббла, кивнув в её сторону.

— Чем могу помочь, мадам?

Она опустила плечи и трижды вдохнула-выдохнула. Нужно сообщить Ордену об этой встрече; Дамблдор захочет узнать. Отлично. Значит, теперь у неё две новости, которые придётся объявить — в зависимости от остальных полосок.

Она подошла к кассе:

— Только это, спасибо.

Она не верила своим ушам, когда Дамблдор рассказал им о Пророчестве.

Они были в его кабинете в Хогвартсе. Часть школы тогда превратилась во вторую штаб-квартиру Ордена. Столько всего изменилось с тех пор, как она в последний раз жила в этом замке: защитные чары усилены, ученики ходят между уроками группами, и никто больше так не улыбается и не говорит о квиддиче или планах на каникулы.

— Профессор, это значит, что… наш ребёнок будет… — заикался Джеймс. Потрясение лишило их обоих связной речи.

— Либо это будет сын Алисы и Фрэнка. Мне жаль, Джеймс, — сказал Дамблдор из-за стола.

— Значит… один из детей предречен победить Волан-де-Морта, — сказал Джеймс.

— Да. Именно поэтому Волан-де-Морт будет охотиться на вас и на Долгопупсов. У нас есть основания полагать, что он узнал о Пророчестве.

Её сын. Ещё не рождённый — и уже цель, и уже оружие.

Она откашлялась. Джеймс смотрел на неё — беспомощно и с надеждой, словно думал, что она найдёт способ уберечь их нерождённого ребёнка от этого.

— Что мы можем сделать? — спросила она. Из них двоих она всегда была практичной.

Оказалось, у Дамблдора план был готов давно. Позже на их квартиру в Годриковой Впадине наложили Доверительные чары; Сириусу предложили стать их Хранителем Тайны; ей предстояло отказаться от активных дел в Ордене до родов, тогда как Джеймс настоял на сохранении своего участия. Он знал, что Орден потерял многих и не может позволить себе участника в отцовском отпуске. Дамблдор с ним не спорил.

В следующие девять месяцев Сириус практически переехал к ним. Он снова начал улыбаться — редкость с известия о смерти Регулюса. Но война изменила его, как и многих. Лили не понимала, почему Сириус настаивал, чтобы Римуса не оставляли с ней наедине; Сириус был непреклонен: либо он, либо Джеймс должны присутствовать, когда оборотень приходит.

— Что у них происходит? Словно он подозревает Римуса в предательстве, — спросила она Джеймса, когда они были в постели. — Римус никогда бы так не поступил, ты же знаешь. — Она была на третьем триместре, бёдра и ноги отекли ужасающе, и Джеймс подкладывал ей подушки за спину.

— Бродяга просто на взводе. Он даже предложил поменять Хранителя Тайны на Питера — чтобы самому стать приманкой. Ну вот, так лучше? — Джеймс взбил ещё одну подушку и подсунул ей между колен. — В общем, Бродяга отойдёт. Это же Лунатик. Скоро всё будет хорошо.

Римус выглядел невыспавшимся всякий раз, когда приходил. И редко говорил, пока Сириус стоял над ними, безмолвно наблюдая. Фиолетовые круги под янтарными глазами Римуса темнели с каждой их встречей. Мягкий застенчивый мальчик, которого она помнила, теперь выглядел вечно покинутым, и его молчание отливало чужой печалью.

Однажды он навестил её и Джеймса, когда Сириус был на миссии Ордена. Римус, вероятно, нарочно рассчитал время, чтобы избежать его. Она понимала — и сочувствовала Римусу, когда тот вызвался помочь Джеймсу собирать детскую кроватку. Она мягко коснулась руки Римуса:

— Он отойдёт.

Римус ответил лишь маленькой вымученной улыбкой. Она предполагала, что это больно — тот факт, что Сириус позволил подозрению отравить их дружбу, убив всё то, что было между ними раньше.

— У Бродяги куча давления, — сказал Джеймс, вставляя деревянное изголовье на место. — Ну сам подумай: кузина — правая рука Волан-де-Морта, а семья его — ну, дом Блэк. Бродяга извинится, вот увидишь, как в старые времена. И ты же знаешь, что простишь его, когда он пустит в ход щенячьи глаза.

Улыбка Римуса была натянутой и кисловатой.

— Я ведь всегда прощаю, верно?

Прошло ещё четыре месяца, и это был не совсем мир-и-дружба, но напряжение между Римусом и Сириусом ослабло по мере приближения её родов. В сам день родом все Мародёры были в квартире, наматывая круги по гостиной, пока повивальные ведьмы держали её за руку в спальне, прося тужиться сильнее. Когда всё наконец закончилось и повивальная ведьма сказала Мародёрам, что можно войти, Джеймс первым ворвался в комнату и чуть не споткнулся о порог.

Роды её изнурили. Она полусидела на подушках, когда повивальные ведьмы принесли ей ребёнка. Это было крошечное сморщенное существо, завёрнутое в мягкое флисовое одеяльце — подарок Римуса, потому что милый, предусмотрительный Римус думал обо всём.

Она слабо улыбнулась сыну:

— Привет, малыш.

Маленькое существо воззрилось на неё — миниатюрный Джеймс с розовой кожей. Глаза у него были её.

— Он такой красивый, — прошептал Джеймс рядом. Они держали сына вместе, а остальные Мародёры — обычно шумная компания, когда они собирались, — затаили дыхание, словно боясь разбить нечто драгоценное и хрупкое. Она поцеловала младенца в голову — бережно, будто стеклянную, — и крошечное существо довольно икнуло.

Одна из повивальных ведьм незаметно и профессионально передала им записку:

— Только что прибыло. Сова директора.

Она была адресована им обоим. Они читали вместе. Почерк был безупречен, послание предельно кратким:

«Мои поздравления. — АД»

Она не понимала, почему от этого хочется плакать.

Время гнулось, когда становишься родителем. Оно неслось и застывало одновременно: бесконечные ночи, когда ей с Джеймсом приходилось не спать, кормя голодного ревущего Гарри; постоянный страх, что они укутали его одеялами слишком туго; несколько секунд дезориентации — особенно когда она просыпалась среди ночи, сонная, полупрозрачная, — и внезапное осознание: она теперь мать. И что она, вообще-то, мать уже почти три месяца.

Джеймс, со своей стороны, упивался новой отцовской ролью. Он стал проводить в Годриковой Впадине больше времени, и ему было тяжело уходить на миссии — отрываться от кроватки. Она всегда знала, что Джеймс станет отличным отцом, и это подтверждалось всякий раз, когда она видела, как он меняет Гарри подгузник с улыбкой. Однажды малыш пнул Джеймса в грудь, когда тот наклонился вытереть его.

— Ох. Знатный пинок, — скривился Джеймс с гордостью. — Из него выйдет отличный загонщик.

Не то чтобы кто-то сейчас играл в квиддич в Британии. Национальная лига год назад приостановила все игры и распустила комитеты на неопределённый срок. Хогвартс прямо не запрещал тренировки, но половина игроков всех факультетов ушла из школы в прошлом семестре — кто к семьям за границей, кто добровольцем в армию одной из сторон, кто просто из войны. Просто не осталось людей, чтобы играть или смотреть. Кольца ворот стояли покинутыми, как выпущенные на волю гиганты, в тени замка.

Вырастет ли Гарри в мире без квиддича? Впрочем, есть вещи пострашнее, которых её сыну может не достаться: непрерывный учебный год, стабильный родительский дом — ведь теперь, когда она родила, Дамблдор, скорее всего, будет переселять их по разным убежищам. И как скоро им придётся посадить Гарри, заглянуть ему в глаза и рассказать о Пророчестве? До его первого слова или когда он разнесёт окна случайной магией? Успеет ли он к тому времени поцеловаться впервые? Её сыну будет отведено маленькое окно блаженного неведения — прежде чем мир обрушится на его маленькие плечи, как барсук.

Тяжело быть матерью Проречённого Героя: придётся делить сына с миром. Выбора никогда не было — хотя, будь выбор, разве выбрала бы она иначе? Не выбрала бы. Наверное, нет.

Дамблдору и Муди, должно быть, стало легче от того, что Проречённый Герой родился у двух гриффиндорских родителей, горько подумала она.

— Гарри необязательно играть в квиддич, — сказала она Джеймсу. — Кто знает, может, ему понравятся зелья. Слизнорт хорош с детьми.

— Поттер, не играющий в квиддич? — Джеймс драматически прикрыл сердце рукой. — Лили, не наноси мне такие раны.

Она подошла к Гарри и Джеймсу, который небрежно обнял её рукой. Они склонились над кроваткой; нежная тишина окутала тесную гостиную — сладкая, как всё украденное время, — и они дивились сыну. Гарри был свежеодет и завёрнут, такой маленький и такое чудо. Она наложила над кроваткой Силенцио, и Гарри причмокнул крошечными розовыми губами, когда её магия коснулась его.

— Он такой красивый, — прошептал Джеймс, а затем повернул голову и поцеловал её, — но не такой красивый, как его мама.

Она прильнула к нему.

— Я сейчас отнесу Гарри наверх в детскую. Сделать тебе выпивку?

— Просто вина. Не хочу, чтобы алкоголь клонил меня в дрёму. — Орден мог вызвать Джеймса без предупреждения, если случится что-то срочное и Сириус не сможет его подменить.

Она подошла к бару и налила ему каберне совиньон, а себе джина — слава Мерлину за волшебную премиальную молочную смесь; она не представляла, как воздерживаться от алкоголя ещё год, когда они начнут переезжать из убежища в убежище. Джеймс присел у кофейного столика, возясь с радио на нём, и комнату наполнил электрический шелест — лёгкое шипение и треск. Потом шумы превратились в бодрый мотив, вскоре сложившийся в странно знакомую мелодию.

— Это же наша песня, Лили! Та, кожаная!

Она рассмеялась, качая головой:

— Она называется «You're the One That I Want». — Сколько бы Джеймс её ни любил, название он не помнил, хоть убей. Она взглянула на Гарри — тот дремал под её Силенцио.

Джеймс вдруг оказался рядом с ней у бара; он взял её за руку, и её бокал звякнул о стакан с джином. Прежде чем она успела возразить, он обхватил её талию, приподнял — и они уже как-то очутились перед диваном посреди гостиной. Когда песня дошла до припева, он закружил её в полный взмах, потом ещё, и ещё. Он не отпускал её из вращения; кроватка, старый коричневый диван и потёртый деревянный шкаф кружились вокруг них, расплываясь в тёплое золотисто-винное свечение, головокружительное и сияющее.

— Прекрати! — хихикала она, не желая, чтобы это прекращалось.

Джеймс дал ей ещё один полный оборот, подпевая радио: «Ooh-ooh-ooh, honey; the one that I want…» Это была единственная часть песни, где он знал все слова. Затем он резко остановил её — внезапная точка заставила её покачнуться. Прежде чем она отдышалась, он наклонил её назад, глядя сверху с широченной ухмылкой. У неё перехватило дыхание, она хохотала, щека тёплая и залитая румянцем. Внешний мир не мог тронуть их здесь и сейчас: смерть и прорицание были отсечены их дверью — пока они танцевали, как Джон Траволта и Оливия Ньютон-Джон, распевая фальшивящие песни из фильма, который смотрели в своё последнее лето в Хогвартсе, когда зелёные лозы и дикие розы обвивали замок, а худшими их кошмарами были результаты ЖАБА.

Джеймс поднял её, заливаясь румянцем, и беззвучно прошептал: «I better shape up, 'cause you need a man». Его глаза сияли, когда он наклонился и поцеловал её.

— Я так тебя люблю, — прошептал он ей на ухо, благоговейно и мягко. Это было идеально; он был идеален; всё было просто идеально.

Что-то тёплое затуманило её глаза.

— А я…

Потолочный свет мигнул. Шипение лампы. Свет погас.

Они застыли.

Одно за другим, как ряд костяшек домино, вещи начали умирать: лампа у дивана, затем торшер у камина, затем камин, затем радио. Последние четыре строки песни повисли в воздухе, как умирающий на смертном одре, цепляясь за последние секунды:

«I got chills, they're multiplying

And I'm losing control

'Cause the power you're supplying —

It's electrifying…»

Потом все звуки отрезало.

Они стояли в тёмной комнате, боясь шелохнуться. Она не смела дышать; сердце колотилось в груди. Лицо Джеймса окаменело. Это было его лицо Ордена Феникса.

Из окна проникал бледный уличный фонарь, вяло освещая погасшую гостиную. Их натянутую тишину изредка прорывал взрыв детского смеха с улицы. «Конфеты или жизнь», — хихикала соседская девочка с кем-то. По ней пробежал холодок.

Разве уже Хэллоуин?

— Отнеси Гарри в детскую. Отправь сообщение Ордену, — сказал Джеймс; голос был хриплый и твёрдый.

— Но Доверительные чары… как? Они добрались до Сириуса?

Джеймс провёл рукой по лицу.

— Чёрт. Питер.

Её сердце упало.

Больше они ничего не сказали, потому что к их двери приближалась магия — густая и неотвратимая, как бездонное болото, в котором утонуло слишком много людей.

Она знала эту пульсацию магии. Она знала этого тёмного волшебника. Кровь отхлынула от её лица; линий плеч Джеймса окаменела.

— Это он, — прорычал Джеймс. — Я его задержу. Бери Гарри. Беги.

Она чуть не закричала «нет». Или: «Я не оставлю тебя лицом к нему одному». Или: «уйдём все или не уйдёт никто». Но Гарри был с ними — спал под флисовым одеяльцем. Ни слова больше она не сказала: метнулась к кроватке, подхватила сына и взбежала наверх, в детскую.

Она всегда была практичной — даже если это разрывало сердце.

Она прижала Гарри к груди. Он пах молоком и детской присыпкой, и этот запах пронзил её болью. Она заставила себя успокоиться и расставить приоритеты; мозг лихорадочно искал решение, выход.

Так. Подкрепление.

Переложив Гарри в одну руку, она вытащила палочку и быстро отправила Патронус-послание Дамблдору, Муди и Сириусу. Это было просто. Дальше — вытащить Гарри отсюда. Защитные чары вокруг их квартиры строили пятеро отобранных Муди мракоборцев — и они ничего не сделали против Волан-де-Морта.

Тогда аппарация.

Она произнесла заклинание. Металлический слой холодного щита сбил её с ног; она рухнула на пол детской. Инстинктивно она свернулась вокруг Гарри и упала на левый бок. Локоть ударился о половицу первым — и из кости раздался хрусткий треск. Острая боль пронзила тело; она съёжилась, зубы стучали, и пришлось прикусить язык, чтобы не закричать. Гарри заёрзал, разбуженный грохотом. Он заревел.

Она стиснула зубы, пытаясь успокоить Гарри, но дыхание было рваным, голос дрожал. Придержать его как следует она не могла — левую руку лучше теперь не двигать — и он, должно быть, почуял отчаяние в её голосе. Вместо того чтобы успокоиться, он заревел ещё громче.

Несмотря на плач Гарри, боль в локте и панику, она всё же услышала шаги на лестнице. Ровные, неспешные, серия низких ударов по мере подъёма. Человек шёл, как посетитель, прогуливающийся по музею, не торопясь. Словно не слишком беспокоился, удастся ли её попытка к бегству.

Боль в сломанной руке была ещё свежа, но её накрыла боль иного рода. Она знала, что это значит.

Джеймс.

Она лежала неподвижно на полу, прижимая Гарри к груди. Слёзы текли по изгибу щёк и губам, и она едва чувствовала их солёность. Плач Гарри стих немного — должно быть, он устал.

Времени оставалось немного. Она вывернула правую руку, подправила угол и оттолкнулась, чтобы сесть на полу. Палочка была всё ещё в руке — хорошо. Она бережно обняла Гарри обеими руками — нормальное объятие вывихнуло бы сломанный локоть, но это уже скоро не будет иметь значения.

Она прижалась лицом к мягкой щеке сына; его гладкая кожа увлажнила её слезами.

— Это были лучшие три месяца моей жизни, — прошептала она ему, голос перебиваемый спазмами в горле. — Мы так тебя любим. Никогда не забывай этого. Однажды, когда тебе будет тяжело или плохо, просто вспомни, как мы тебя любим. Мы будем любить всегда. Малыш, ты должен быть сильным. — Он был таким маленьким — и так скоро останется один, в этом горестном мире, где все будут взваливать на ребёнка свои страхи и надежды. И у её малыша даже не будет никого, кто пожарит ему яичницу на завтрак, взъерошит волосы, когда он придёт домой утомлённый и выжатый, кто удержит от него все беды, когда мир его измотает.

Но, пока время не вышло, было ещё одно, что она могла сделать для своего малыша.

Это была древняя кровная руна, требовавшая добровольной жертвы. С тех самых пор, как две красные полоски появились на её тесте на беременность, с тех пор как Дамблдор усадил их в кабинете и открыл Пророчество, она вела тайный исследовательский проект. Она не сказала даже Джеймсу. Когда твой сын — заклятый враг могущественного Тёмного Лорда, нужно готовиться к худшему.

Быстрым режущим заклятием она вскрыла ладонь и обмакнула палочку в разрез, окрашивая иву багрянцем. К тому времени как она закончила руну, шаги достигли верха лестницы.

Голубая, как у младенца, дверь детской скрипнула и открылась.

Мужчина стоял на пороге, взирая на неё и Гарри теми же безжалостными красными глазами. Капюшон, простая чёрная мантия; его длинная тень поглотила пространство, где они сидели.

— Добрый вечер, миссис Поттер. Мы снова встретились, — сказал он с безупречной любезностью.

Мягко она опустила Гарри на пол за спиной.

— Простите за пижаму. Я не получила вашей записки о визите. Совы, должно быть, потеряли её.

— Не беспокойтесь. Гостеприимством дома Поттеров я насладился в полной мере. — Его тон был размеренным и лёгким; он говорил, как со знакомой, случайно встреченной в баре. — Как недавно я говорил с одним сообщником, который чрезвычайно восхищается вашей доблестью. Его энтузиазм даже убедил меня продлить моё предложение — чего я редко делаю. Насколько я помню по нашей последней встрече, вы были довольно тверды в своём решении. — Он вскинул подбородок с выражением умеренного интереса. — Полагаю, обстоятельства теперь иные. Не пожелаете ли пересмотреть моё предложение?

Она взглянула на него холодно.

— Если я скажу «да», если я скажу, что заварю вам корни мандрагоры и волосы единорога для вашего ночного колдуна, вы правда это выпьете? Из рук женщины, чьего мужа вы только что убили.

Он улыбнулся.

— Уверен, мы найдём стимул, чтобы вы не спутали яд луносемянника с мандрагорой.

Гарри заревел за её спиной, и мужчина склонил голову на звук. Несмотря на всю её внутреннюю подготовку, её пульс участился. Она сжала руки в кулаки; рана на ладони заныла, из пореза текла горячая липкая кровь.

— Если я буду на вас работать, — она сменила тактику, стараясь не думать о Дамблдоре и Ордене, — вы позволите моему сыну жить. Он же младенец, он не причинит вам вреда. Прорицательство — сборник шарлатанства.

— Мы оба знаем, что это неправда. И полагаю, вы уже знаете мой ответ на вашу просьбу. — Лениво и элегантно мужчина поднял руку. В ней была выбеленная тисовая палочка, отполированная до блеска; её выцветший цвет рассказывал много историй о тёмных ритуалах и чёрной магии. — Почему бы вам не отойти, миссис Поттер? Полагаю, зрелище будет не из приятных. Можете оставить дверь открытой.

Она отрывисто рассмеялась.

— И что, я должна сейчас целовать вам ноги с благодарными слезами? Петь «спасибо, мой лорд, за то, что позволили мне жить над трупом моего сына»? Господи, какое же у тебя было ёбнутое семейство?

Красные глаза были нечитаемы, но его магия сжалась на ней, и она тлела, становясь давящей.

— Если ваш ум решил умереть вместе с вашим выродком, я не стану тратить время на уговоры, — сказал он. — Тогда пусть ваша глупая гриффиндорская честь послужит вам верой.

— Как знать. Может, однажды кто-то из нас, гриффиндорцев, послужит вам по-настоящему, — она отвела прядь волос с потного лица. Если человек всё равно сделает то, зачем пришёл, какой смысл его умасливать?

— Очень хорошо, — сказал мужчина.

Головокружение расползлось по ней, как зимний мороз, притупляя чувство крови, хлещущей из рассечённой ладони, пульсацию боли сломанного локтя, плач Гарри.

Выбеленная тисовая палочка указала ей в голову.

— Жаль. Вы могли бы стать моей первой магглорождённой последовательницей.

— Ты, — она смотрела в багровые глаза, — можешь поцеловать мой магглорождённый зад.

На её брань он на этот раз не рассмеялся. Уголки его рта были оттянуты вниз, и кончик палочки засветился тёмным лесным зелёным светом.

Когда Убивающее заклятие пронзило её, она не почувствовала ни боли, ни паники — только спокойствие, тупое, как неотяпленного ножа. Последний звук живого мира, который она слышала, был плач Гарри, но даже он не причинил такой боли, какой должен был. Если это смерть, то не так уж плохо. Скоро она увидит Джеймса, и они будут оберегать Гарри из-за Завесы.

Возможно, это конец, но это не окончание. Она знала — когда свет живого мира замерцал и погас в её глазах, — что это было начало другой истории.