Глава 1: Глава 1

96

0

Mот Molwe
Поделиться

Однажды в мою душу тихо было посеяно семя. Я не знал, что оно там, пока оно не пустило корни и не выросло. Я поливал его кровью своего сердца, и оно расцвело в солнечном свете твоей улыбки. Теперь на моём языке лепестки, в моих лёгких цветы — и все они для тебя.

1.

Поначалу было немного странно видеть почти всех в Хогвартсе с огромными Пузырями на головах. Но прошло уже несколько месяцев с первого случая и первоначальной тревоги, и все уже довольно привыкли к звуку чьего-то кашля и извинений или к поискам бумажного пакета, куда можно выполоть содержимое желудка.

В кругу друзей Хадрии парочка успела заразиться. Избежать этого было непросто, хотя Пузырь-заклинание на голове и помогало защищаться от пыльцы, которой теперь был пропитан воздух Хогвартса — и всей остальной Европы, похоже.

(Было неизвестно, распространилось ли это за пределы Европы, так как известия с других континентов приходили реже.)

Ради тех, кто не умел накладывать такое заклинание или не мог поддерживать его долгое время, близнецы Уизли радостно ухватились за бизнес-возможность и изобрели Пузырь-воротники — ошейник, который можно застегнуть и активировать сдвигом маленького механизма с вырезанными на нём рунами. Пузырь-воротники выпускались даже в разнообразии цветов и с опцией кастомизировать свой Пузырь: россыпь блёсток, узоры солнечных бликов сквозь листву или воду — всё, разумеется, за дополнительную плату.

К счастью, многие волшебники имели природный иммунитет к болезни, а именно те, кто был счастливо свободен или уже встречался либо был женат.

Гермиона была из тех, у кого иммунитет. Через несколько дней после начала того, что походило на сезон цветочного гриппа, Том прислал Хадрии письмо о том, как их «добрый друг» Виктор из всех возможных вещей умудрился заразиться и теперь извергает сиреневые цветки повсюду.

(Хадрия не была уверена, что там происходит, но Том, похоже, брал пример с Геллерта и уехал в Болгарию «для исследований», по его словам. Хадрии оставалось лишь надеяться, что он не учится у Геллерта чему-то ещё, например, быть Тёмным лордом. И он гостил у Виктора, который настоял на том, чтобы принимать его хотя бы часть визита.)

Сделай с этим что-нибудь, — письмо чуть ли не шипело на неё.

В то время Хадрия мало знала об этой странной инфекции, и заразившихся студентов было всего несколько несчастных. Неделю спустя подсказка пришла от профессора Снегга, который нашёл запись в малоизвестной книге по зельям с описанием магических свойств растительного материала, получаемого при цветочной лихорадке, того, чем они отличаются от свойств натуральных растений тех же видов, и, естественно, как они влияют на зелья, сваренные из этих растений.

С цветочной лихорадкой как подсказкой они наконец нашли ещё несколько книг, в каждой из которых было не больше пары строк об этой магической болезни. Она была, судя по всему, крайне редкой; последний случай случился столетие назад, в одном азиатском городе. Она была довольно заразной, но не сильно распространилась и осталась в пределах одной страны — в отличие от цветочной лихорадки, недавно пронёсшейся по всему континенту.

Самыми очевидными симптомами были откашливание лепестков, а иногда и целых цветов и листьев. Иногда это сопровождалось чиханием — у тех, кто страдал аллергией на пыльцу, — а иногда температурой. И, по всей видимости, повышенным аппетитом, так как цветы поглощали энергию хозяина, чтобы расти. Без достаточного питания теоретически было возможно, что цветочная лихорадка истощит хозяина почти до смерти, хотя записей о таких случаях пока не было.

К счастью для хозяев, эти растения не были столь вредны, как их природные собратья. Хозяева роз не боялись шипов в лёгких — разве что сильно болело горло, — а хозяева белены не страдали от тяжёлого отравления или галлюцинаций, только изредка от расстройства желудка, если уж не повезло.

Однако, хоть цветочная лихорадка не была смертельной и не калечила, она была чудовищной занозой; особенно для учителей, у которых были уроки, и для студентов, которым нужно было сидеть на занятиях и сдавать экзамены.

И ни одна из найденных книг не упоминала лечения. Только пара рассказов о давно минувших целителях, проводивших инвазивные — и, вероятно, незаконные — магические тесты, чтобы найти источник цветочной лихорадки в теле, и не обнаруживших ничего.

Но долго ждать новостей о возможном лечении не пришлось. Оказалось, есть закономерность: из нескольких выздоровевших все, как сообщалось, признались объекту своей влюблённости — или увлечения — прямо перед тем, как все их симптомы чудесным образом исчезали.

2.

Это же Гермиона, правда? — немедленно написала Хадрия Тому, как только поняла, что происходит.

Прийти к такому выводу было не особенно трудно, учитывая, как явно Виктор и Гермиона сошлись на Турнире Трёх Волшебников, и как недавно Гермиона надела красивое сиреневое платье на свадьбу Билла и Флёр, и как Виктор снова был её партнёром по танцам почти на всех танцах.

Сирень — цветок весны, обновления и уверенности. И первой любви.

Но, насколько знала Хадрия, они переписывались весь учебный год, и однажды Виктор приезжал с Томасом в Англию на летние каникулы, и у них было свидание. Или, по крайней мере, Хадрия предполагала, что это было свидание.

Так что Гермиона и Виктор были практически вместе, парой, «предметом». Вот только, кажется, никто из них так и не признался друг другу раньше.

Том не ответил, но тремя утрами позже огромный орёл-сова доставил к столу когтевранцев огромный букет бледной сирени и огненных тюльпанов, с маленькой открыткой, подписанной до боли знакомым колючим почерком.

С тех пор Гермиона вплывала и выплывала из классов с огромной сияющей улыбкой — как будто кто-то отпоил её лишней большой порцией Феликс Фелицис.

Хадрии оставалось лишь предполагать, что Том как-то убедил их общего друга набраться смелости признаться. Или, возможно, Виктора вынудили под палочкой — с Томом иногда трудно понять.

Но на самом деле Хадрии очень хотелось узнать: те сиреневые цветки в том букете были натуральными или… ну. В идее такого подарка было нечто трогательное, нечто старинное и ритуальное, полагала она.

3.

Луна была первой в их компании, кто подхватил инфекцию, и она находила её очень романтичной. Она сушила белые лепестки и закладывала их в закладки, а когда начала откашливать целые ромашки, стала консервировать их в баночки и дарить Невиллу — «для его исследований».

Она призналась только после того, как подарила Невиллу достаточно материала, чтобы вырастить несколько гибридов «лихорадка × натуральная ромашка».

— Я люблю тебя, — сказала она Невиллу за ужином. Она могла бы сказать «добрый вечер» — и это звучало бы точно так же.

Невилл просиял ей в ответ и сказал:

— Спасибо. Я тоже тебя люблю. — Он мог бы сказать «и тебе доброго вечера» — и это тоже звучало бы точно так же.

И в их отношениях после признания ничего не изменилось. Они остались близкими друзьями, и оба, казалось, были вполне довольны тем, что у них было. Что до Хадрии, природа их отношений была честно никого не касается, кроме них самих. Её друзья были счастливы друг с другом — и этого достаточно.

Когда Невилл наконец вырастил удачный гибрид, тот цвёл один день, а потом исчез за ночь, оставив после себя пустой горшок без единого следа того, что в нём когда-либо было растение.

4.

Через неделю после выздоровления Луны, в хогсмидский уик-энд, Джинни начала кашлять и извинилась, отойдя в туалеты «Трёх мётел». Она вернулась с пакетиком ярко-жёлтых лепестков.

Они заключили, что она, должно быть, заразилась от Луны, так как сидели за одним столом. Рассадка в Большом зале изменилась с начала учебного года. Исчезли длинные прямоугольные столы факультетов, а на их месте появились маленькие квадратные столы, вмещавшие не более четырёх студентов. Во время еды между столами поднимались невидимые барьеры.

— О, подсолнухи! — воскликнула Луна, увидев их. — Как красиво. Я люблю подсолнухи.

Джинни уставилась на неё в ужасе. Она явно не хотела думать о том, что придётся извергать целые подсолнечные головки. У мелких сортов подсолнухов соцветия уже достигали десяти сантиметров в диаметре, не говоря о крупных.

Через две недели они глазели на пятнадцатисантиметровое подсолнечное соцветие в руках Джинни. Никто из них не знал, как она выплюнула такой огромный цветок, включая её саму, но болезнь была магической.

— На вкус — как семечки, если кому интересно, — сказала Джинни, когда никто больше не проронил ни слова.

Позже тем же днём за обедом они увидели, как она ест давленый подсолнух и семечки в своём салате. Подсолнечных блюд на обед не подавали — был вполне обычный садовый салат. Джинни, очевидно, решила добавить побольше сада в свой салат, наверное, органического и домашнего выращивания.

Позже от других студентов они слышали, что Джинни стала известна тем, что незаметно ела на уроках. Никто не знал, что с этим делать, но вскоре нашлось несколько студентов — хозяев съедобных растений, — которые тоже начали перекусывать своими цветами.

Это продолжалось, пока второкурсника не отправили в больничное крыло за то, что он глупо съел цветки, в которых его уверили, будто это цветы картофеля.

Профессор Снегг, которому пришлось разбираться со студентом — инцидент случился на зельеварении, — снял десять очков за еду на уроке и ещё десять за то, что тот не открыл книгу, потому что, открой он её, он бы узнал, что картофель входит в семейство паслёновых и ядовиты все части растения, кроме клубней.

— Но салат из него получается отменный, впрочем, — сказал Блейз, когда они услышали об этом случае от Панси, которая услышала от Дафны, которая услышала от Ханны, которая услышала от…

— Что? Картошки? — нахмурился Драко, поднимая глаза от повторения трансфигурации. Год ЖАБА, как-никак, а Гермиона всё ещё была первой на их уровне.

— А они на вкус какие? — полюбопытствовала Хадрия.

Драко моргнул на неё и протянул слова, как будто разговаривал с ребёнком:

— Ты… никогда… не ела… картошку?

Они уставились на него. Хадрия решила оставить его выбираться из того болота трансфигурации, в которое он сам себя зарыл. Вместо этого она повернулась к Блейзу, который пожал плечами.

— Понятия не имею. Тебе придётся спросить бывшего папу номер три, если сможешь с ним связаться.

5.

Через месяц после того, как Джинни начала производить целые подсолнечные головки неведомо откуда, каждая — больше предыдущей, Панси это надоело.

— Ради Мерлина, кто это?! Твои подсолнухи уже больше твоей собственной головы.

И это было правдой.

Щёки Джинни раздувались всякий раз, когда очередная головка шла на выход, и, хотя никто из них этого не видел, она сообщила им, что ей приходилось вытягивать цветок изо рта рукой и что это ужасно неудобно.

Единственным утешением было то, что цветы всегда выходили свежими и ярчайшими, без малейшего следа слюны или влаги.

— Всё в порядке, — коротко ответила Джинни.

— Она занята. Скажу ей после.

Она не уточнила, после чего.

Позже, когда их осталось только двое, Джинни вслух размышляла, что не ожидала такого.

— Я думала, что переболела своей влюблённостью давным-давно, но, видимо, нет? — сказала она, потом окинула Хадрию оценивающим взглядом, когда единственным ответом девочки был пустой взгляд.

— Это случилось как-то после того, как я переборола влюблённость в тебя.

Потом она отмахнулась, и её огненно-рыжие волосы взметнулись вокруг.

— Да это просто влюблённость, в конце концов.

— Эм, — сказала Хадрия, потому что она не думала, что когда-либо замечала что-то, кроме того, что считала фанатством Джинни, ещё тогда, когда обе были детьми.

— А как ты… — Она понятия не имела, как это работает.

— Ну, если ты думаешь, что переборола свою влюблённость, откуда ты знаешь, что это она?

Хадрия не знала, кто это был, но она видела, как Джинни встречалась с разными людьми все эти годы, и некоторые из этих отношений не были мимолётными, — и откуда уверенность, что это не кто-то из них?

Джинни хмыкнула.

— Ну, это же подсолнухи. — Как будто это было совершенно очевидно.

— Яркие и солнечные, как она, и жёлтые, как наши цвета. Это оптимизм и честность, это «я тобой восхищаюсь и надеюсь, мы останемся друзьями ещё очень долго».

— Будь это ты, наверное, были бы ромашки.

— Почему?

— Потому что ромашки означают надежду и невинность, и новые начала. — Джинни посмотрела Хадрии прямо в глаза.

— А ты всегда была новым началом.

И она оставила Хадрию с чувством, будто она только что разговаривала с Луной, хотя могла бы поклясться, что это была Джинни.

Потом, в один прекрасный ноябрьский день, «Ежедневный пророк» сообщил, что Нимфадора Тонкс стала самой молодой ведьмой, повышенной до заместителя главы Офиса мракоборцев, после сдачи нескольких экзаменов и строгих проверок, ещё раз доказав, что пуффендуйцы могут и будут делать великие вещи.

На следующий день Джинни видели заворачивающей букет подсолнухов и отправляющей его со школьной совой.

Утром после этого букет из подсолнухов и львиных зевов был опущен на её стол за завтраком.

— Наконец-то, — фыркнула Панси, наблюдая за всем этим со своего стола.

6.

Цветы были обычным зрелищем в школе в том году. Мало того, что многие студенты предпочли хранить производимые ими цветы вместо того, чтобы испарять их или как-либо иначе от них избавляться, так ещё и дарение букетов вошло в моду. Конкретнее — использование букета цветов лихорадки — не обязательно цветов, произведённых самой цветочной лихорадкой, так как большинство просто покупало натуральные цветы тех же видов — в качестве любовного признания или декларации.

Это было как День святого Валентина, растянутый на несколько месяцев, но без шоколада и кричащих розово-красных украшений. Весна стояла в воздухе, даже когда погода холодала и зима только начинала вступать в свои права.

Для многих это было неловкое дело, как и ожидалось, потому что каждый цветочный кашель был объявлением всем вокруг, что у человека есть влюблённость или кто-то, кто ему нравится, а многие предпочли бы держать это при себе. Не говоря уже о том, что не все были рады получить букет, и нашлось изрядно студентов, которым пришлось писать ответные записки «Спасибо, Но Мне Жаль».

Но со временем студенты привыкли ко всему этому, и признаваться в любви или принимать признание стало не так стыдно, если куча других людей тоже была в похожих ситуациях.

Не все выбирали широкие жесты. Некоторые дарили маленькие знаки — засушенный цветок или соцветие в коробочке — вместе с запиской, подписанной магическими чернилами, видимыми только адресату. Ходили также слухи о нескольких студентах, которые просили хогвартских домашних эльфов оставить их подарки на прикроватном столике другой стороны, вместо доставки совой — если другая сторона тоже была студенткой, разумеется.

Ещё меньше было тех, кто признавался лично — за исключением тех, кто уже встречался или был уверен в своих отношениях.

Профессорам не совсем нравился рост числа встречающихся студентов, но ещё меньше им нравились помехи урокам из-за откашливающих цветы студентов и отпрашивающихся с занятий. Из двух зол они выбрали меньшее.

Главы факультетов, так или иначе, произнесли перед своими студентами речи, чтобы удостовериться, что студенты знают: их отношения не должны влиять на учёбу, и что их кабинеты всегда открыты для тех, кому нужен совет или просто человек, с которым можно поговорить. Профессор Снегг сказал всё это с лицом человека, которого перекормили лимонными дольками Дамблдора. Он также напомнил и настоятельно подчеркнул, что им следует присматривать друг за другом. Непроизнесённым осталось его мнение, что искать у него плечо, чтобы поплакать, следует только после неудачной попытки получить совет или утешение от ровесников.

А мадам Помфри, к ужасу студентов, устраивала каждому приходящему из-за цветочной лихорадки короткую беседу и вручала брошюрку, чтобы убедиться, что никто не предаётся ничему без надлежащей защиты. На всякий случай.

Позже профессор Снегг изобрёл новое зелье, временно подавляющее симптомы цветочной лихорадки на несколько часов. Достаточно, чтобы дать студентам передышку от извержения цветов на занятиях. Оно также помогало снизить шансы заражения во время еды, когда Пузыри снимались.

7.

Когда Хадрия начала кашлять, она наконец испытала странную болезнь на себе. В горле появилось что-то раздражающее и щекочущее, а вместе с этим — странный дымный аромат, или вкус. Слегка горький.

Она выпила дозу «Зольного сидра» — все носили с собой бутылочку, на всякий случай, заразны они или нет, — так названного потому, что он жёг горло как огонь, не хуже огненного виски, и, по слухам, убивал цветы своим жаром… Во всяком случае, так это ощущалось. Однако, несмотря на название, алкоголя в нём было не больше, чем в современном имбирном эле, и на вкус он тоже был имбирным. Это было лишь временное решение, так как то место, где растения пустили корни, невозможно было определить, а сами они были упорны, как сорняки.

(Джинни, впрочем, называла зелье «гербицидом» — что-то, что она подхватила от близнецов Уизли.)

Позже тем же днём, после занятий, Хадрия наконец увидела, какой цветок её заразил.

Лепестки были тонкие, примерно с монету, тёмно-фиолетовые с оттенком синевы при определённом освещении, с тонкими красноватыми прожилками.

Они были красивы, хоть она, возможно, и предвзята — походили на шёлк, сотканный из нитей ночного неба.

— Тебе стоит вымыть руки, — сказала Луна из дверей туалета.

— Они не причинили тебе вреда на выходе, что было с их стороны мило, но вполне могли бы.

Хадрия, которая любовалась ими голыми руками, немедленно отправила их в маленькую кучку у раковины и принялась намыливать руки щедрым количеством мыла.

— Хорошо придумано, — одобрительно прокомментировала Луна.

— Хм?

— Что не палочкой, — пояснила она.

— Не хотелось бы тебе потом и её мыть.

Они уставились друг на друга. Точнее, Хадрия моргала по-совиному, а Луна, казалось, фокусировалась где-то за её спиной. (Наверное, на кучке лепестков рядом.)

— Точно, — сказала Хадрия, потому что она, в общем-то, не рассматривала вероятность занести что бы то ни было на палочку. Палочка всё ещё была засунута в рукав, и она даже не подумала её вытащить.

— Точно, так о чём это?

— Хм? О, о цветке? Он не любит, когда его трогают или едят, видишь ли, — буднично сказала Луна.

— Согласие важно.

— Э, — начала Хадрия. Остановилась. И начала снова.

— Я в смысле, что это за цветок?

Луна улыбнулась.

— Морозник, — сказала она. Потом добавила как запоздалую мысль:

— Нарглы его страшно ненавидят. Он мог бы отпугивать их, если бы только не имел свойство действовать и на людей.

8.

Морозник не был для Хадрии совершенно незнакомым растением — не после куда более обширного образования, чем она когда-либо рассчитывала получить.

Насколько она знала: во-первых, это декоративное растение, также известное как «зимняя роза», и глубоко любимое за свою устойчивость к морозу и тени. Во-вторых, оно использовалось в некоторых зельях довольно скверного толка, хотя она была уверена, что оно также входило в одно-два блюда из Скользящих снек-боксов близнецов Уизли. В-третьих, оно, по слухам, использовалось в прошлом, чтобы травить врагов и лечить безумие, причём первое было более вероятно эффективным.

Однако она также вспомнила — и перелистывание учебника по травологии это подтвердило, — что цветки морозников, как правило, белые, зелёные или розовые. А «лепестки», которые она выплёвывала, были на самом деле не лепестками, а чашелистиками.

Впрочем, всё это не имело значения, потому что Хадрия всё ещё не понимала, как она заразилась в принципе.

— Это же очевидно, — сказала Панси, когда Хадрия озвучила это.

— Ты слишком много времени проводишь с Лавгуд и Уизлеткой, от чего мы всегда предостерегали, и теперь ты реально что-то от них подцепила.

Хадрия хотела заметить, что она прекрасно знает, как это ей передалось. Пыльца была наиболее активной в момент, когда цветы впервые покидали тело, что означало, что обращаться с цветами спустя время было в общем безопасно — с Пузырь-заклинанием или без. «В общем» было ключевым словом: это означало, что если ты из очень невезучего меньшинства, тебя всё равно могут выбрать хозяином, даже с надетым Пузырь-заклинанием.

(Цветы, строго говоря, считались по-настоящему совершенно безопасными лишь по прошествии полных суток — двадцати четырёх часов — после выхода из человеческого тела.)

Но её замешательство было, вообще-то, не в этом.

Хадрия размышляла, не прозвучит ли она идиоткой, если спросит друзей, для кого её цветы.

Через две недели у Хадрии была изрядных размеров банка, заполненная тёмными чашелистиками морозника, в которую она вдобавок добавила мерцающий раствор. Это была чудная банка искрящегося ночного неба.

— Хотя бы твои цветы не слишком большие, — рассмеялся Блейз, когда она начала извлекать из себя целые цветы.

— Представь, если бы тебе пришлось выплёвывать целые подсолнечные головки.

Цветы и правда были, к счастью, невелики — меньше её ладони.

И, по всей видимости, они довольно мерзко пахли для существ с более чувствительным носом, что было облегчением, потому что Хадрия не хотела думать, сколько возни было бы, если бы Снэг вздумал пожевать цветок и его пришлось бы везти к волшебному ветеринару.

— Как думаешь, твоя мать была бы не против получить немного? — полюбопытствовала Хадрия.

— О, она была бы в восторге, — сказал Блейз, потом мысль заставила его запнуться.

— Это ведь не она, да?

— Нет! — быстро перебила Хадрия.

— Нет, не она. Без обид, конечно, но нет. А она…?

Блейз ухмыльнулся.

— Она не откажет никому, кто достаточно богат и отчаян. Ты просто не слышала обо всех, потому что ей нравится слыть Чёрной вдовой.

Что другими словами означало: люди знали только о тех мужьях, которых она убила, потому что она хотела, чтобы они знали.

Позже она отправила сову Блейза с посылкой сушёного морозника — Блейз утверждал, что из него выходит хороший чай. Она также велела Холли доставить Геллерту похожую посылку и, хотя Геллерт был Геллертом и был несомненно самым здравомыслящим тёмным волшебником, решила приложить записку с явным указанием, что ему НЕ стоит пытаться заваривать из этого чай. По крайней мере, не для собственного употребления.

9.

— Знаешь, я думала, ты уже призналась, — заметила Гермиона, пока они ехали в Хогвартс-экспрессе, все направляясь домой на зимние каникулы.

Хадрия хотела фальшиво кашлянуть, но это казалось неуместным, учитывая, с чем все ассоциировали кашель в эти дни. Намедни особо параноидальный Дин Томас инстинктивно наложил Щитовые чары на проходившую мимо третьекурсницу, которая кашлянула, даже при том, что на ней был Пузырь.

— Грейнджер права, почему ты ещё нет? — вопросила Панси, будто социальная неловкость Хадрии была крайне не в её характере. Она явно не была свидетельницей жалких попыток Хадрии справляться с эмоциональной Чжоу Чанг в прошлой жизни.

— Ну, зимние каникулы — удачное время, вообще-то, — сказала Ханна.

— Там куда больше приватности.

— Ещё лучше, если успеешь до празднования Йоля у Малфоев, — добавила Панси.

— Тогда я смогу поздравить тебя, помогая выбрать тебе потрясающее платье на Йоль.

Празднование Йоля, как обычно, проводилось в мэноре Малфоев, потому что, хотя Сириус теперь был лордом Блэком, он не питал никакой любви к организации этих балов и сборищ, а Нарцисса была только рада продолжать их устраивать. Она относилась к ним как к шедевру искусства каждый раз, гордилась их организацией и всегда вознаграждалась не только уважением других семейств, но и богатством сплетен и драмы.

В этом году она, по слухам, рассматривала отмену празднования ровно секунду, прежде чем решила, что это слишком хорошая возможность, чтобы её упускать.

Разве её волновало, заразится ли гость цветочной лихорадкой и выяснится, что у него тайная любовь к тому, кто не его партнёр? Волновало, и очень даже, — и именно поэтому она собиралась… поспособствовать такой драме.

— Да, эм, по поводу этого, — сказала Хадрия, почесав щёку.

— Ну, эм…

— Выкладывай, Поттер.

— Я не знаю, кто это.

Всё купе — шесть девушек, включая Луну, которая улыбалась своим мыслям над «Приколистом», но скорее всего улыбалась разговору, а не статье, и Сьюзен Боунз, которая игнорировала вышеупомянутый разговор, сочиняя записку или письмо, — погрузилось в тишину. Страница «Приколиста» не переворачивалась с начала поездки, а перо Сьюзен только что резко остановилось в своём скрипе по пергаменту.

— Что, — сказала Панси с наибольшей выразительностью.

— Ты серьёзно? — сказала Гермиона тоном, который обычно приберегала для случаев, когда кто-то забывает что-то элементарное, например, что в Хогвартсе нельзя аппарировать.

— Как ты можешь не…

— Нет, подожди, не могу поверить, но, кажется, я поняла, в чём фокус. Это не может быть так сложно, — перебила Панси быстрым жестом руки.

— Просто ответь на вопрос: кто, по-твоему, самый красивый человек из всех, кого ты знаешь?

(«Серьёзно?» — Ханна повернулась к Сьюзен, которая лишь скорчила рожицу и пожала плечами в ответ, её письмо снова поехало.)

Хадрии не пришлось долго думать.

— Гервальд, разумеется.

Панси закатила глаза.

— Естественно. Я в смысле, кроме него. Если только… — тут Панси покосилась на Хадрию.

— Он что, твой типаж? Я знаю, что он мой, но…

— Нет, нет, — Хадрия поспешно замахала руками, потом замялась.

— Я бы знала, правда?

Панси лишь смерила её взглядом, предполагающим, что её ожидания достигли дна и никакое спасение не поможет.

— Ты даже не знаешь, для кого твои цветы, — сухо сказала она.

— От тебя чего угодно можно ждать. Но продолжай, кроме него.

На этот раз Хадрии понадобилось чуть больше времени, чтобы перебрать в голове знакомых. Куча народу были действительно хороши собой, и она не была уверена, стоит ли ограничивать круг всеми или только её поколением.

— Эм, ну, леди Забини очень красива, — осторожно сказала Хадрия.

— Но не думаю, что это тот ответ, который мы ищем. И у меня такое чувство, что Блейз сначала меня убьёт, если я когда-нибудь об этом подумаю.

Гермиона издала забавный оборвавшийся звук, от которого Хадрия на неё уставилась, но та лишь сглотнула, а потом издала звук снова. К тому моменту Хадрия уже определила: Гермиона подавляет смех, по какой-то причине.

— Прекрасно, — сказала Панси, игнорируя Гермиону и улыбаясь как человек, чьему терпению требуется терпение.

— Тогда помимо леди Забини.

Мозг Хадрии выдал пустоту. Ну, она-то перебрала остальных знакомых, и нашлись те, что выглядели лучше прочих — как Седрик, и… она даже не собиралась рассматривать Тома, не с его синдромом восьмиклассника, — и она не думала, что справилась бы с Чжоу, потому что партнёр, если он у тебя есть, должен обладать таким же эмоциональным диапазоном, как у неё, — диапазоном чайной ложки.

Когда ответа не последовало, Панси наконец потерла лицо и повернулась к Гермионе.

— Грейнджер, включи свой когтевранский мозг и придумай что-нибудь, или, клянусь, я напою её зельем — вдруг поможет.

— «Это не может быть так сложно», — передразнила Гермиона, уголки её губ дёргаясь.

— Ну, я бы предложила подумать о человеке, с которым ты хотела бы провести остаток жизни, кроме того, что, полагаю, уйма заразившихся цветочной лихорадкой в действительности не думала дальше первого свидания, так что… Почему бы тебе не использовать празднование Йоля у Малфоев как возможность для расследования? Потанцуй с теми, у кого есть потенциал, и посмотри, не… не…

Она запнулась, словно пытаясь выловить слова дырявым сачком, глубоко вдохнула и поймала пару слов.

— …Не покажется ли тебе, что кто-то из них особенно хорош собой, или интересен, или кто-то, с кем тебе хотелось бы проводить время только вдвоём, без других людей. Может, кто-то, от кого у тебя сердце бьётся быстрее, или кто-то, с кем, как тебе кажется, ты могла бы болеть часами и не уставать. Или даже кто-то, кого ты можешь представить, как привозишь домой на Получение Взбучки от Гервальда и Сириуса.

Хадрия моргнула. Это звучало… странно. Что-то, о чём она никогда не думала, что будет рассматривать или обдумывать, — и у неё, разумеется, не было никаких мыслей о романе или свиданиях со времён хогвартских дней её прошлой жизни. Она провела очень долго одна — и правда была в том, что она вообще никогда ни с кем не была, — так что это казалось чем-то, что делают Другие Люди. Как смотреть в документальном фильме, как две птицы ведут брачную песню и танец, и думать, как это мило и прекрасно, но ни разу не допуская мысли, что это может иметь к тебе хоть какое-то отношение. В конце концов, она не птица.

В общем-то, Хадрия не раз с тех пор, как выплюнула свои первые чашелистики морозника, гадала, не произошла ли всё-таки ошибка. Возможно, у большинства заразившихся цветочной лихорадкой было признание, которое надо сделать, а у небольшого меньшинства его не было — и она как раз из них. Или, возможно, это вообще не цветочная лихорадка, а какой-то другой недуг с похожими симптомами, и они не узнают, что это на самом деле, пока не станет слишком поздно, а к тому времени она будет мертва — только вот она в любом случае не может оставаться мёртвой, так что… И её понесло не туда.

— Ладно, а если этого человека нет среди традиционных волшебных семей, или других именитых гостей, или он просто решит не ходить? — спросила Хадрия. Гермиона, к примеру, никогда не присутствовала на малфоевском праздновании Йоля, хотя получала приглашения с тех пор, как подала диссертацию о рунах-связках в арифмантике и природном магическом резонансе — просто потому что не собиралась посещать сборище, где людям интересны только выгоды, которые она может им принести, а не она сама.

— Не проблема! — с фальшивой бодростью откликнулась Гермиона.

— Тогда мы хотя бы сможем вычеркнуть всех, кто на празднование пришёл.

10.

Геллерт узнал, что она подхватила цветочную лихорадку, вскоре после того, как она ею заразилась, и она даже подарила ему немного цветов. Однако в этот момент, по меньшей мере месяц спустя, он всё ещё выглядел так, будто стоит в одном шаге от изобретения совершенно нового тёмного ритуала, который даст ему глаза василиска.

— Я же говорила тебе, что на самом деле не знаю, кто это, если это помогает, — сказала Хадрия, когда стало ясно, что всё, что Геллерт будет делать, — это молча взирать буравящим взглядом, практически дуться. Изнутри него всё это время рокотала упрямая грозовая туча, и она почти физически чувствовала покалывающий статики от неё.

Это, конечно, не помогло. Более того, она подозревала, что могло сделать хуже, потому что теперь, напомнив себе о её неведении, он частенько смотрел на неё как на особо недалёкого ребёнка, которого продали и который всё ещё, сам того не зная, помогает торговцу людьми пересчитывать деньги. Или что-то в этом духе.

Он продолжал наблюдать за ней всё празднование Йоля. Он разговаривал с кем-то другим, но она всё равно чувствовала его покалывающий взгляд на своей спине, пока она приветствовала друзей, позволяла Панси оценивать её наряд, дразнила Драко за то, что тот снова намазался гелем, обменивалась подарками с Ханной и Невиллом и с Луной, которую, строго говоря, не приглашали, но допустили как плюс-ван Невилла.

— Переживает небурно, да? — прокомментировал Блейз, глядя через её плечо, пока они облокачивались на высокий столик у буфета с россыпью крошечных изысканных закусок. Их едва кто тронул; большинство либо вело беседы (читай: обменивалось свежайшими сплетнями), либо танцевало, — потому они и выбрали своей миссией пройтись по закускам, как делали каждый год. Нельзя же было, в конце концов, дать пропасть труду хозяев и их домашних эльфов.

— Мне семнадцать, — капризно пробормотала Хадрия, как драматичная девочка-подросток, которой она не была (ну правда), просто чтобы сказать это, хотя она сама уж точно не ожидала, что к ней кто-то прикипит, в любом возрасте.

Это исторгло из Блейза смех, который тут же перешёл в кашель. Без цветочный кашель.

— Ты ужасно звучишь, — прямо сказала Хадрия. В общем-то, весь вечер он звучал как очень старый умирающий мужчина.

— Это Зольный сидр. — Он сделал большой глоток чистой воды — ни к чему алкогольному или приторно-сладкому он не притрагивался, что, вероятно, ухудшило бы его воспалённое горло.

— Возможно, я его чуть перебрал.

— Профессор Снегг, возможно, снял бы за это очки, если бы услышал, — рассмеялась Хадрия. Их профессор, в свою очередь, пригрозил месячными отработками любому студенту, пойманному на передозировке Зольного сидра — после того, как мадам Помфри выпишет ему чистую справку о здоровье. Для студентов, которым не мешало жжение, было искушением просто принимать зелье беспрерывно, чтобы никогда не иметь дела с…

— Так-так, минуточку. — Хадрия пустым взглядом уставилась на Блейза, чья линия взгляда сместилась на зачарованного (ненастоящего) паучка, ползущего по боку его Пузыря — вейзлевская кастом-модификация — и который несомненно избегал её глаз.

— У тебя тоже?

Губы Блейза дёрнулись.

— У тебя в глазах тот же взгляд, что у Панси, когда появляются свежие сплетни.

— Ничего подобного! Ну, я просто… очень удивлена. — Она никогда не слышала о его симпатиях к кому-либо, несмотря на всё время, которое они проводили вместе, но, полагала, он научился держать своих любовников — и жертв — в секрете. Пауки-самцы, может, и не убивают своих партнёрш, но Блейз был не совсем пауком.

— Я тоже был, — простонал он. Похоже, он не был ни доволен, ни позабавлен таким поворотом событий, как ожидала бы Хадрия, и она сказала об этом.

Он послал ей усталый взгляд.

— Я не выплёвываю отдельные цветочки, Хадрия. Это целые ленты плюща, листья и крошечные гроздья цветов. Как вытягивать изо рта очень длинную спагетти с дополнительной начинкой к ней прилагающейся.

Ну, Хадрия не знала, что думать об этом описании, но это звучало куда более хлопотно, чем просто отдельные соцветия.

— Что за цветок? — спросила она вместо соболезнований, в которых была уверена, что он испортит ей безупречный кусок тарталетки с патокой чем-нибудь мерзким. Потому что ей было любопытно: узнавать, какими растениями могут заражаться люди, всегда было забавно, хотя это и звучало слегка странно. И ей было не так важно, кому соответствуют растения, хотя и это было интересным узнавать — что каждое растение может сказать о человеке, о том, кто ему нравится, и об их отношениях.

Кстати об этом.

— Плющ, — неохотно признал Блейз спустя паузу. Он сказал это так, будто она должна была знать, что это значит. Но она не знала. Она всё ещё знала очень мало о языке цветов, хотя Панси годами пыталась её учить, и в этот конкретный год она узнавала куда больше.

Оказалось, все остальные волшебные дети выросли, учась этому, а она нет, потому что она училась чему-то другому — например, как создавать дементоров. Она думала, что знает достаточно, в общем-то, потому что помнила значения некоторых цветов, но «некоторых» было, видимо, мало, когда все остальные, казалось, носили словари цветов в головах. Или, по крайней мере, все остальные знали, что значат их собственные цветы — или цветы их друзей, — а ей приходилось смотреть значение своих.

Морозник был двойственным, двуликим цветком. Морозники — за безмятежность, покой и даже надежду, но также за опасность и тревогу. Хадрия не была уверена, что это значило для неё.

А ей, между прочим, полагалось разгадывать и расследовать саму эту загадку, о которой она так удобно забыла.

— Значит, ты знаешь, для кого это, — спросила Хадрия, но была разочарована, когда он скорчил ей забавную рожицу, означавшую «да, знаю», — что означало, что она всё ещё единственная, кто не знает, для кого их собственные цветы. Жаль.

Панси подплыла — несомненно, напомнить ей о её задании на вечер.

— Привет, девчата, — сказала она с утрированной растяжкой, и Блейз закатил глаза.

— Птичка напела мне, что Блейз тоже подхватил лихорадку.

Хадрия могла бы поклясться, что у Панси есть шестое чувство на сплетни.

— Это плющ, — услужливо сказала она.

— И что это значит?

— Что, прости?

— Плющ, — повторила Хадрия, чувствуя себя слегка вне контекста. Панси определённо знала, что это значит, и…

— Плющ — это навсегда, — сказала Панси, и вдруг Хадрия поняла, почему та была так удивлена, почему Блейз выглядел сейчас каким-то неловким — чего она никогда за ним не видела.

— Он вечнозелёный, вечный, нечто, что продлится всё время и больше.

И Блейз, сын пресловутой Чёрной вдовы, имел не просто увлечение или мимолётную влюблённость. Хадрия не думала, что человек, скорее всего, убивает своего партнёра, если его привязанность к другому — возможно, не особенно яростная или страстная, — но несомненно нечто более устойчивое и длительное.

— Пойду возьму ещё воды, — громко сказал он и быстро зашагал прочь от них, прежде чем они успели хоть что-то ответить.

— Плющ, значит, — пробормотала себе под нос Панси, устраиваясь рядом с Хадрией.

— Я подозревала, но… это больше, чем я ожидала. Дадим ему пространство. Интересно, что скажет об этом его матушка.

Леди Забини в тот момент беседовала с Геллертом, который наконец-то снял с неё глаза. Хадрия думала, что леди Забини, вообще-то, одобрит, если он действительно нашёл подходящего человека. Она сама не была застрахована от привязанности, раз уж она сохранила Блейза, несмотря на то, куда бы ни подевался его отец. И никто не мог бы возразить против того, кто поймал его взгляд — будь то даже какой-нибудь высокородный и надменный чистокровный, — просто потому что за его спиной стояла Чёрная вдова, лучшая поддержка, которую он только мог иметь. Даже Волдеморт избегал с ней ссориться, хотя, вероятно, мог бы её убить, если бы попытался, но Том сообщил ей, что это того не стоило.

Это было почти смешно, как далеко они все прошли. Для них был последний год в Хогвартсе, и у неё наконец был шанс снова реально быть семнадцатилетней — без войны и без охотников за её головой. И у неё было куда больше друзей, чем когда-либо прежде. У неё всё ещё был её Отряд-без-названия — они не назвали его ОД, — и половина Слизерина, параноидально за неё переживающая; другая половина, вероятно, всё ещё хотела, чтобы её перераспределили, чтобы никогда больше не пришлось с ней ассоциироваться.

Они, девушки, гадали, почему она не знает, для кого её цветы. Дело было в том, что она не понимала, как это работает. Как цветочная лихорадка распознаёт чувства тем, чем они являются, и как решает: вот оно. Это цветок в твоём сердце, только для этого особенного человека, который может оказаться твоей родственной душой, или очень близким другом, или тем, на кого ты всю жизнь смотрела снизу вверх, даже не зная об этом.

Она любила их всех очень — не так, как любят любовники, но всё же. Она гадала, какие цветы достались бы ей для них, если она может назначать их только по цвету.

Панси, с острым языком и слишком любопытная иногда, но и та, кто обеспечивал, чтобы Хадрия всегда чувствовала себя включённой, никогда не оставленной за бортом, даже когда она то сходилась, то расходилась с Драко — они так и не определились, что бы у них ни было, и не похоже было, что определятся скоро. Африканские фиалки, пожалуй, глубокий богатый пурпур.

Луна, всегда такая проницательная, знающая её лучше, чем, как иногда казалось, она сама себя знала, и при этом очень добрая, всегда с нужными словами в нужный момент. Цветки лотоса, прекрасные и чистые.

Невилл, иногда неловкий и застенчивый, но всегда тихий и храбрый, и неважно, гриффиндорец он или пуффендуец, потому что он всегда там, где это важно, там, где любой другой мог бы отвернуться или убежать. Алоэ вера, с целебным соком и красно-золотыми цветами.

Джинни, которая была ей столько же младшей сестрой, сколько близнецы Уизли — старшими братьями. Огненная, как её волосы, но упрямая как скала и надёжная как земля, как её факультет. И очень сладкая, временами. Цинии, с их ярким полыханием цветов.

Гермиона, умная, трудолюбивая и гордая, иногда немного раздражающая, но большую часть времени — здравомыслящая, голос разума, говорящая «нет» их самым безумным идеям и помогающая оттачивать менее безумные во что-то лучшее. Ирисы, в оттенках белого, синего и пурпурного.

Драко, который за годы неуклонно повзрослел, кто скажет «я сдам тебя, чтобы спастись самому», но возьмёт её за руку, чтобы бежать вместе. У него сильно развито чувство самосохранения, даже сильнее, чем у Панси, но его представление о «себе» расширилось, включив их всех. Кактус, пожалуй — колючий снаружи, но мягкий внутри, с бледно-белыми цветами.

Блейз, почти всегда чем-то забавленный, всегда готовый к маленькой шутке на стороне, даже если она мрачная, особенно если она мрачная. Он был её подельником — если у Фреда был Джордж, а у Джорджа Фред, то у неё был Блейз. Они не были близнецами, ни в каком смысле, но если и был кто-то, на кого она могла положиться в безмолвном взаимопонимании, то это он. У них уже были планы совместно инвестировать в исследование и создание магически-каналирующих артефактов — в коллаборации с гоблинами.

И это было на кончике языка, как цветок во рту, хотя она приняла дозу Зольного сидра перед выходом из дома.

Панси была бы ошарашена, застигнута врасплох, она не поняла бы почему, и Хадрии пришлось бы объяснить ход своих мыслей, и тогда Панси фыркнула бы не по-дамски и ласково бы её поддела за сентиментальность.

Так что Хадрия дождалась, когда Панси уйдёт посплетничать с Асторией, а Блейз вернётся к ней так быстро, что он, должно быть, ждал, когда Панси отойдёт.

— Я люблю тебя, — сказала она, как заклинание, которое знала наизусть. Это было немного похоже на Экспекто Патронум.

Блейз, который глубоко вздыхал в свой бокал изысканного напитка — определённо уже не воды, заметила она, — моментально вздрогнул, потом рассмеялся, как она и ожидала.

— Это твоя манера выражать поддержку моему бедствию?

Она бы не назвала это «бедствием» как таковым, но да, она, конечно, была всецело за своего друга, который, должно быть, вплоть до заражения верил, что продолжит семейное наследие перемалывать партнёров как блюда.

И поскольку они прикончили все доступные закуски, и не было пока ни одного другого блюда, которым он мог бы угрожать, она сказала очень торжественно:

— Сочувствую твоей утрате. Я всегда буду рядом, если тебе понадобится плечо, чтобы…

— Не волнуйся, — перебил он с лютой усмешкой.

— Если я в этом реально что-то утрачу — я просто прокляну их сны. С полной любовью, разумеется.

Хадрия поёжилась, вспомнив его чудовищную коллекцию проклятого визуального контента, который он хранил именно для людей, которые ему нравились, но были расстроены.

— Пожалуй, я пойду к Панси, — поспешно извинилась она, чувствуя, будто ей только что чем-то пригрозили.

Блейз ухмыльнулся и помахал ей на прощание. Она не удивилась бы, если бы это была его месть за то, что они заставили его бежать раньше.

На полпути к слушанию свежайших новостей о том, как поживают студенты старше — выпускники, — большинство из которых было о том, кто с кем сошёлся и кто кого смертельно обидел, бумажный паук спустился с потолка ей на плечо.

Будь Хадрия Панси, она бы закричала, но она была не Панси. Как есть, она лишь сделала успокаивающий вдох и сняла бумажную тварь с плеча.

«Я тоже тебя люблю :)»

Хадрия глубоко сожалела о том, что когда-то познакомила Блейза со смайликами.

Но вместе с запиской был сложен тонкий браслет, сплетённый из плюща, который Хадрия осмотрела с величайшим подозрением. Не мог же он его проклясть, да?

Она сунула его в карман, а не надела — на всякий случай, — хотя поверхностное сканирование не выявило ничего. Ей придётся попросить Геллерта перепроверить позже, чтобы уж наверняка.

К концу празднования Хадрия всё ещё не думала, что нашла того самого человека, но, полагала, у неё было время. Цветы были, в худшем случае, неудобством; возможно, время поможет выявить ответ, а возможно, они в конце концов увянут, и она так никогда и не узнает.

Бывали вещи и похуже, что выплёвывать. Например, слизни.

11.

Только на следующее утро Хадрия вдруг осознала, что не откашливала цветы с… ну, она не была уверена с какого момента, возможно, со вчерашнего дня.

И она стояла там, думая: надо бы сказать Панси, рассеянно подумала она. Надо сказать ей…

Хадрия выкопала невинный браслет из кармана парадной мантии, где он был забыт. И, вероятно, было к лучшему, что Геллерт не знал о знаке внимания от Блейза. Она могла бы сказать ему, что у них не так, и он, вероятно, поверил бы, но всё равно не был бы этому рад.

Потому что с внезапной уверенностью она знала.

И ничего не изменилось, не по-настоящему. Это не было чем-то внезапным, чем-то, что требовало перемен или даже произнесения. Она не обзавелась вдруг романтической стороной и не почувствовала потребности отправить ему букет морозников — хотя знак внимания в ответ подарить следовало. У неё оставалось несколько цветков морозника.

Это ощущалось скорее как обретение светлячка озарения — маленькое драгоценное золочёное чудо.

Они могли бы прожить жизнь, не зная, — и это было бы неважно, потому что они всё равно шли бы бок о бок. И, возможно, потом всё изменилось бы — такова природа мира, — но в тот момент она верила, что некоторые вещи не изменятся. А светлячок чуда, который она обрела, был просто бонусом.

Навсегда — это долго. Она надеялась — с немалым лукавством, — что Блейз к этому готов.

Завтра она кристаллизует цветок морозника в янтаре и выгравирует внутри руну. И она подарит ему временный Сигель, аварийное солнце, чтобы защищать его до того дня, когда она поймёт, как подарить ему солнце, которое будет светить на него столько, сколько он пожелает.

Конец.

Несколько заметок о цветочной лихорадке:

Термин «цветочная лихорадка» произошёл от «сенной лихорадки» (hay fever), потому что мне было нужно название для этого феномена/инфекции, которое не «ханаки». Это по двум основным причинам: во-первых, это не ханаки в самом традиционном смысле, хотя вдохновение — ханаки и тот один пост на tumblr о менее ангстичной версии ханаки без ультиматума. Во-вторых, я хотела английское название, которое не было бы дословным переводом «цветочной рвоты», что звучит не так красиво. В общем, волшебники обожают аллитерации, разве нет?

Затем вопрос: смертельна ли цветочная лихорадка? Ответ, вообще-то, да. О случаях смерти записей, предположительно, нет, но в этом-то и дело с записями. Многое в них не попадает — например, то, что если ты беден и голоден, это почти наверняка кончится смертью от ускоренного истощения, так как болезнь питается энергией хозяина.

Также, на случай, если нужно уточнение: сниженная вредность растений касается только их выхода наружу. Повторное употребление растения внутрь было бы катастрофической глупостью, если растение ядовито, хотя бы потому, что токсин в цветах на выходе наверняка не впитывается и не переваривается, так как он, ну, выходит, а не входит. В конце концов, чем менее смертельна заразная болезнь, тем вероятнее, что она способна распространиться дальше.

Заметка о последней строке:

Это отсылка к руне под названием Сигель — руне «солнца». Многие знают её как Совило, но я использую Сигель, потому что это древнеанглийское слово для неё. Я позволила себе творческую вольность и приписала ей больше смысла, чем у неё есть на самом деле. Если у тебя есть свободное время и скучно — можешь заглянуть в мой фик с тем же названием («Сигель», кроссовер BBC «Мерлин» × ГП), если ещё не читала, чтобы узнать больше о моих мыслях на этот счёт. Когда-нибудь я включу эти идеи и в основной фик.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1