Глава 1: Новая глава

Лето в городе всегда было мерзким; Лондон был грязным местом, битком набитым людьми, и волшебные кварталы не были исключением. Никакие охлаждающие чары в мире не помогали, когда стоило выйти на улицу — и ты снова потел. К августу Гермиона наконец сдалась и начала аппарировать на работу. Иначе было просто невыносимо.

— Блин, — сказал Гарри, накладывая очередное охлаждающее заклинание, которое абсолютно не соперничало с ярким слепящим солнцем, — могло бы хоть внутрь пустить подождать.

— Да, могло бы, — сказала Гермиона. Они наконец-то — были у свахи. Гарри выпрашивал это у неё месяцами, и в припадке теплового истощения Гермиона наконец сдалась.

— Что теперь показывает таймер?

Гарри вытащил маленький песочный часик, который дала им секретарша, чтобы отслеживать их место в очереди. Прищурившись, Гарри скрутил рот в недовольную гримасу:

— Я не собираюсь считать каждую чёртову песчинку из чёртова песка. Минут двадцать, может?

Гермиона вздохнула и добавила свою палочку к общему охлаждающему усилию.

— Ты мне за это должен.

— Да, да. Если она найдёт тебе там мужа, сочтёмся, — сказал Гарри. Гермиона громко фыркнула, и он послал ей вспотевшую ухмылку.

Это был невзрачный маленький офис в смешанном волшебно-маггловском городке в Кенте, зажатый между магически сохранённым участком изначальной древнеримской стены, некогда обозначавшей границу города, и «Теско». Здание было, разумеется, скрыто из уважения к магглам, но пароль, заставлявший его показаться, был возмутительно очевиден: «Стрела Купидона». («Серьёзно?» — возмутилась Гермиона. Гарри просто затрепыхал на неё руками и велел ей замолчать.) Внутри было приятно прохладно — естественно, — но ведьма с сине-фиолетовыми волосами за стойкой регистрации выпроводила их на скамейки перед входом, сославшись на «законы о конфиденциальности», так как, видимо, сваха в данный момент принимала другого клиента. Надо было записаться на приём, цокнула она языком. Гарри — всегда чуть более робкий перед авторитетами, чем Гермиона, — покорно согласился и взял песочный часик, и вот, собственно, они и были здесь. Одна скамейка, прямой солнечный свет. Даже тени никакой.

— Ты правда уверен в этом, — сказала Гермиона, прислонившись головой к кирпичной стене офиса. Она наколдовала зонтик, и у обоих были солнечные очки, но всё равно было проще просто держать глаза закрытыми.

— Ты так это драматизируешь. Какая, к чёрту, разница, Гермиона? Допустим, эта леди отправит нас на какие-то свидания, и все они будут неудачными. Что мы потеряли, кроме времени и пары галеонов? Что нам терять?

Гермиона вздохнула.

— Я не собираюсь ни на какие свидания, Гарри, я тебе уже говорила.

— Да ладно. Не закрывайся, — сказал Гарри, толкая её локтем.

— Можешь удивиться.

— Сомневаюсь, — пробормотала Гермиона. Потом вздохнула, приоткрыв один глаз, чтобы взглянуть на Гарри, который принимал её пессимизм — как всегда — невозмутимо. Она была ужасной компанией, и она это знала. Хорошо, что он привык.

— Ты правда в это веришь, да?

Гарри пожал плечами. Он выглядел возмутительно невозмутимо даже потея сквозь всю одежду, но Гермиона к этому привыкла. Он всегда таким был. (В школе это называли «эффектом Джеймса Поттера», но на самом деле это врождённое несокрушимое хладнокровие было целиком от Лили.)

— Тебе не бывает одиноко, иногда? — сказал он. Потом, с изумительной честностью:

— Мне бывает.

Дурное настроение Гермионы слегка подтаяло.

— Ох, Гарри, — сказала она.

— Не жалей меня. Я просто говорю, — сказал Гарри, но улыбнулся и немного придвинулся, когда Гермиона вытянула руку, предлагая ему боковое объятие. Он наклонил голову и поцеловал её в висок и сказал:

— Это просто до чёртиков достало, понимаешь — свидание за свиданием за свиданием, и в половине случаев им даже нет до меня дела, им просто кажется, что я богат, или они как-то болезненно заворожены темой «моя мама убила Волан-де-Морта». И ещё — ну — есть же Джинни…

Гермиона выругалась про себя, стиснув зубы. Она так и знала.

— …я не то чтобы сох по ней или что-то такое, но это просто… как-то рано, разве нет? Чтобы она выходила замуж и всё такое, даже если он её родственная душа…

— Мы не знаем, что «он», — мягко напомнила Гермиона, сжав его плечо. Гарри вздохнул и кивнул.

— Всё, что мы знаем, это что она сбегает в сентябре и «ради всего святого не говори её матери», и что она очень счастлива, и она — как она написала в письме? «Мне очень жаль сообщать тебе так, но я знала, что ты поймёшь»?

— Что-то вроде того, — сказал Гарри немного уныло.

— Я правда за неё рад, знаешь. Просто. Это случилось так быстро.

Гарри и Джинни сходились и расходились ещё со школы, и чем дальше, тем более несчастными это, казалось, делало их обоих. Сейчас они были твёрдо расставлены уже пару лет, но их дружба была из тех интенсивных, что заставляли всех остальных в комнате слегка нервничать, когда они забывали, где находятся, начинали слишком громко смеяться и слишком часто друг друга трогать. Гермиона подозревала — гипотеза, неподтверждённая, — что у этой дружбы были и свои бонусы, о чём в частности говорил весь масштаб того, как тяжело Гарри принял письмо от Джинни из Южной Африки, где та жила уже несколько месяцев, отданная в аренду квиддичной лиге Йоханнесбурга. Она нашла свою родственную душу — пол старательно не упомянут, и она никогда никому не показывала её имени, так что пошпионить не было возможности, — и она планирует тайную свадьбу, и не хочет ли он приехать? Она не может представить свою свадьбу без Гарри. Или так она написала.

Лично Гермиона считала, что письмо Джинни было в лучшем случае бесчувственным, а в худшем — откровенно злым, — но она никогда особо не могла понять Джинни за все годы их знакомства. Половину времени казалось, что Джинни ревнует к Гермионе — сколько бы раз Гарри с Гермионой ни уверяли её, что между ними ничего романтического нет, Джинни никогда, похоже, до конца не верила, — а другую половину — будто Джинни просто слишком старалась: чрезмерно дружелюбная, чрезмерно энтузиастичная в разговорах с Гермионой, до той точки, где Гермионе было просто некомфортно рядом с ней. (Всегда было ощущение, будто… над ней, так или иначе, потешаются. Гермиона никогда ничего не говорила, потому что это звучало иррационально даже у неё в голове.)

Было, честно говоря, довольно мерзко. В другой жизни Гермиона и Джинни могли бы быть хорошими подругами, думала она. Возможно, будь она с Гарри чуть менее близки — и будь Гермиона чуть менее близка с родителями Гарри, — у Джинни было бы меньше причин для неуверенности, и всё могло бы быть иначе. Но они были молоды, а когда дело касается первой любви… ну, все немного мелодраматичны, разве нет? Часть взросления, полагала Гермиона.

— Ну, — осторожно сказала Гермиона, — есть и худшие способы справляться, чем поход на кучу свиданий вслепую.

— Не то чтобы я справлялся, — сказал Гарри, хотя то, как он на неё опирался, говорило об обратном, — потому что я за неё рад. Честно.

— Конечно, — мягко сказала Гермиона.

— Просто меня это немного, понимаешь, выбивает из колеи. Свадьба и всё такое — Фред с Энджи так быстро поженились, и Симус тоже помолвлен, а теперь и Джинни…

— Мне через пару месяцев будет двадцать пять, — сказала Гермиона. — А тебе скоро двадцать четыре. Мы уже вполне взрослые, правда?

— Моргана сохрани нас, — сказал Гарри, и она рассмеялась.

— Я скажу тебе то же, что говорит мне мама, — сказала Гермиона, мягко сжав его руку. — Нет никакого таймера и финишной черты. Даже трассы нет! Жизнь — не гонка и не соревнование, и если думать о ней так, то проиграешь только ты.

— Звучит очень по-бочкиному, — согласился Гарри.

— Она смотрит на тебя поверх очков, когда это говорит?

— Разумеется.

— Вот. — Гарри стянул очки и протянул ей, его лицо сразу сморщилось в прищур.

— Скажи ещё раз, и маминым акцентом, может, тогда дойдёт.

— Это ниже моего достоинства, — сказала Гермиона, задрав нос от очков.

— К тому же я уже притворяюсь, что мне интересна эта свашеская затея, ради тебя. Если ты наложишь поверх этого ещё и игру в театр, мне придётся брать с тебя почасовую ставку за полдня.

— Безжалостная! — сказал Гарри, надевая очки обратно. Но он смеялся, а это, по мнению Гермионы, уже было прогрессом. Гарри был подвержен меланхолии иногда, но — в его пользу — он всегда быстро из неё выкарабкивался. «Бодрый молодой парень», как говаривал Хагрид.

Остаток ожидания прошёл, к счастью, быстро, особенно теперь, когда Гарри вышел из своего уныния. Гермиона не всегда замечала, как сильно настроение Гарри влияло на её собственное, особенно теперь, когда они окончили школу и виделись куда реже. (Она иногда слегка грустила об этом, но так или иначе — он миллион раз предлагал снимать квартиру вместе, чтобы она жила в месте получше, и она твёрдо стояла на своём «нет». Она горячо его любила, но видела его привычки к уборке. Она бы убила его за месяц.) Когда их песочный часик наконец завибрировал, они влетели внутрь, вспотевшие и хихикающие вполголоса, и их проводили в блаженно прохладную приёмную и дали высокие стаканы тыквенного сока со льдом. Гермиона осушила свой секунд за тридцать.

— Сваха примет вас через несколько минут, — сказала ведьма-регистратор, которая показалась куда добрее теперь, когда снабжала их напитками.

— У неё есть имя, у этой свахи? — пробормотала Гермиона после ухода ведьмы, встряхивая стаканом, чтобы гремел лёд, в поисках кусочка, достаточно маленького, чтобы его разжевать.

— Нет. Анонимно, — сказал Гарри. Он вытащил палочку и окатил их обоих освежающим заклинанием — одним из тех практичных, которые дети из чистокровных семей, казалось, всегда знали наизусть. Просушить пот на лбу, освежить одежду, добавить себе капельку духов — в Хогвартсе учителя часто накладывали его массово, проходя по классу (особенно на уроках четвертого курса, которые шли сразу после квиддичной тренировки). Гермиона поёжилась, потом понюхала запястье: он дал ей что-то приторно-цветочное — розу, может быть. (Не её любимый запах, но она никогда не была бы настолько невежлива, чтобы его сменить.)

— В той брошюрке, что я взял в Косом, сказано, что это чтобы наши кандидаты тоже оставались анонимными, но, подозреваю, дело скорее в ответственности. Спорим, у людей всё время бывают неудачные свидания, а потом они пытаются свалить это на неё. Но нельзя подать в суд на человека, чьего имени ты не знаешь, верно?

— Но мы сможем увидеть её лицо, так? Она не в маске и не в замаскированном виде?

— Без понятия, — сказал Гарри. Он с любопытством оглядывался по комнате. Всё было завешено тканями — яркие однотонные гобелены на стенах, тяжёлые портьеры на окнах, даже крупные пледы на креслах и диванах — всё вместе производило эффект гигантской многоцветной подушки. Гермиону это немного напоминало палатку гадалки на ярмарке.

— Но сейчас узнаем, да?

Гермиона проворчала что-то и с хрустом разгрызла лёд. Если бы он не был её чёртовым лучшим другом, она бы правда брала с него почасовую ставку за это.

Прошло больше, чем несколько мгновений — но недостаточно долго, чтобы они начали злиться, — когда на стене вдруг возникла дверь, выплыв из мягкого синего гобелена, как оптическая иллюзия. Громкий щелчок, и она открылась — и изнутри лилось сияние, приглашая войти. Гермиону — неприятно — напомнило о люке, в который они случайно провалились на первом курсе, когда исследовали замок в поисках тайных ходов. Чулан для мётел на восьмом этаже — дверь, ведущая прямо к горке (отчего, спрашивается, под полами Хогвартса столько горок, Гермиона никогда не узнает), которая выплюнула их прямиком в компостную корзину юго-западной теплицы. Ужас.

— Войдите, — позвал голос, явно женский, с напевным, чуть приглушлённым оттенком, который был очевидным фирменным признаком заклинания, которое, как знала Гермиона, искажает голос. Второкурсники применяли его, чтобы пугать первокурсников в их первую ночь в спальнях.

Она подавила смешок и повернулась, чтобы поднять бровь в адрес Гарри.

— После тебя, — сказала она. Он прикусил губу, сдерживая ухмылку, и потянул её вверх за руку, втягивая в крошечную комнату.

Это и правда было похоже на поход к гадалке, думала Гермиона. Маленькая комната освещалась парящими свечами — и гобеленов здесь тоже было много, что Гермиона отметила с некоторой тревогой по поводу сочетания парящего огня и легковоспламеняющегося материала, — и стоял маленький стол с тем, что выглядело как гигантская чаша с водой, тихо побулькивающей, будто газированной. По противоположную сторону сидела сваха — очевидно, замаскированная неким глэмер-заклинанием, так как её лицо было окутано синеватой дымкой, от которой у Гермионы слегка болели глаза, если смотреть прямо. У неё были длинные фиолетовые волосы — ещё одна очевидная маскировка — перекинутые через плечо в косе «рыбий хвост», а руки — цвет кожи скрывали перчатки — были унизаны кольцами. Она ещё и напевала себе под нос песню «Битлз».

— Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер, — сказала она, когда они подошли, оба с опаской озираясь по комнате.

— Двое, кого я уж точно не думала здесь увидеть.

— Простите? — сказала Гермиона, немного задетая. Гарри ткнул её локтем, она насупилась и замолчала.

— Только потому, что мне и не снилось, что вам понадобится моя помощь, вот и всё, — гладко сказала сваха. Потом рассмеялась — странный знакомый смех, от которого, кстати, волосы у Гермионы на руках встали дыбом — и указала на два кресла, ожидающие их перед столом.

— Пожалуйста, садитесь. Ещё тыквенного сока? У меня также есть чай и кофе, если предпочитаете.

— Айс-латте? — с надеждой сказал Гарри. Очередь Гермионы тыкать его локтем.

— Только горячий. Хотя могли бы охладить сами, если хотите.

— А, нет, спасибо, — сказал Гарри, потирая бок с лёгким сожалением. Он обещал не задерживаться надолго.

— Я в порядке.

— Да, я тоже в порядке, спасибо, — сказала Гермиона, аккуратно устраиваясь в кресло. Голова у неё уже начинала раскалываться от густого запаха благовоний в комнате, и она чувствовала, как в ней растёт раздражение. Придётся быть осторожной, чтобы не огрызнуться.

— Хорошо, — сказала сваха. Даже с замаскированным голосом было очевидно, что её забавляет.

— Ну что, не будем терять время? Очень хорошо. Вы понимаете, чем я занимаюсь и как это работает?

— Предполагаю, это как-то связано вот с этим, — сказала Гермиона, кивнув подбородком в сторону чаши в центре стола. Усевшись, Гермиона теперь видела, что она встроена в стол, прямоугольная, почти как маленький ров с водой. Вода была прозрачная и светилась изнутри — это и правда было похоже на искрящуюся воду — но на дне чаши лежал ряд изящных маленьких морских ракушек, переливающихся в потустороннем свете, что озарял воду. Пока Гермиона вглядывалась, одна из них дрогнула, будто внутри был краб, пытающийся выбраться. Она вздрогнула.

— Да, — сказала сваха. Она постучала затёкнутым пальцем по столу с минуту, потом сказала:

— Это старая форма магии, но не особо сложная. Люди раньше использовали её для гаданий. Отсюда — — она повела рукой в сторону окружающего декора. Это было честнее — и суше, — чем ожидала Гермиона.

— Но это работает? — сказал Гарри, сам звуча удивлённо.

— Она даёт вам имена на основе магической совместимости, так? Что-то вроде магии родственных душ, но менее вторгающееся.

— Так ты читал об этом, — сказала сваха, всё ещё звуча забавленно.

— Да — заклинания родственных душ, вроде отслеживающих, что помогают людям найти их пропавших пар, или заклинаний, позволяющих скрыть своё имя — они строятся на связи, которая уже существует в некоей форме. Это заклинание — — она повела рукой на ракушки, — использует ту же связь, но на поверхностном уровне, чтобы найти людей, достаточно похожих на того человека — вашу родственную душу, — чтобы пройти проверку. Вы можете настроить параметры заклинания более или менее точно, если знаете, что делаете. — Она перекинула фиолетовую косу через плечо, слегка выпрямляя спину в кресле.

— Я обычно настраиваю его в зависимости от того, что каждый человек ищет. Для вас двоих… — она склонила голову набок. — Ну, почему бы вам самим мне не рассказать?

Её прямота была, честно говоря, довольно поразительна. Гермиона обменялась взглядом с Гарри и сказала:

— Если заклинание использует связь родственных душ, разве это не значит… что оно просто выдаст нам имена наших родственных душ?

— Да, если та родственная душа жива и есть в моём реестре, — сказала сваха.

— Это на добровольной основе, понимаете. Если они хотя бы раз в жизни были у свахи, они потенциальное имя. Таких тысячи. — Она жестом подозвала что-то со стены, и маленькая тетрадь с пером слетели с полки прямо ей в руки.

— Это часть бумаг, которые вы подписали при записи, согласие быть частью пула потенциальных имён. Всё устраивается моим офисом — мы связываемся с вашими потенциальными кандидатами от вашего имени, устраиваем время и место встречи и так далее. Охват — шесть разных стран — Франция и Италия в этом году самые популярные, по каким-то причинам — и я обычно ставлю общий возрастной диапазон в десять лет — и старше, и младше, — просто чтобы вас не сводили, скажем, с дядей вашей родственной души. — Она рассмеялась — резкий звук под давлением заклинания искажения голоса, и Гермиона поморщилась (не по одной причине).

— Конечно, люди всегда могут отказаться, когда мы связываемся с ними насчёт свидания — если они в отношениях или… ну, по какой угодно причине, действительно. Это не обязательство. И можно вообще вычеркнуть себя из реестра, если хочется — например, если вы выходите замуж.

— А, — сказала Гермиона, несколько сконфуженная. Она не то чтобы дочитала те бумаги перед подписью.

— Дичь, — подивился Гарри, звуча чуточку заинтересованнее.

— Так — как работает само заклинание?

— Это просто, — сказала сваха. Она открыла тетрадь на чистой странице, затем взяла перо и аккуратно обмакнула его в воду. Разом ракушки на дне чаши раскрылись, всколыхнув воду, и из-под воды полился низкий, мягкий гул, будто они пели.

— Вы обмакиваете перо вот так. Оставляете на тридцать секунд. — Она промурлыкала несколько мгновений — «Let It Be», узнала Гермиона — и вытащила его обратно. Ракушки снова захлопнулись, и пение прекратилось.

— А дальше вы позволяете ему сделать остальную работу. — Она поставила перо на бумагу, и оно немедленно начало писать — длинный список, очевидно, имён. Через несколько мгновений сваха мягко отняла перо, и его перья печально обвисли, будто оно было огорчено, что ему не дали завершить задачу.

— Круто, — сказал Гарри.

— Очень впечатляющее шоуменство, — с насмешливым видом сказала Гермиона.

— Ракушки — приятный штрих.

— Тебе так кажется? Спасибо, — сказала сваха, почти застенчиво. Гермиона задумалась, всегда ли она такая прямая, или она каким-то образом узнала, что Гермиона плохо отреагирует на таинственный жанр гадалки, и отказалась от него ради неё.

— Это простое заклинание чтения души. Поверхностного уровня. Вам по-настоящему нужны только перо и тетрадь, но вода и ракушки… — она пожала плечами, её глаза — единственная часть лица, которую они могли видеть — чуть сощурились, когда она улыбнулась где-то за синей дымкой.

— Я меняю оформление каждые несколько месяцев, чтобы людям не было скучно. Пробовала хрустальный шар однажды, но большинство просто находило это смешным и не воспринимали всерьёз. Думаю теперь о чём-то с песком, — сказала она довольно задумчиво.

— О, ты могла бы сделать типа — оно пишет имена в песке, — предложил Гарри.

— Это было бы круто.

— Да, или — вы дуете на песок, и оно открывает перо, что-то такое, — несколько возбуждённо откликнулась сваха.

— Просто, но всё же с трепетом. Это, собственно, то, что я и предлагаю.

— Хм, — сказала Гермиона. В желудке у неё была маленькая ямка, похожая на тревогу. Но surely — нет. Сириус не ходил бы к такой женщине. Или ходил бы?

— Имея это в виду, — сказала сваха, — есть ограничение на то, сколько свиданий мы можем устроить для вас одновременно. Наш штат отнюдь не гигантский, и мы хотим убедиться, что вы не просто просеиваете наш реестр в поисках конкретного человека.

— Это уже бывало? — спросил Гарри.

— О да — люди, которые хотят допекать своих бывших или сталкивать кого-то — всякое бывает, знаете, — сказала сваха. Дымка шевелилась, когда шевелилась она, что было довольно жутко.

— Я даже не единственная сваха. Мы меняемся на дежурстве у хрустального шара.

Гермиона прикусила щёку от смеха, косясь на Гарри, который ухмылялся.

— Ты просто выкладываешь нам все свои секреты, — сказал он и, к удивлению Гермионы, в его голосе было немного флирта.

— Это разрешено?

— Ну, вы же Гермиона чёртова Грейнджер и Гарри чёртов Поттер, — сухо сказала сваха.

— Вы бы восприняли меня всерьёз, если бы я сделала свой номер про светящиеся глаза, жуткую музыку и «о, судьбы сошлись, чтобы показать мне ваше будущее»? — Она фыркнула, ещё один звук, который заклинание сделало куда раздражающее обычного.

— Вот именно.

Гарри рассмеялся. А Гермиона, со своей стороны, тоже немного расслабилась. Может, эта женщина знала, что делает.

— Трюк в том, — сказала сваха, — чтобы действительно… воспринимать это как обычные свидания, понимаете. Просто — вы платите нам за организацию логистики, вот и всё. Слишком многие приходят сюда и думают, что я дам им имя их будущего супруга, а потом обижаются, когда первое же свидание оказывается провальным. — Она слегка фыркнула.

— Магия родственных душ — это одно: ваша пара — это ваша пара, по какой-то причине. Как это работает — выше моей ставки. Но то, что делаю я, больше о… общем. Вы не поверите, как часто у меня врачи подбираются к врачам, а квиддичные звёзды — к их же фанатам. Это мелко, но… — она пожала плечами.

— Никогда не знаешь, верно? В этом и прелесть отсутствия родственной души. Можно выбрать кого угодно.

Гермиона неуютно заёрзала в кресле, прижав одну руку под столом к бедру. У неё начиналось плохое предчувствие об этом.

— Ну, — сказал Гарри, наклоняясь вперёд на локтях, — имя моей души написано на мёртвом языке, так что, полагаю, их нет в вашем реестре, кем бы они ни были. А у Гермионы нет имени.

Гермиона слегка вздрогнула, закусив щёку изнутри. Сваха глянула на неё, её глаза пронизывающие, и Гермиона отвела взгляд.

— Понимаю, — сказала она через мгновение.

— Ну. Тогда начнём с вас, ладно? — сказала она.

— Джентльмены прежде дам — если мисс Грейнджер не против?

— Разумеется, нет, — пробормотала та, ямка в желудке становясь ещё хуже. О, она влипла. Она уже это чувствовала.

— О, я её сюда затащил, — пошутил Гарри.

— Поверь, она не против. Я должен ей пинту уже за то, что она сегодня меня терпит, реально.

— Хороший друг, — промурлыкала сваха. Она перегнулась через чашу и вручила ему перо. Гермиона наблюдала, сопротивляясь желанию закатить глаза, видя, как Гарри нарочно задержался, беря его, их руки соприкоснулись. Господи, он такой слащавый иногда.

— Можете пропустить воду и ракушки, если хотите. Прикосновения к перу голой кожей достаточно, чтобы заклинание активировалось.

— Мне нравится, — нахально сказал Гарри, закатывая рукав, чтобы он не тащился в воде. Он перегнулся и сделал маленький жест фланёром перед тем, как окунуть перо в воду, вызвав у свахи смех. О господи, думала Гермиона.

— Они что… погодите-ка. Они тоже поют «Битлз»?

— Поймали, — сказала сваха, смущённо звуча, протягивая над чашей тетрадь, наготове со свежей страницей.

— Это запись. Мы делаем это каждое утро, и песня застряла у меня в голове на дни.

Гарри снова рассмеялся, ставя перо на страницу тетради. Перо немедленно заскрежетало по бумаге, и сваха осторожно отодвинула тетрадь на свою сторону стола, стараясь его не сбить.

— Хм, — сказала сваха, пристально наблюдая, как оно пишет.

— Хм? — сказал Гарри.

— Не плохое «хм», просто «хм», — ответила она. Она аккуратно отодвинула тетрадь в сторону, оставив перо скрипеть, и вызвала ещё один комплект с той же полки.

— Это продолжится какое-то время. Обычно я делаю так — есть список людей, которые указали у нас готовность принять любое свидание, с кем бы то ни было. Если вам попадётся одно из таких имён, я покажу его вам на приёме, а потом пришлю совой детали ещё о трёх, если те согласятся. Если нет — я не могу назвать вам имена — законы о конфиденциальности. Но люди хотят…

— Шоуменства, — сухо сказала Гермиона, с опаской поглядывая на свежее перо — её перо.

— Именно, да, — сказала сваха с пожатием плеч.

— Вы не против, мистер Поттер?

— Зовите меня Гарри, пожалуйста, — сказал Гарри. Гермиона прикусила губу от улыбки.

— И нет — можете просто прислать сову. Всё в порядке. — Он улыбнулся.

— Шоуменства я уже наелся вдоволь.

Сваха рассмеялась.

— Вы такой же очаровательный, каким я вас помню, — сказала она.

— Ага! Я так и знал — вы нас знаете, да? — сказал Гарри. Он перегнулся через стол, теперь ухмыляясь во всю ширь.

— Вы были с нами в школе? У меня было такое чувство, когда вы нас так быстро узнали!

Сваха изобразила жест «застёгнутые губы».

— Может быть, если я окажусь в вашем списке, я всё расскажу, — сказала она лукаво.

— Но до тех пор — анонимность в контракте, понимаете.

— А если я угадаю? — сказал Гарри.

— Это будет нарушением чего-нибудь? Меня заставят вас уволить?

— Можете попробовать, но не угадаете, — смеясь, сказала сваха.

— Разве что случайно зайдёте в день, когда я на регистрации. — Она повернулась к Гермионе, её глаза сощурились — и снова наклонила голову. Её фиолетовые волосы — если это был парик, он был замечательно реалистичен — пушились от влажности маленькой комнаты, и это было, в общем-то… довольно обаятельно, думала Гермиона.

— Мисс Грейнджер?

Гермиона выпустила нервный выдох. Ей действительно следовало подумать об этом получше, или хотя бы — поискать, чем свахи вообще занимаются, прежде чем соглашаться. Но она уже была в ловушке, с грустью подумала она, косясь на Гарри краем глаза. Если она сейчас откажется, Гарри поймёт, что что-то не так, и потом всю жизнь будет ей это припоминать.

— Хорошо, — сказала она, наконец установив зрительный контакт с другой женщиной. Её глаза казались добрыми — почти понимающими. Может, Гермиона себе это воображала, но она надеялась, что нет.

— Я… не совсем уверена, что хочу ходить на свидания, вообще. Это нормально?

Гарри немного хихикнул, закатив глаза, но сваха продолжала смотреть Гермионе в глаза и звучала совершенно серьёзно, отвечая:

— Разумеется, нормально. Всё в вашей воле. Вы оплатили заклинание и имена, и только. Мы и вашим кандидатам ваше имя не передаём. Что бы вы ни делали потом — ваше решение.

— Хорошо, — сказала Гермиона. Она вздохнула. Если заклинание отреагирует странно из-за её имени души, всё, что она могла, — надеяться, что Гарри не заметит.

— Давайте.

Медленно, сваха протянула ей перо. Гермиона почувствовала маленький укол магии в момент прикосновения — как разрядку после того, как прошёлся по ковру в носках. По рукам и ногам взметнулись мурашки, и её передёрнуло.

Ей было странно-неуютно, словно за ней наблюдают, пока она аккуратно обмакивала перо в воду. Всё это было слегка глупо, полагала она — но в духе происходящего — и Гарри начал напевать вместе с ракушками, что, будем надеяться, было достаточно отвлекающим манёвром, чтобы не заметить, как внезапно она нервничает. Взгляд свахи оставался спокойным и добрым, пока она протягивала свежую тетрадь над чашей, и секунд через двадцать — на шоуменство у неё не хватало терпения — Гермиона вытащила перо и поставила его на страницу, где оно секунду вибрировало на месте, перья одеревенев. Гермиона затаила дыхание — и с облегчением выдохнула, когда сваха быстро отодвинула тетрадь на свою сторону стола, скрыв её от Гарри.

О господи, снова подумала Гермиона, глянув на Гарри, который не заметил. Она посмотрела на сваху, пытаясь выразить глубочайшую благодарность выражением лица, и другая женщина медленно кивнула ей, её глаза снова сощурились, будто она улыбалась.

— Хм, — сказала она через мгновение.

— Очередное «хм», — бодро сказал Гарри.

— Ну, обычно я делаю небольшой номер мегаприHEELицы, просто для веселья. Но вы двое больше похожи на людей «хм», — пошутила сваха.

Перо, заметила Гермиона, теперь писало что-то — но дёргано и странно, совсем не так, как гладкие, эффективные движения Гарриного пера, которое всё ещё скрипело, заполняя страницу за страницей другой тетради именами. Гермиона затаила дыхание, наблюдая, и точно знала, какое именно имя её перо отчаянно пыталось написать, и почему оно так сильно давило на бумагу, что чернила расплывались во все стороны.

Незаметно сваха отодвинула его в сторону, в угол у чаши, где Гарри не мог бы его легко увидеть. Гермиона ощутила ещё один прилив глубокой благодарности и решила прямо там и тогда, что оставит этой женщине — кто бы она ни была — чёртовы двести процентов на чай, потому что она это по-настоящему заслужила.

— Гермиона — определённо человек «хм», — нахально сказал Гарри, толкая её локтем. Вся меланхолия прежних минут исчезла, будто её никогда и не существовало. Уже за одно это, думала Гермиона, деньги на этой свашеской затее были потрачены не зря.

— А я больше человек «ого! Сделай это ещё раз!».

— Хорошо, — сказала Гермиона, закатывая глаза, пока сваха смеялась в чистом неверии от этой реплики.

— С тебя хватит.

— Что? — сказал Гарри, безумно ухмыляясь.

— Я просто…

— Пойдём отсюда, пока она не вызвала на тебя мракоборцев за сексуальные домогательства, — сказала она, дёргая его за руку.

— Я так понимаю… мы скоро услышим от вашего офиса?

— Да, — сказала сваха, всё ещё со смехом в голосе. Она осталась сидеть — глэмер, вероятно, не смог бы следовать за ней, если бы она встала — но снова наклонила голову, снова поймав взгляд Гермионы.

— Перу понадобится несколько часов, чтобы закончить — у некоторых людей бывает довольно много имён, знаете — но мы обычно стараемся отправить сов к концу дня.

— Великолепно, — сказала Гермиона. Она сделала паузу, демонстративно порылась в карманах и сказала:

— О чёрт, кажется, я обронила свою карту «Ойстер» где-то. — Она нагнулась и притворилась, что ищет под креслами, надеясь, что предлог не слишком очевиден.

— Гарри, сделаешь одолжение — поищешь в приёмной?

— Может, тебе стоит поискать в приёмной, а я помогу поискать здесь, — сказал Гарри, всё так же бодро и откровенно флиртуя. Сваха снова рассмеялась.

— Гарри. — Гермиона вскинула голову и смерила его взглядом.

— Ладно, ладно. — Он встал и слегка поклонился — что-то, что часто делал его отец, оказывая маме услугу.

— Чудесно было встретиться, таинственная сваха. Очень хорошее шоу.

— Наличные чаевые — в банку на ресепшене, — нахально сказала сваха. Гарри рассмеялся и отдал ей честь, а затем выбежал, громко бормоча о том, с какой стати у Гермионы вообще карта «Ойстер» при себе, метро и так будет кипящим котлом.

Гермиона бросила притворство в ту же секунду, как он ушёл.

— Спасибо, — сказала она, быстро вставая. Потом ухватилась за спинку кресла и слегка покачнулась, голова закружилась.

— Боже мой. — Она приложила руку к голове.

— Прилив крови к голове. Эти благовония тебя тоже бесят, или ты уже привыкла?

— Привыкла, полагаю, — сказала сваха. Она слегка кашлянула и помахала затёкнутой рукой перед лицом.

— А вот эта дымка — чёртовски раздражает. Пахнет серой. — Она театрально передёрнулась.

Гермиона немного рассмеялась.

— Наверное, часть работы.

— Хотела бы я снимать её с людьми, которых знаю, но — это в контракте, — извиняющимся тоном сказала сваха.

— Так вы всё-таки учились с нами в школе? — сказала Гермиона, щуря глаза. Её смех показался ей немного знакомым.

— Без комментариев, — лукаво ответила сваха. Потом она потянулась, отмахнула перо Гермионы, захлопнула тетрадь и протянула её ей без притворств.

— Я не смотрела на имя. Я увидела первую букву, но это всё, клянусь.

Гермиона сглотнула и взяла тетрадь.

— Спасибо, — сказала она чуть тише. Она открыла её — не могла удержаться — и, конечно, на странице было только одно имя, написанное снова и снова толстыми, выплёскивающимися чернилами. Перо давило так сильно, что чуть не порвало бумагу. СИРИУС БЛЭК, говорило оно. Снова, и снова, и снова, пока буквы не начали сливаться.

— Это просто… сложно, вот и всё. Я планирую рассказать Гарри, и всем остальным, просто… не сейчас. Я не могу выразить, как благодарна тебе за то, что ты меня прикрыла.

— Тебе не нужно передо мной оправдываться, — сказала сваха, снова тем странным серьёзным тоном.

— С родственными душами всегда сложно. Разве нет?

Гермиона улыбнулась с грустью.

— Моя вина, — сказала она.

— Мне следовало поискать заранее. Я даже не подумала об этом.

— Большинство не думает, — сказала сваха. Она слегка наклонилась над столом.

— Если не возражаешь против моих слов, Гермиона… не суди себя за это слишком строго. Кем бы он ни был.

Гермиона сглотнула.

— О? — выдавила она.

— Мы с тобой не были близки или что-то такое, — сказала сваха.

— Ты бы меня точно узнала — но мы никогда не были подругами. Не по какой-то особой причине — наши пути просто мало пересекались. Но я всегда тобой восхищалась, знаешь. Все восхищались. Лучшие оценки, такая уверенность с мальчиками, и такое честолюбие — и ты при этом была доброй. Невозможно тебя ненавидеть. Смешная иногда, когда была в настроении. Но все видели, что ты строга к себе. Это было очевидно любому, кто хоть раз сдавал с тобой экзамен.

Гермиона сжалась.

— Я была слегка… одержима оценками, признаю, — сказала она. Она наклонила голову и улыбнулась.

— Мне показалось, твой смех звучит знакомо. Ты была в Гриффиндоре?

Сваха только пожала плечами.

— Ты меня скоро вычислишь, — с усмешкой сказала она.

— Если придёшь в среду или пятницу.

— Да, я заметила, что ты дала ему эту подсказку. Он вспомнит это рано или поздно. Наверное.

— Надеюсь, — сказала сваха, смеясь.

— Такая маленькая лазейка. Впрочем — не хочу лезть не в своё дело. Я просто говорю. — Она снова пожала плечами.

— Моя родственная душа тоже сложная. Даже, можно сказать, невозможная. Так что я понимаю.

По какой-то причине эта простая, неусложнённая симпатия так подействовала, что Гермиона чуть не расплакалась. Она прижала тетрадь к животу и сказала:

— Спасибо, — не уверенная, что способна на большее.

Сваха снова сощурила глаза и сказала:

— Хорошо было тебя видеть. Я рада, что у тебя всё хорошо.

— Спасибо, тоже… приятно было увидеться? — сказала Гермиона, слегка смеясь.

— Кто бы ты ни была.

— Приходи в пятницу или в среду и узнай, — сказала сваха, пошевелив пальцами в её сторону. Гермиона снова рассмеялась, выходя, чувствуя лёгкую эйфорию. Что за странный мир она населяет. Иногда она забывала о его чудесности, пока что-нибудь странное и смешное не выскакивало напомнить.

В приёмной Гарри — милый, дорогой Гарри — стоя на четвереньках, ползал и заглядывал под столы и кресла. Другая ведьма сидела на одном из пледов, явно дожидаясь своей очереди, с опаской поглядывая на него. Гермиона подавила смех и поддалась искушению — пусть всего на миг — не выводить его из этого мучения.

— Гарри, — сказала она, поддавшись ангелу на плече. Он дёрнул головой вверх и тут же грохнулся ею о низ кресла, выругавшись вслух. Гермиона прикусила губу от смеха.

— Нашла. Уронила там на пол.

— О, слава богу, — сказал Гарри, выползая из-под кресла и поднимаясь на колени. Его очки сидели слегка криво, а в волосах были нафталиновые шарики. Гермиона ощутила такой тёплый прилив нежности, что ей почти захотелось подойти и обнять его со всей силы.

— Я уж испугался, что придётся аппарировать домой, или что. Какой кошмар.

— Заткнись, — ласково сказала Гермиона. Она вежливо улыбнулась ведьме и вытолкала его в сторону вестибюля, тетрадь прожигая дыру в заднем кармане.

— Ну что, всё ли это было так, как ты мечтал?

— Она была милая, правда? — сказал Гарри с оттенком мечтательности. Он влюблялся во всех, кого встречал, в последнее время — это было очень мило. Регистраторша в Министерстве, любимый бариста Гермионы в «Коста» у метро, официантка в «Дырявом котле» с рыжими волосами и веснушками.

— Хорошее чувство юмора. Как думаешь, кто это?

— Я даже не возьмусь гадать, — сказала Гермиона.

— Наверное, не гриффиндорка.

— Нет-нет. Может, пуффендуйка? Мы мало общались с кем-то из этого факультета. Ну, разве что Седрик, но не думаю, что это была она там.

— Может, — сказала Гермиона. У неё было чувство, что это, скорее всего, когтевранка или слизеринка — возможно, это стереотип, но она просто не могла представить пуффендуйку с шоуменством (или лёгким цинизмом), нужным для такой работы. Озвучивать свои мысли она не планировала, впрочем. Гарри не был бы против, если бы встретил слизеринку, которая ему действительно понравится, но — ну, старые соперники умирают с трудом. (А Джеймс был бы просто невыносим по этому поводу.)

— А ты? — спросил Гарри, слегка толкая её, придерживая перед ней дверь на выходе.

— Ведь было не так уж плохо, правда? И может, ты даже сходишь на одно из этих свиданий, а? Никогда не знаешь.

— Да, — сухо сказала Гермиона, слегка вздыхая.

— Конечно. Может быть.

— Ну, я не стану затаивать дыхание, но, может, ты меня удивишь, — сказал Гарри.

— Надежда умирает последней, и всё такое.

— Ага, — сказала Гермиона.

Как бы в тон этому, в тот же день Гермионе было назначено встретиться с Джорджем на обед на Брик-лейн. Она не планировала так — Гарри свалился на неё со встречей со свахой в последний момент, словно знал, что она попытается увильнуть, — но это оказалось удобным: сделать всю свою социализацию в пределах одних и тех же шести часов. Он не был особо пунктуальным, что глубоко раздражало бы Гермиону, если бы она не была так поглощена тетрадью, полной имени Сириуса, прожигающей дыру в кармане. Ей следовало заскочить домой переодеться и оставить эту штуку. Но сегодня на улице было так жарко и паршиво, что она знала: стоит ей вернуться домой, она будет искушена отправить сову с отменой и просто остаться внутри, с прохладным душем и новым соблазнительным романом Элис Манро, который она купила накануне в «Уотерстоунс».

— Ужасно сожалею, что заставил тебя ждать, дорогая, — сказал Джордж, врываясь в ресторан как рыжее цунами. Головы поворачивались при его появлении — так было всегда, когда выходишь в маггловский мир с Уизли, а иногда даже и в волшебном, — но у Гермионы было чувство, что дело было меньше в его громком, кипучем голосе и больше в том, что он действительно был довольно красив, когда старался. Острый наряд, широкая улыбка, обаятельное чувство юмора — он напоминал Гермионе Сириуса, в общем-то, хотя она не была уверена, как бы оба отнеслись к такому сравнению. Она наполовину поднялась из кресла, принимая поцелуй в щёку, и заметила, что он постригся с их последней встречи.

— Совершенно нормально, — сказала она, опускаясь обратно в кресло — лопатки защитно прижаты к обитой подушкой спинке кабинки — и указав на свой стакан.

— Я приятно проводила время с этим бокалом очень недурного вина. Платишь ты, да? — Она нахально улыбнулась ему, надеясь скрыть тот факт, что сейчас не в лучшей форме — измотанная и рассеянная, и предпочитающая быть дома.

Джордж рассмеялся.

— Лишь бы меня не обдирали, — сказал он, скользя в кресло напротив.

— Я никак не могу удержать в голове коэффициенты между галеонами и фунтами.

— Ну, это нелепо усложнённая формула перевода, — сказала Гермиона.

— Клянусь, они сделали это нарочно.

— Наверное, — сказал Джордж. Он снова ухмыльнулся, оглядывая маленький ресторан. Гермиона его выбрала — модный, но не настолько, чтобы она не могла достать столик, и открытый на обед. Брик-лейн славилась карри, но Гермиона никогда не могла быть уверена с большинством чистокровных (или с кем угодно выросшим в волшебном мире, не говоря уже о чистоте крови), насколько открытыми они будут к еде, так что она выбрала французское место. Волшебная кухня была невыносимо британской и упрямо традиционной.

— Что здесь хорошего?

— О, всё, — сказала Гермиона.

— Хорошие морепродукты, отменные стейки.

— Что-нибудь острое? — спросил Джордж, раскрывая меню.

— Или, не знаю… интересное? Я в настроении попробовать что-то новое.

Ну, большинство чистокровных были не настолько открытыми. Ей следовало знать, чем играть в безопасное с Джорджем Уизли из всех людей.

— Tomates à la provençale, — сказала Гермиона.

— Фаршированные томаты. Если попросить добавить остроты, поспорю, они добавят.

— Блеск, — сказал Джордж, ухмыляясь.

Усталость Гермионы растаяла, пока Джордж делал всё, чтобы её очаровать — и она была очарована, совершенно неожиданно. Он был хорошим рассказчиком, и работа в рознице в Косом переулке дала ему пару жутко хороших историй (а также парочку просто жутких, но даже те были смешными, пропущенные через его жизнерадостный взгляд на вещи). Гермиона поймала себя на том, что — несмотря на жару и тревожное утро — веселится больше, чем ожидала.

— Так, — сказал Джордж, когда они перешли к вечнозанимательному предмету «сплетни о друзьях и семье», — они ведь прислали тебе приглашение, да? Потому что, если нет, я приведу тебя своим плюс-ваны, просто чтобы было неловко.

— Прислали, прислали, — смеясь, сказала Гермиона.

— И я очень за них рада. Думаю, я куплю им что-нибудь маггловское.

— О, Персика это бы восхитило, — сказал Джордж.

— Если это достаточно маленькое, он потащит это в офис, чтобы показывать всем, как он предан магглорождённому многообразию, или что там.

— Он не настолько плох! И потом — Аннабель очень милая.

— Для чистокровной, конечно, — фыркнул Джордж. Он откинулся в кресле, свесив бокал над тарелкой и покручивая его туда-сюда. Оба уничтожили свои блюда и теперь задерживались над шоколадным тартом, таким насыщенным и вкусным, что он мгновенно вызвал у Гермионы желание вздремнуть. (Так что она ела неспешно.)

— Но… сказать ли то, о чём мы все думаем?

— Он твой брат, — сказала Гермиона.

— Ладно, приму это как «да», — сказал Джордж, перегибаясь через стол.

— Жениться на дочери Шеклболта! Как думаешь, это было частью его десятилетнего плана? Небольшой coup для него, да — стать зятем главы мракоборцев и заместителя такого-то-разъэтого…

— Ты ужасен, — сказала Гермиона, смеясь против воли.

— Она милая! Они любят друг друга!

— Я никогда не говорил, что она нет! А вот Персик…

— Он просто амбициозен, — сказала Гермиона, — а в этом нет ничего плохого, знаешь ли. Не изначально. Мне кажется, вы все просто слегка строги к нему, потому что всё ещё держите глупую обиду за его Распределение.

— Первый Уизли в Слизерине! Мама чуть инсульт не схлопотала, — сказал Джордж, слегка отрезвев и качая головой.

— Ну — не первый. Но первый после войны, полагаю. Аннабель была когтевранкой, кажется, а Кингсли-то разве не был змеёй в школе?

— Он был слизеринцем, да, — сказала Гермиона, мягко поправляя его в плане непочтительного прозвища.

— И он учился с Сириусом и Джеймсом — во время войны, между прочим. И всё же — чудом! — он не Пожиратель смерти и никакое другое ужасное, злое, неискупимое чудовище. — Она сделала преувеличенно шокированное лицо.

— Поразительно, знаю.

— Ладно, ладно, беру свои слова обратно, — сказал Джордж, добродушно улыбаясь, как всегда, когда Гермиона его отчитывала. В этом и была разница между хорошим весельем и… ну, плохим, когда дело касалось выходок близнецов (по меркам Гермионы, по крайней мере): они знали, когда остановиться. И оба, казалось, имели врождённый талант чувствовать, как далеко можно поднажать на Гермиону, пока она не перестанет притворяться злой и не разозлится по-настоящему. Фредди переходил эту черту лишь пару раз, в школе, а Джордж — никогда.

— Она очень милая. Они с Джинни хорошо ладят.

— Она кажется прекрасной, да.

— И Шэк клёвый, если слегка… пугающий, — сказал Джордж, слегка ухмыляясь, глядя на остатки своего вина.

— Наверное, мне следовало бы жалеть Перси, а не подшучивать над ним. Шэк не собирался церемониться с бедным парнем на помолвочном ужине.

— Это его право, полагаю, — сказала Гермиона. Она слегка улыбнулась, вспоминая историю, которую Сириус рассказывал ей однажды про Кингсли — ласково званного «Шэком» теми, кто знал его только по заголовкам газет, и «Кингсом» — настоящими друзьями.

— Ты знал, что он был влюблён в Лили в школе? Кингсли Шеклболт, имею в виду.

— Да ну! — сказал Джордж.

— Правда?

— Правда. Кажется, они оба были префектами, так что много времени проводили вместе. Поэтому он с Джеймсом не особо любят друг друга — хотя, думаю, к этому моменту они уже замирились, — задумчиво сказала Гермиона.

— Она, видимо, вечно жаловалась ему на Джеймса, и Кингсли затаил обиду. Это было уже после её ссоры со Снеггом, конечно — дружба, которая была разбита вдребезги задолго до того, как он принял Метку (а если бы и этого не хватило, так его отвратительное поведение по отношению к Гарри и Гермионе, когда те были студентами, — Лили, мягко говоря, приняла это очень лично). Кингсли, видимо, шагнул заполнить пустоту дружбы — и, по словам Сириуса, роль влюблённого друга тоже. Гермиона не была уверена, какой версии истории верить больше: Лили всегда говорила о влюблённости Кингсли как о чём-то глупеньком, подростковом увлечении, а Сириус, казалось, был другого мнения. В конечном счёте, объективная правда, вероятно, была где-то посередине.

— Вот это сплетни, а, — сказал Джордж.

— А она когда-нибудь отвечала ему взаимностью?

— Возможно, — рассеянно сказала Гермиона. Сириус, уж точно, так думал. (И Джеймс тоже, судя по мелочной обиде, которую он таскал с собой много дольше её срока годности.)

— Но потом она получила своё имя души, и с того момента это был практически Джеймс. Не то чтобы она призналась бы в этом ближайшие пару лет.

Джордж улыбался с недоумением.

— Извини, я знаю, они вроде как… твои крёстные, в каком-то смысле. Но просто так странно думать о Лили Поттер, рассказывающей тебе такие истории за ужином, или что там.

Гермиона моргнула, вспомнив себя, и поспешно поставила бокал. Вино, возможно, слегка ударило ей в голову.

— А. Ну, она мне эту историю не рассказывала. То есть — она рассказала мне половину, но сплетню — я получила из другого места.

— Очень таинственно. Ты, я так понимаю, не собираешься раскрывать свой источник? — сказал Джордж. По его лицу было ясно: он думал, что это Гарри.

Это было странно иногда — напоминание себе, что Лили знаменита, и по праву, не просто в том смысле, в каком Гарри известен просто в силу того, что популярный волшебник из известной семьи, видный в той мере, в какой виден всякий, кто выиграл Кубок школы на волне захватывающих квиддичных матчей. (Иногда Гермиона думала, что волшебная Британия — просто очень странный, растянувшийся маленький городок.) Конечно, Гермиона тоже поначалу была слегка ослеплена, встречая лично людей, о которых читала в учебнике истории. Но блеск быстро стёрся.

Сириус, со своей стороны, был не менее известен, в определённых кругах. Печально знаменитая чёрная овца Блэков — герой войны, красивый, богатый (причём богатство нажитое — он отверг любые семейные деньги, что всегда было предметом восхищения и трепета у более традиционной публики) и так далее. Гермиона была довольно ошарашена несколько недель назад, случайно услышав его имя в столовой на работе. Она замерла посреди толпы, комически поражённая, подслушивая двух молодых ведьм в мантиях Игрового департамента, обсуждающих его шансы на пустоватую премию «Ведьмополитена» «Самый подходящий и элегантный волшебник». «Я думала, Сириус Блэк будет в списке!» «Ну, он холост, разве нет? Если только не сбежал с кем-то и чудом не удержал это вне светской хроники. Ты же знаешь, у Скитер на него глаз — с той стороны, как она вечно упоминает Блэков в своей колонке. Она бы такого не пропустила, если б узнала, что он сошёл с рынка — раньше он вечно попадал в эти слепые сплетни в Хогсмидской газете, когда был молодым!»

Тревожно, в общем. Гермиона была настолько смущена, что развернулась на пятках и вышла вон из столовой, внезапно решив взять длинный обед и взять что-нибудь в маггловском месте. Тёплый бутерброд ей был, в общем-то, не так уж сильно нужен.

— Леди никогда не рассказывают, — сказала Гермиона, теперь тоже неспокойная, возможно, по той же причине.

Словно почувствовав её лёгкое беспокойство, Джордж тепло улыбнулся ей и сменил тему почти мгновенно. С виноватым облегчением Гермиона с восторгом провела остаток обеда, обсуждая «Загадку КопиКота» (Джордж, очевидно, завёл дело, а делу нужно имя), и чувствуя себя слегка неудовлетворённой тем, что он не надавил. Ей понадобилось ещё шесть-семь кусочков шоколадного тарта и полбокала красного вина, чтобы понять, почему: потому что Сириус бы надавил. Если бы он заметил, что она смущена или неспокойна из-за чего-то — он бы просто спросил. (И уважал бы её ответ, если б она его отшила, — но он всегда хотел знать о ней вещи. Это было невыразимо лестно.)

Ужасно сравнивать этих двоих. Ужасное чувство — быть благодарной и одновременно слегка расстроенной Джорджем просто за грех того, что он не Сириус (не говоря уже о несправедливости). Даже у себя в голове Гермиона не могла принять решение. Кошмарно.

Подвыпившая и слегка в смятении, Гермиона последовала за Джорджем из ресторана (платить она ему на самом деле не дала — пошли пополам, несмотря на всё более нелепые попытки Джорджа украсть счёт самому) и вниз, в оживлённую предвечернюю толпу Брик-лейн — один из её любимых районов города, будь она честна. (Клише, может, но правда.) Они немножко глазели по витринам, смеясь и наслаждаясь хмельным жужжанием от вина и летнего солнца, потом где-то свернули не туда и оказались в уединённом пустыре, где ненароком прервали нескольких подростков посреди чего-то подловатого (Гермиона не хотела знать), отчего обоих разобрал хихик, по какой-то причине. Возможно, потому, что один парнишка выглядел настолько испуганным, что, будь он волшебником, волосы у него, наверное, стали бы белыми.

— Это миф, знаешь ли, — сказала Гермиона, догоняя бегом Джорджа, который решительно вёл её через извилистый путь переулков, притворяясь, что точно знает, куда идёт (хотя она была довольно уверена, что он не имел ни малейшего понятия).

— Что волосы белеют, когда сильно испугаешься. Это пошло оттого, что это симптом длительного воздействия заклятия Круциатус, и люди смешали это со страхом, и вот… А магглы даже как-то подхватили этот стереотип.

— А, дорогая Гермиона, — сказал Джордж, — я так люблю, когда ты читаешь мне лекции о том, что я и так знаю. Это вызывает во мне такую ностальгию по школьным дням.

Гермиона пробежала чуть быстрее, догоняя его, и отвесила ему подзатыльник в руку. Его смех отскочил от стен зданий, сделавшись куда громче, чем был.

— Ай, — с опозданием сказал он.

— Ну-ка притормози, а то я подумаю, что ты пытаешься меня потерять, — потребовала Гермиона, и он снова рассмеялся, останавливаясь на краю бордюра, чтобы дать ей себя догнать. Она дошла до него вразвалочку — голова слегка плавала, щёки болели от улыбок — и прислонилась на миг к его плечу, тяжело дыша.

— Я думала, тебе нравится, когда я тебя просвещаю.

— Нравится! Я же сказал, что люблю!

— Ты сказал это с сарказмом, — сказала Гермиона, смеясь.

Джордж по-приятельски закинул руку ей на плечи и сжал.

— Ну, я серьёзно.

Гермиона с нежностью покачала головой, позволяя его руке оставаться на месте, когда они снова пошли — куда медленнее на этот раз. Настроение между ними не было романтическим — на самом деле, оно ужасно напоминало Гермионе прогулки с Гарри, — но в нём было что-то интимное. Возможно, это просто вино. А возможно, это просто Джордж — человек, который хорошо её знал и считал её недостатки милыми, а не раздражающими. Такие друзья — редкая находка, и ещё реже их удаётся удержать.

— Джордж, — сказала она, когда они остановились перед гигантской муралой, чтобы полюбоваться ею мгновение — блестяще раскрашенный, нарисованный баллончиком портрет Жана-Мишеля Баския на стене заброшенного здания. (Джордж обожал маггловское искусство, так что это на самом деле он его заметил. Это было очень располагающим к нему качеством.)

— Мы же должны были сегодня обсудить что-то серьёзное, нет?

— Ах да, — сказал Джордж.

— У тебя проблемы с родственной душой.

— О, точно, — уныло сказала Гермиона, опечаленная напоминанием.

— Меня сбило с толку то, как весело с тобой тусоваться, — сказал Джордж.

— Это моя вина. Можем обсудить сейчас, если хочешь?

— О, не обязательно, — сказала Гермиона.

— Я не могу сказать тебе, кто это — прости, — и без этого контекста сказать, в общем-то, нечего, кроме «всё сложно».

— Я покажу тебе своё, если ты покажешь мне своё, — ухмыляясь сказал Джордж. Когда она не ответила сразу, он сжал её плечи и отпустил, отбежав на несколько шагов вперёд, чтобы подобрать монету с земли.

— Смотри! Судьба. Можно подбросить и решить.

— Джорджи…

— Да ладно. Мой случай довольно паршивый, — сказал Джордж, подбрасывая монету в воздух.

— В смысле… семье-разрушительно паршивый. Не могу представить, что твой может быть хуже, но… может.

— «Гарантированное взаимное уничтожение», — сказала Гермиона.

— Вот-вот, — сказал Джордж.

— Я однажды писал про это сочинение по маггловедению.

Гермиона вздохнула, обдумывая. Она была достаточно подвыпившей, чтобы это не казалось настолько уж катастрофической идеей, и при этом достаточно трезвой, чтобы думать о последствиях, что, предполагала она, и было золотой серединой.

— Семье-разрушительно? — спросила она.

— Правда?

— Правда, — сказал Джордж, звуча предельно серьёзно. Он подбросил монету в воздух и поймал её другой рукой.

— Что скажешь?

Гермиона потёрла заднюю часть шеи.

— Ты не будешь смеяться надо мной.

— Не буду! Клянусь, не буду, — сказал Джордж, снова подбрасывая монету и ловя её на тыльную сторону ладони. Он протянул её ей и улыбнулся.

— Я тебе доверяю. А ты мне?

— Полагаю, да, — сказала Гермиона, беря монету. Она сама подбросила её в воздух и метнулась влево, чтобы поймать, — монета полетела по дуге дальше, чем она ожидала. Она слегка рассмеялась и потом держала её на ладони — это была семиугольная пятидесятипенсовая монета. Довольно чистая, блестящая, новенькая на вид. Возможно, она счастливая.

— Хорошо.

Джордж ухмыльнулся, потирая руки.

— Мне начать? Чтобы снизить давление?

— Нет, — сказала Гермиона, беря себя в руки.

— Из-за меня мы вообще это обсуждаем, так что мне начинать. — Она думала о чём-то трусливом, вроде идти впереди него, когда будет говорить, чтобы не смотреть ему в глаза, но… ну, это глупо. Она поверила ему, что он не будет смеяться.

— Это Сириус Блэк.

Джордж моргнул.

— Что?

— Моя родственная душа — Сириус Блэк. Ты его знаешь? — Джордж был с нейтральным лицом, глядя на неё в растерянности или удивлении, словно с трудом обрабатывая услышанное.

— Ты должен хотя бы знать о нём. Он лучший друг Джеймса Поттера. Крёстный Гарри. — Она подняла бровь.

— На двадцать лет старше меня.

— О, я… стоп, крёстный? — недоверчиво сказал Джордж, слегка заикаясь, догоняя мысль.

— Тот высокий чистокровный парень, который брал Гарри в поездки на пасхальные каникулы?

— Да, — устало сказала Гермиона.

— Боже мой, — сказал Джордж. К его чести, он не засмеялся. Даже не улыбнулся, в общем-то. Гермиона расслабилась, совсем немного.

— Ты же ничего не делаешь наполовину, да?

Она с усмешкой рассмеялась.

— Очевидно, нет, — сказала она. Она повернулась, чтобы снова посмотреть на Баския, думая: ну что ж, расскажу ему всё.

— У него моё имя было всю мою жизнь. Думаю, оно появилось на нём в момент моего рождения, а я получила его только при первой встрече, около полугода назад. Он прятал своё имя ото всех — даже Джеймс не знает, — и когда он понял, кто я, он начал избегать встреч со мной. Не думаю, что я вообще когда-нибудь узнала бы, если бы он мог продолжать это тянуть.

Джордж присвистнул, низко и тихо. Он подошёл и легко тронул её за руку, поддерживающе.

— Он всегда казался мне милым, — осторожно сказал он.

— Гарри был о нём самого высокого мнения.

— Ты видишь проблему, — устало сказала Гермиона.

— Мы… мы видимся уже несколько месяцев — не в том смысле! Просто как друзья — и это так… он такой… — она подбирала слова, пытаясь найти описание, которое не заставило бы её звучать как глупенькая влюблённая девчонка. Почти невозможно.

— Я не знаю, как отреагируют Поттеры. Как отреагирует Гарри. И это не романтично — не уверена, что он вообще думает обо мне так, — но это… интенсивно, и… — она покачала головой.

— Прости. Это нелепая проблема, в общем-то. Мои родители — не родственные души, знаешь? Обе их родственные души либо ушли, либо мертвы. У папы есть теория, что это просто человек, который значимо влияет на твою жизнь. Не обязательно тот, в кого ты должен влюбиться и на ком жениться, или что там.

Джордж выглядел задумчивым.

— Это хорошая мысль, — сказал он.

— Мне нравится. Не думаю, что слышал такое раньше.

— Не совсем «семье-разрушительно», — сказала Гермиона.

— Но довольно неловко, правда? Я знаю, что он этим замучился. Он думает, что Лили возненавидит его, когда узнает.

— Разве это его вина? И, судя по всему, он прилично себя вёл. В истории полно примеров, когда кто-то использовал имена душ, чтобы воспользоваться человеком. Тот один министр магии женился на четырнадцатилетней, помнишь? Как его звали…

— Элдрич Диггори, — содрогнувшись, сказала Гермиона.

— И, по-моему, ей было… тринадцать, вообще-то. Конечно, это был восемнадцатый век, и люди женились рано, но…

— Не настолько рано, surely, — сказал Джордж.

— Чистокровные. Говорю тебе. Они иногда психи.

— Ты же понимаешь, что ты сам чистокровный, — смеясь, сказала Гермиона.

— Ну, мы не из ужасных! Мы, по крайней мере, не женимся на своих кузинах, — сказал Джордж, потом сморщился.

— Ну, не считая нашей прапрапрабабушки Гвен, которая влюбилась в своего дядю…

— В своего дядю?

— Ну ладно, это звучит плохо, правда? — ухмыляясь сказал Джордж. Почему-то это тоже было очень смешно. Гермиона чуть не сложилась пополам, хихикая безумно.

— Подозреваю, красивого тут не сделаешь. По словам моего папы, они очень любили друг друга! Детей не было, слава Моргане. Держались особняком, естественно. Но кроме этого — мы вполне приличные!

— У тебя же, кажется, восемь или девять разных Блэков в родословной? — скептически спросила Гермиона.

— Не можешь же ты убеждать меня, что можно столько раз жениться в одну и ту же семью и быть абсолютно уверенным, что между всеми этими парами не было кровного родства…

— О, покажи мне хоть одну семью в Британии без кучи Блэков на гобелене! Они как тараканы, честно. Без обид для твоей родственной души, полагаю…

— Ну, в этом и дело, разве нет? — всё ещё смеясь, сказала Гермиона.

— Нельзя говорить «мы единственные приличные», когда у каждой семьи та же проблема. К тому же, уверена, Сириус сказал бы о своей семье хуже, чем ты сейчас, так что принимаю твои извинения от его имени…

— «Наполовину приличный» лучше, чем ничего, — поддразнил Джордж. Он игриво толкнул её.

— Посмотри на себя, заступаешься за него.

Гермиона покраснела.

— Заткнись.

— Нет-нет, я не дразню! Просто смешно, правда, что у всех у нас были такие большие увлечения тобой — врезались в стены в коридорах, дрались кулаками за шанс позвать тебя на Святочный бал, — а ты, оказывается, чёртовых идей не имела, потому что просто не обращала внимания! Ты явно была создана для лиги побольше.

— Я… кулачные бои? — озадаченно спросила Гермиона.

— Вы… были кулачные бои?

— Без комментариев, — надменно сказал Джордж, снова закидывая руку ей на плечи и уводя её вниз по тротуару к станции метро.

— Ну что ж, — сказал он тем своим бойким, обаятельным тоном, — дела родственных душ. Звучит действительно немного сложно, и, признаюсь, я не знаю этого парня, но самый важный вопрос — был ли он добр и почтителен, а, судя по всему, был. Я неправ?

— Нет, — со вздохом сказала Гермиона.

— Ну, хорошо. Тогда, полагаю, следующий вопрос… что ты хочешь с этим делать? — Он слегка сжал её руку и на мгновение прижался подбородком к макушке её головы, губами в её кудри, как почти-поцелуй.

— Потому что только это и имеет значение, знаешь. Если он не женат, и ты не замужем, и вы оба совершеннолетние и способны принимать романтические решения, и так далее и тому подобное… то всё остальное, Гермиона, устроится само, так или иначе.

Гермиона простонала вслух.

— Я знала, что ты будешь настолько разумным, чёрт бы тебя побрал.

— Прости, ты хотела, чтобы я сказал, что это невозможно и тебе следует просто сдаться и вечно из-за этого страдать?

— Нет, — сказала Гермиона, качая головой.

— Но с Гарри… это будет так странно… это же его крёстный! Даже если между нами никогда ничего романтического не будет, это всё равно будет так…

— Ну, пусть привыкает, — пожав плечами, сказал Джордж.

— Не могу представить, чтобы Гарри вообще смог на тебя разозлиться, не говоря уже о том, чтобы ненавидеть за то, в чём ты не виновата. Конечно, может быть странно, но разве не всегда странно с родственными душами? Даже с парами, которые сходятся идеально. Так и задумано, я думаю. Иначе в чём смысл?

Гермиона подумала об этом секунду.

— Ты думаешь, это создано, чтобы всё переворачивать?

— Я думаю, что человек, который — в кавычках — «идеален» для тебя, — чуть серьёзнее сказал Джордж, чтобы она видела, что он всерьёз, — будет достаточно отличаться от тебя, чтобы это было неизбежно. В смысле, это и делает тебя совместимым с кем-то, по-моему. Не слишком разными они быть не могут — но если они точь-в-точь как ты, они не помогают тебе расти. Не бросают тебе вызов становиться лучше. Они просто потакают всем твоим худшим качествам, потому что обычно у них те же самые. Разве нет?

Гермиона кивнула.

— Это такой интересный взгляд, Джордж. Большинство думает наоборот, знаешь.

— Ну, в книгах, песнях и стихах не много нюансов, правда? И куча людей проживает всю жизнь, так и не столкнувшись со своим именем души как с проблемой. Как Гарри, знаешь. Ему, в общем-то, и думать об этом не приходится.

— Приходится, — сказала Гермиона.

— Не так, как мне, может, но. — Она откинулась, чтобы видеть его лицо, которое было задумчивым. Он тянул, она чувствовала.

— Ты правда не должен показывать мне своё, знаешь. Я благодарна, что ты меня выслушал, и так.

— Нет, уговор есть уговор, — вздохнув, сказал Джордж. Он снова остановился, отступив и потирая шею, качая головой.

— Только правда никому не говори. Я не шутил в этой части.

— Клянусь, — сказала Гермиона.

— Могу дать Обет, если хочешь.

— Нет, я тебе доверяю. — Джордж глубоко вздохнул, с усмешкой улыбаясь ей.

— В общем-то, никогда никому не рассказывал. Те немногие, кто знает, увидели случайно. Но. — Он пожал плечами и расстегнул верхние две пуговицы рубашки, отодвигая воротник.

— Вот.

Гермиона прищурилась, наклоняясь, чтобы прочитать. Почерк был неопрятной смесью печатного и курсива, с завитушками, будто родственная душа Джорджа хотела устроить из этого представление. Но как только она обработала имя, вьющееся вдоль его ключицы, она громко ахнула: Анджелина Джонсон-Уизли. (Прибавка её замужней фамилии заставила брови Гермионы взлететь к макушке.)

— Я знаю, — сказал Джордж.

— Ох, Джордж, — сказала она, протягивая руку, чтобы тронуть его за руку. Он слегка поморщился и застегнул рубашку обратно.

— Оно появилось после их свадьбы?

— Конечно, ты подметила — да, — кивнув, сказал Джордж.

— Вообще-то… мы получили их одновременно, ночью перед свадьбой. Поговорим о паршивом чёртовом тайминге.

— О боже мой, — прошептала Гермиона, сердце обливаясь кровью за него.

— Это же… это просто…

— Ужасно. Да, — сказал Джордж.

— И немного смешно. Иронично даже. Но в основном ужасно. — Он слегка рассмеялся — возможно, чуть горько — и снова взял её под руку, возвращая её к мягкой прогулке.

— Мы ужинали, вечером перед свадьбой. Просто Энджи, Фред и я. Никогда не видел двух людей, более влюблённых друг в друга — но они всегда были такими. Я был счастлив за них, честно! Мне и в голову не приходило думать о ней так. Потом Фредди встал платить по счёту, и мы с ней просто болтали — ни о чём, в общем. Был приятный вечер, все хорошо проводили время — пили, смеялись. И я просто сидел и смотрел на неё, думая, какая она смешная и красивая… и какой счастливчик мой брат, что нашёл её так рано… и тут это просто… случилось. — Он покачал головой.

— Страннейшее чувство, которое я когда-либо испытывал. Как будто… кости трясутся, или что-то такое.

Гермиона кивнула.

— У меня это было похоже на жжение, — сказала она.

— Но не больно. Это случилось в момент, когда он вошёл в комнату, и я увидела его впервые. Я просто… знала.

— Любовь с первого взгляда, а? — слабо пошутил Джордж.

— Какая чушь собачья.

Гермиона сжала его руку и ничего не сказала. Он дал ей высказаться — теперь была его очередь.

— Она просто застыла, будто я её ударил или что-то. Никто из нас толком не знал, что, чёрт возьми, делать, — сказал Джордж. Он говорил странно быстро, будто держал это в себе давно — что, вероятно, так и было.

— Мы не обсуждали это, ничего не сказали. А что можно было сказать? Она вылетела оттуда — соврала Фреду какую-то отмазку про то, что ей надо бежать к маме — а на следующее утро, перед церемонией, прислала мне сову с мольбой никогда не рассказывать Фреду. Конечно, я сказал да. — Его голос стал тяжелее.

— У Фреда никогда не было имени. И у Энджи тоже, до… ну, ты поняла. Это не то чтобы я пылал к ней чувствами — мне буквально никогда не приходило это в голову, до того момента, клянусь! И даже тогда это была скорее зависть к братцу за то, что он так чёртовски счастлив, чем что-либо ещё. Конечно, она красивая и прелестная и всё такое, но… Мерлин, не знаю. Это ужасная штука, в общем. — Джордж звучал раздражённо.

— Она, кажется, сделала татуировку, чтобы замаскировать. Её сестра делает магические. Я думал сделать то же самое, но… не знаю.

— Ты не обязан, — мягко сказала Гермиона, сжимая его руку.

— Знаешь, Сириус скрыл моё имя много лет назад, ещё до того, как узнал, кто я, потому что боялся подвергнуть меня опасности. Во время войны, знаешь. Но у него есть магическое, которое он может скрывать и открывать по желанию. Уверена, он мог бы связать тебя с кем-то, кто умеет это делать, если захочешь. Я могу… спросить его для тебя, если хочешь.

— Не уверен, что доверил бы случайному человеку хранить секрет, — сказал Джордж.

— Но и пойти к Миранде — это сестра Энджи — по этому поводу тоже не смог бы. Мы с ней никогда особо не ладили — и я знаю, она винит меня в этом, будто это я сделал так, чтобы наши имена появились друг на друге, или что-то. — Он звучал почти виновато, будто правда так считал.

— Сириус знает, сколько власти может иметь имя души над человеком, — осторожно сказала Гермиона, снова сжав его руку, как можно ободряюще.

— И у него много друзей по войне, которым он доверял вопросы жизни и смерти. Я уверена, он нашёл бы тебе кого-то надёжного. Но я не стану спрашивать, если ты не хочешь.

— Я подумаю, — сказал Джордж.

— Спасибо.

Гермиона прислонилась головой к его руке на мгновение, чувствуя такой прилив нежности к нему, что ей реально захотелось его обнять (но боковое объятие сойдёт, пока что — он выглядел немного ранимым сейчас). Именно такие всплески чувств раньше заставляли её перебегать Большой зал и валить Гарри на землю в бурном объятии (что, когда они повзрослели и этот жест стал довольно нагруженным, заставило полшколы думать, что они отчаянно влюблены). Она просто иногда не могла с собой ничего поделать. Были дни, когда она едва сдерживалась, чтобы не протянуть руки и не обнять шею Сириуса посреди фразы, потому что он так регулярно — и не ведая того — заставлял её чувствовать, что она взорвётся, если не покажет ему свои чувства как-то. (Сдерживать это трудно, но не невозможно — но для её долгосрочного кровяного давления это вряд ли полезно. Что-то должно скоро сломаться, и у неё было тонущее чувство, что это будет она.)

— Так, — мягко сказала она через мгновение, — ты прав. Ты выиграл.

Джордж закинул голову назад и рассмеялся.

— Я же говорил.

— Говорил, говорил. И моя ситуация выглядит довольно глупо на фоне. Очень умно с твоей стороны сказать мне так, чтобы я почувствовала себя дурой.

— О, это было не моей целью, — сказал Джордж, снова прижимая подбородок к её макушке, с нежностью.

— Ты никогда не можешь быть глупой.

— О, бываю иногда, — со вздохом сказала Гермиона.

— Обычно примерно в том же, в чём все остальные бывают глупыми.

— О, поверю, когда увижу, — сказал Джордж. Он помолчал и потом:

— Спасибо, что выслушала, приятель.

По какой-то причине слово «приятель» вместо его обычного «дорогая» почувствовалось куда интимнее, чем все секреты, которыми они только что обменялись. Оно чувствовалось и более настоящим — более искренним. Гермиона почувствовала, как её сердце раскрывается, как цветок, тепло расползаясь до кончиков пальцев рук и ног. Да, они приятели. Настоящие. Какое хорошее чувство.

— Всегда, — сказала она, и имела это в виду. Что за день, думала она. Что за длинный, странный и прекрасный день.

— Так что я сходила со свахой с Гарри, — сказала Гермиона.

Сириус замер на середине глотка и скривился, будто съел что-то кислое.

— Прости?

Она не собиралась вываливать это вот так.

— Прости, — сказала она, встряхивая лёд на дне стакана.

— Ты спросил, как прошла моя неделя. Это, в общем-то, было главным событием.

— Ты сходила к свахе, — сказал Сириус, абсолютно без интонации.

— Это была его идея. Он в последнее время очень… тоскливый, — сказала Гермиона. Они сидели за столиком на двоих в углу одного из любимых кофеен Сириуса (у него их было около шести), пили тайский чай со льдом и вели лёгкую беседу. Он был весь день какой-то странный, по какой-то причине — менее разговорчивый, чем обычно, чуть более мрачный. Она уже начала всерьёз беспокоиться, так что решила сказать что-нибудь умеренно шокирующее. (И, ладно, хорошо, она хотела увидеть его реакцию. Судите её.)

— Он был настолько серьёзен, что я не смогла отказать.

— Да, я это заметил, — сухо сказал Сириус.

— Он приставал ко мне на прошлой неделе — хотел спросить моё мнение о том, существует ли истинная любовь. Мы проговорили почти два часа. — Он аккуратно поставил чашку на подставку, будто опасался показаться грубым, потом нахмурился на неё.

— Свашеские заклинания не работают, когда у тебя есть родственная душа.

— Я это знаю, — слегка раздражённо сказала Гермиона, — я просто подыгрывала ему, так что не знала, как работает заклинание, и не думала, что оно просто выдаст твоё имя. Но… — она сглотнула.

— Это значит, ты бывал у свахи раньше.

— Я бывал? — сказал Сириус.

— В смысле, это не совсем считалось как… стоп, нет, считалось. Думаю… да, ладно. Полагаю, бывал. — Он нахмурился.

— Наверное.

— Могу дать тебе ещё пару минут подумать, — сухо сказала Гермиона.

— Нет, это было просто… она не была, строго говоря, свахой, — сказал Сириус.

— Это было, когда я учился в школе. До того, как я получил твоё… — он резко оборвал, почесав подбородок.

— Имя.

Гермиона нахмурилась на свой лёд, обеспокоенная тем, что он не захотел произнести «твоё имя» вслух. Что было глупой причиной для беспокойства, но, ну.

— Это было с… — сказал Сириус и снова резко замолчал, наткнувшись на очередную кирпичную стену. Он опёрся подбородком на руку, локтем о стол, и покачал головой.

— С Питером Петтигрю. Мы пошли вместе.

Вся Гермионина мелочная ревность и глупые обиды сдулись, как шарик под чьей-то ногой.

— О, — сказала она, не совсем зная, что на это сказать.

— Ему не особо везло с девочками, — сказал Сириус. Гермиона всё ещё не могла расшифровать его тон.

— Он закрывался. Не мог слова выговорить. Так что это было… не знаю, может, наш пятый курс? Мы были ещё довольно молоды. В Хогсмиде тогда была женщина, которая находила тебе свидание, если мог позволить себе заплатить. Это не было по-настоящему… — он слегка сморщился, косясь на неё краем глаза.

— столь профессионально, как сваха, но она, полагаю, использовала те же заклинания, так что…

— Боже мой, — выпалила Гермиона.

— Ты что, говоришь про…

— Ну послушай, мне было пятнадцать, ясно? И меня растили чистокровные, которые считали измену жёнам джентльменским хобби. И… какого чёрта я тебе это рассказываю? — сказал Сириус, последнюю часть в основном себе, возводя глаза к небесам и раздражённо стряхивая волосы с лица.

— Мерлин, как бы я хотел уметь тебе врать. Слушай, это были семидесятые, Гермиона, не знаю, что ещё сказать. Я, в общем-то, не довёл дело до конца, знаешь — я встречался тогда с Марли Маккиннон, и она бы меня убила, если б я ей наставил рога.

Гермиона всё ещё обрабатывала тот факт, что Сириус, очевидно, говорил ей, что отвёл своего мёртвого, предавшего друга в некое… бордельное заведение, и добровольно выдавал эту информацию, хотя не обязан был, так что её мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы догнать последнюю часть.

— Стоп — ты не имеешь в виду Марлин Маккиннон, заместителя министра магии?

— Ну, она не была чёртовым заместителем министра, когда я с ней встречался, — раздражённо сказал Сириус.

— Сириус, боже мой… она легенда! Она практически в одиночку переписала правила Визенгамота, и её академические работы просто… я однажды писала о ней работу! — Гермиона схватила салфетку и обмахивалась ею, смущённая.

— Самый блестящий юридический ум за десятилетия — и ты мне говоришь, что встречался с ней в пятнадцать?

Сириус сморщился.

— Не особо следил за её карьерой. Она была острой как гвоздь в школе, это я помню.

— Не могу поверить… — всё ещё слегка ослеплённая, сказала Гермиона. Она нахмурилась.

— Ты же не разбил ей сердце, нет?

— С чего ты взяла, что это я разбивал сердце, если там вообще было что разбивать? — пожаловался Сириус. Она видела намёк на улыбку в уголке его рта, впрочем, которую он быстро стёр, заметив её взгляд.

— Может, это она разбила моё. Может, она была жестокой и бесчувственной и разрушила мой детский идеал истинной любви…

— Ты всё превратил в бардак, да, — сказала Гермиона, сужая глаза.

— Очевидно, — со снисхождением сказал Сириус.

— Ну, в общем. Нет, я не могу вас познакомить, потому что не говорил с ней пятнадцать лет. Но если представится случай, обязательно упомяну твоё имя, дорогая, хорошо?

Гермиона откинулась в кресле, чувствуя себя чуть устойчивее, на твёрдой земле впервые с того момента, как они сели. Ей, в общем-то, стоило бы меньше читать глубину в мелочах. Рядом с Сириусом она чувствовала себя такой сверхчувствительной — и это было ужасно, на самом деле. Она никогда не хотела быть одной из тех женщин, которые чувствуют себя неуверенными из-за малейшей мелочи, но… ну, неопределённость их с ним отношений сейчас заставляла её чувствовать себя неуверенно. Вот в чём корень проблемы. Стоило перестать проецировать это на него.

— Мы не обязаны говорить о нём, если не хочешь, — сказала она, наблюдая, как его лицо неуловимо меняется, как маленькая складка появляется между бровями, которая была — насколько она могла судить — единственным признаком того, что он чувствует себя неспокойно. Она начинала замечать о нём такие вещи.

— Но ты упомянул его не просто так, полагаю. Так… хочешь, я буду задавать тебе вопросы? Так было бы легче?

Сириус нахмурился на стол секунду, потом улыбнулся ей, немного с грустью.

— Ты действительно куда более проницательная, чем тебе дают люди credit, знаешь.

— Какие люди? — слегка обидевшись, сказала Гермиона.

— Поттеры?

Сириус загадочно улыбнулся и не ответил ей.

— Я не уверен, сколько ты знаешь. Я даже не уверен, сколько из этого знает Гарри. Джеймс и Лили не любят об этом говорить.

Гермиона открыла рот спросить про Римуса, потом передумала, вспомнив, что говорила Лили о нём и Сириусе. Лучше оставить эту банку с червями на другой день, подумала она.

— Ну, — медленно сказала она, — я знаю, что он шпионил для Ордена для Сам-Знаешь-Кого. И что он пытался предать Джеймса и Лили, пока они были в укрытии, но ты смог его остановить.

Сириус был тих долгое мгновение, потирая большим пальцем край стола, трассируя маленькую выемку в дереве.

— Это, в общем-то, всё, да, — наконец сказал он с той же странной торжественностью, которую Гермиона чуть было не приняла на свой счёт всё утро.

— Они жили под Доверительным заклинанием — ты знаешь, что это, да? Конечно, знаешь — и ближе к концу войны мы использовали его, чтобы попытаться вычислить крота. У нас были эти собрания Ордена, понимаете — и мы никогда не могли собрать всех в одном месте одновременно, это было слишком опасно — так что мы подсадили слегка разные истории, с разными деталями, разным группам людей. Одна группа думала, что Хранителем я, другая — что Римус, и так далее. Мы пытались сузить круг тех, кто предал. — Сириус тяжело вздохнул.

— Питер был в курсе плана, конечно. Он был последним, кого мы могли бы заподозрить. Дурни мы, полагаю.

Годами, в очень редких случаях, когда эта тема всплывала с Поттерами, Гермиона наблюдала в основном гнев. Лили, в частности, казалось, избегала темы именно потому, что всё ещё была очевидно очень предана и зла из-за этого, до той степени, что ей было всё ещё трудно сохранять спокойствие даже спустя годы. Если бы спросили раньше, Гермиона ожидала бы того же от Сириуса — ярости и боли, — но вместо этого он звучал просто отчаянно грустно.

Сириус вздохнул, немного настороженно оглядывая кофейню вокруг.

— Пойдём прогуляемся, а?

— Хорошо, — мягко сказала Гермиона. Она потянулась и очень коротко тронула его за руку, и он заметно дёрнулся, его рука потянулась к её запястью и тут же отдёрнулась, так быстро, что она почти не заметила. Её сердце скрутило в груди.

Они были в Камдене, а это была вотчина Сириуса — конечно, он жил в Камдене, она даже не удивилась, когда он ей сказал, — но Гермиона была уже одета для вечеринки-годовщины позже сегодня, что и было главной причиной, по которой они вообще встретились. Сириус прислал ей записку поздно ночью — так поздно, что она нашла её, только когда выползла на кухню и увидела его прекрасную сову с чёрным оперением (по имени Стикс — очень мелодраматично, с нежностью думала Гермиона), спокойненько сидящую на её любимом кресле с кусочком пергамента в клюве. «Сначала выпьем кофе?» — гласила записка, кривоватый наброс на обратной стороне чека за международный портключ (в Марокко. Он что, собирался в Марокко?). «Прежде чем сдадимся Годриковой Впадине. С меня?» Гермионе, честно говоря, не нужно было много уговаривать — она не видела его почти неделю.

Он был тихим и странным всё утро, впрочем. Они начали с чёрного кофе и миндального печенья из маленькой лавочки в подземном переходе и, без особых обсуждений, пробрались обратно через город маггловским способом — легко болтая в поезде ни о чём особенном, спрыгнув на пару остановок раньше, чтобы пройтись остальное пешком. Он выглядел немного меланхолично — задавал ей скучные вопросы о работе и родителях, а потом позволял темам умирать без особого собственного вклада, что было на него не похоже. Гермиона уже всерьёз накручивала себя, но ей следовало понять, что дело в другом. Если Питер Петтигрю был у него в голове, это многое объясняло.

Он молчал несколько кварталов, ведя её через улицы без какой-либо ясной цели, потерявшись в мыслях. Гермиона просто тихо шла следом, не желая давить — и слегка забавляясь его бесцельностью. Они шли в направлении, противоположном станции метро. Он вёл её к своей квартире, не думая об этом? Она никогда её не видела. Она не была уверена, что хочет увидеть её сейчас, но должна была признать — себе самой — что если бы он пригласил её подняться, она бы сказала «да» в одно сердцебиение.

— Прости, — наконец сказал он, пока они ждали зелёный свет на переходе. Она подумала спросить его, куда именно он идёт, но не хотела и выдёргивать его из этого состояния. Настроение между ними было странным и хрупким, как паутина, или тонкий лист стекла. Ей было претит быть той, кто его разобьёт.

— Я в странном настроении. Думаю, поэтому я и хотел тебя увидеть.

— Тебе не за что извиняться, — сказала Гермиона, придвигаясь ближе, чтобы пропустить женщину, летевшую мимо них по тротуару с лицом, уткнутым в мобильный телефон. Она оглянулась через плечо на остальных нескольких людей, ждущих тот же свет, и сказала:

— Мы правда не обязаны говорить о нём, Сириус. Но можем, если хочешь.

— Я хочу рассказать тебе всякое, что, вероятно, не должен, — слегка виновато сказал Сириус.

— Джеймс не любит говорить о войне. Что я, в общем-то, понимаю. Лили будет говорить, но это её расстраивает, и я себя из-за этого ужасно чувствую, хотя она говорит мне не чувствовать. А Римус… — Сириус покачал головой.

— После лет проверки я, наконец, пришёл к выводу, что для нашей дружбы, вероятно, лучше, если мы не будем.

А с кем же ты тогда говоришь об этом? — хотела спросить Гермиона. Она прикусила губу, проглатывая вопрос. В основном потому, что у неё было чувство, что ответ — «ни с кем», и она не хотела заставлять его в этом признаваться.

— Пойдём, — пробормотал Сириус, протягивая руку, чтобы повести ладонью над её спиной, когда загорелся свет. Гермиона затаила дыхание, но он не прикоснулся. Он никогда не касался.

— Канал в эту сторону. Там прелестная прогулка.

— Я никогда там не была, — сказала Гермиона. Она огляделась, пока они переходили улицу, подставляя плечо так, чтобы он держал руку на ней, хотя бы ещё несколько мгновений.

— Я раньше ездила сюда на концерты и всё такое, подростком. Так что видела всё это только ночью, в общем-то. У меня была маггловская подруга, которая таскала меня на всякие вещи.

— О? Это, случайно, не тот красивый футболист, о котором ты однажды упомянула и тут же жутко смутилась?

Гермиона ткнула его локтем.

— Без комментариев.

Сириус легко рассмеялся, отчего Гермиона улыбнулась. Ей нравилось, что она может выдёргивать его из настроений, просто давая ему повод над ней подшучивать. Он был лёгок на подъём в этом смысле.

День был солнечный, улицы полны людей. Камден может быть чересчур иногда, но это был самый Лондон из всех Лондонов: извилистые, забитые народом переулочки и разноцветные здания в граффити, чудные лавочки одежды с пожелтевшими, запылёнными витринами, подростки, выплёскивающиеся из кафе со стрижками, шумные и беззаботные. Дети на велосипедах, татуированные женщины, дымившие как паровозы, музыка из открытых окон — и Сириус, конечно, прямо посреди всего этого, выглядящий идеально на своём месте. Он вписывался так, будто это было создано для него — будто город отлил маленький уголок себя под его личность, только чтобы у него было собственное место, которое можно держать и обладать.

Прогулка вдоль канала тоже была людной, но не в том смысле, что это угнетало — это было такое место, где ощущалось очень приватно, каким-то образом, хотя ты и был окружён людьми. Сириус закурил, пока они шли, держась дальнего правого края дорожки, чтобы уклоняться от велосипедов, а Гермиона сунула руки в карманы и глубоко вздохнула, борясь с искушением попросить у него сигарету тоже. Она не курила, но иногда ей было любопытно, каково это. Она, вероятно, опозорилась бы, поперхнувшись или что-то, вот почему никогда не спрашивала, но… может, однажды. Мысль была слегка волнующей, по-детски, по-бунтарски.

— Я переезжал сотню раз за последние десять лет, — сказал Сириус, — но я всегда возвращаюсь в этот район, так или иначе.

— А где ещё ты жил? — с любопытством спросила Гермиона. Он такое делал иногда — говорил вокруг вещей, тянул время. Она не возражала.

— О, везде. Единственная зона, которую я избегаю, — одна, — пошутил Сириус.

— Слишком близко к Гриммо.

— Точно, точно. Это практически рядом с Букингемом, разве нет? — Джеймс упоминал раз или два, что Сириус вырос прямо посреди Вестминстера.

— И Министерство, — сказал Сириус.

— Никогда толком не понимал зачем. Не то чтобы моя семья когда-либо опускалась до того, чтобы ходить снаружи по тротуарам, со всеми этими магглами. — Он фыркнул.

— Они могли бы жить во Франции, и им требовалось бы столько же времени, чтобы добраться, куда нужно, каждый день. Не было причины жить в центре Лондона, если они в него почти никогда не ступали, по-моему, но — это было модно, так что, конечно, им это было нужно.

— Престиж — это всегда немного глупо. Богатые люди выбрасывают кучи денег на вещи, которые не имеют никакой реальной пользы.

— Хм, — сказал Сириус. Он выдохнул тонкую струйку дыма, которая закрутилась спиралью, уплывая над их головами. Для маггловского района это было слегка рискованно, но Гермиона и не собиралась его ловить — все всё время спускают такие мелочи. Большинство людей — те, у кого нет ни малейшего представления о волшебном мире, — никогда бы не заметили, а если бы и заметили — подумали бы, что им мерещится. Человеческий мозг имеет изумительную способность к самообману в этом смысле. Они всегда с большей вероятностью не поверят собственным глазам, чем подумают, что действительно увидели что-то фантастическое.

— Но в этом и весь смысл, полагаю, — добавила она.

— Да, — согласился Сириус. Он сделал ещё один медленный затяг и сказал:

— Питер вырос очень бедным. Его отец умер, когда он был совсем маленьким, а у матери была какая-то болезнь, не позволявшая ей работать. Он никогда не говорил нам, что именно. Мы знали, что она не могла толком его кормить, когда он был дома. Всё, что у неё было, уходило на его хогвартсскую плату, а потом — на то, чтобы самой выжить: лекарства, аренда и такое. Мы втихаря подкладывали вещи в его сундук прямо перед тем, как сесть на поезд — еду и такое. Если мы пытались дать ему деньги, он злился, но… еду и одежду он оставлял. Он был горд, но не настолько горд, чтобы умереть с голоду, полагаю.

Гермиона кивнула.

— Должно быть, ему было тяжело, — нейтрально сказала она.

— Полагаю. Мы всё пытались уговорить его проводить каникулы у нас. Даже Римус предлагал, а он с отцом жили не сильно лучше. Но он не хотел. Вечно говорил, что не хочет нас утруждать. — Сириус замолчал на мгновение, очевидно борясь.

— Когда он… когда это случилось. Он всё твердил о том, что мы его никогда не замечали. Что мы относились к нему как к запоздалой мысли, и что нам никогда не было по-настоящему дела до его проблем. А я всё думал — как он мог так думать? Он сам никогда не хотел об этом говорить. Он так злился на нас, если мы когда-нибудь это поднимали. Он был самым гордым мальчиком, которого я знал, а это о многом говорит, учитывая… ну… — он фыркнул.

— всех остальных, кого я знаю.

— Люди убеждают себя в чём угодно, — сказала Гермиона.

— Особенно когда сделали что-то… ужасное. Им приходится как-то оправдать это перед собой, и не все способны признать вину.

— Он всегда был таким. Никогда не мог взять ответственность ни за что. Конечно, когда это были мелочи — дурацкие ссоры в спальне — это никогда не казалось чем-то большим. — Он фыркнул.

— Полагаю, так это всегда и бывает, да? Никогда не видишь приближения, но когда это происходит, можешь оглянуться и увидеть все знаки постфактум.

Гермиона снова подумала о том, что знала: что они все были лучшими друзьями, что Питер был тем, кому все доверяли, что Сириус был тем, кто его остановил. Что это значило в точности, было достаточно ясно, учитывая, что Питер Петтигрю умер той ночью в 1981-м. Но никто никогда не говорил об этом так — даже Гарри, печально известный своей резкостью к неудавшемуся убийце своих родителей. Они всегда говорили просто, что Сириус его остановил. Будто расплывчатая — хотя технически верная — терминология могла бы это смягчить, каким-то образом, сделать лучше.

Для Сириуса это должно было быть бешенством-вызывающим. Он был не тем человеком, который хорошо ладит с эвфемизмами — это было ей уже ясно. Он был прям — хорошо говорящий и более тактичный, чем она, но всё равно прямой — и он ненавидел, когда с ним говорят свысока. Это было у них общее, но, будучи тем, кто он есть — а Гермиона тем, кто она есть, — у него было чуть больше свободы реагировать на это негативно. Это было, на самом деле, одной из немногих привилегий, которых он, казалось, не замечал — не то чтобы она ему это ставила в вину.

— Ты правда хотел об этом поговорить, или хочешь, чтобы я сменила тему? — сказала Гермиона. Она увидела, как он слегка моргнул, озадаченный, как всегда, её прямотой.

— Ты можешь рассказать мне всё, что хочешь рассказать. Я знаю, что ты чувствуешь себя виноватым из-за этого, по какой-то причине. Но не обязан.

Он вздохнул.

— Я чувствую себя виноватым за это, потому что чувствую себя виноватым за тебя, — сказал он.

— И я не хочу дать повод думать, что я стыжусь тебя. Я просто имею в виду… — он неуютно поёрзал.

— Наверное, потому что это секрет.

— И потому что я намного моложе, — сказала Гермиона.

— Ну. Да.

Гермиона прикусила губу на мгновение.

— Знаешь, — сказала она, — это на самом деле моя вина, что это секрет. Это я не хочу пока рассказывать Поттерам.

— Я мог бы рассказать им раньше. У меня были годы, Гермиона. Но не рассказал. Я всё снова выбирал не рассказывать им. Ложь умолчанием — всё равно ложь. Это предательство, даже если оно понятно.

И тут до Гермионы дошло. Конечно, для него это чувствовалось тем же самым. Конечно.

— Дорогой, — сказала она, не подумав. Он дёрнулся и резко посмотрел на неё, его лицо скорее в шоке.

— Ты не можешь сравнивать себя с ним. Ты же знаешь, что ситуации настолько разные, что даже не стоит дыхания, которое понадобилось бы на самооборону.

Сириус моргнул на неё мгновение, потом замедлился и остановился прямо посреди тротуара, швырнув сигарету через плечо в канал даже не глядя. Потом он потянулся к её руке, его лоб в складке, будто он делал это задумчиво, не уверенный, стоит ли, но всё равно хотел. Гермиона легко дала её, её пульс стучал в горле.

— Это началось с маленькой лжи, — сказал он почти интенсивно, — лжи о том, что он чувствовал по поводу вещей. А потом он начал врать о другом, о большем. И те лжи становились всё больше и страшнее. И все его тайные чувства — насколько inadequate он себя чувствовал, насколько он нам завидовал, его горечь и злость — они гнили внутри него, пока он не был потерян для нас навсегда. И мы даже не заметили, Гермиона. У нас ни чёртового понятия не было, пока он не поднял на нас палочку.

— Ты бы никогда… — начала Гермиона, но он резко мотнул головой, и она замолчала, давая ему закончить. Она подняла свободную руку и сжала его, держа его между своими ладонями. Она хотела поднять её и прижать к своему сердцу, но боялась его спугнуть. Боялась того, что он подумает, возможно, о том, как быстро бьётся её сердце.

— Я не говорю, что это одно и то же. Очевидно, что разное. Но это всё равно… — он с раздражением покачал головой.

— Это соглашение, в которое ты входишь, когда любишь кого-то. Ты соглашаешься стоять рядом, поддерживать — даже если это тебя убивает. Настоящая любовь — та, которую чувствуют хорошие люди, — это обещание. Обет, если хочешь. И мелочи, которыми ты её предаёшь, — они накапливаются. Я правда в это верю. И я не виню тебя, милая, правда, — просто… ты понимаешь, о чём я? — Он слегка рассмеялся, всё ещё с раздражением, борясь с выражением.

— И к чему ты ещё соглашаешься — это позволить им любить тебя в ответ. А когда ты врёшь и прячешь вещи — ты мешаешь им это делать. Это просто чувствуется… ужасно, вот и всё. И я всё равно это делал, потому что это было важно — потому что ты важна, твоя безопасность и твой покой для меня важны. Но это всё равно ужасно. И мне плохо, и я просто хотел… сказать тебе это. Потому что я хочу, чтобы ты…

Он резко оборвался. Пульс Гермионы взлетел до неба, доделывая последнюю половину фразы у неё в голове: потому что я хочу, чтобы ты тоже меня любила. Ему даже не обязательно было это говорить. Это уже было там, между ними. Она чувствовала это так явственно, будто облако, спускающееся с неба и окутывающее их обоих своей горячей, тяжёлой влагой.

— Сириус, — дрожащим голосом сказала Гермиона. Он моргнул на неё мгновение, потом наклонился, прижавшись лбом к её лбу. Она затаила дыхание и закрыла глаза, чтобы не мучить себя: она не хотела знать, как он пахнет, как выглядит его лицо вблизи. Если ощущение того, что его тело окружает её, было достаточно плохо, то смешное прикосновение его носа к её носу было почти пыткой.

— Прости, — пробормотал он. Она хотела прижать ладонь к его рту — но так, чтобы у него вообще никогда не возникла мысль извиняться. Она начинала думать, что он делает это слишком часто и по всем неправильным поводам. О том, что он чувствует, например. О том, чего он хочет, и хуже — чего он нуждается. Гермиона это признавала и ненавидела, потому что делала точно так же. Неудивительно, что вселенная это заметила, думала она.

— Я не могу говорить за кого-то ещё, — сказала она, собирая смелость. Он поднял голову, чтобы смотреть ей в глаза, пока она говорит, — она чувствовала его взгляд на лице, как перо, щекочущее нос, — но она держала глаза закрытыми. Она всегда была смелее, когда не видела последствий.

— Очевидно, не могу. Я не знаю о любви больше, чем любой другой идиот в мире. Но я знаю себя, и Сириус — моё сердце не… транзакционно. Оно делает выбор, как и у всех. — Она собралась и открыла глаза — только чтобы обнаружить, что он уже смотрит в ответ — конечно, конечно.

— В него нельзя просто накидать монеток и получить чувство обратно, как из торгового автомата. А настоящая любовь — та, о которой ты говоришь — она прощает, Сириус. Вот на что Питер был неспособен.

Сириус сделал дрожащий вдох. Его выражение было сложным, но светилось от эмоций — настолько, что Гермиона едва могла отвести взгляд, даже если бы хотела.

— Я знаю, — наконец сказал он.

— Я знаю это. Но…

Гермиона потянулась и тронула его лицо, и он быстро замолчал. Она тоже помолчала мгновение, поражённая новизной прикосновения к его щеке. Его борода царапала её ладонь, и это было чёртовски чудесно. Ей пришлось быстро отдёрнуть руку, вцепившись в отворот его куртки, чтобы удержаться от чего-нибудь глупого.

— Но что, — мягко сказала она.

— Но такая любовь — для других людей? Не для тебя?

Сириус закрыл глаза, его подбородок наклонился вниз. В них были слёзы, в то долю мгновения перед тем, как он их закрыл. Гермиона сжала кулак в коже его пальто и сопротивлялась желанию — в миллионный раз — просто обнять его руками и сжать со всех сил.

— Зачем ты рассказала мне про сваху? — резко спросил он. Его голос был хриплым.

— Ну, — прошептала Гермиона, слегка пристыженная, — полагаю, я хотела увидеть твою реакцию.

Он тихо фыркнул.

— Гермиона, если бы я показывал тебе свои настоящие реакции на всё, что ты говоришь, ты выставила бы меня из своей жизни месяцы назад.

Гермиона совсем не думала, что это правда.

— Тогда это ещё одна ложь, да? — мягко поддела она, слегка испытывая удачу. К её облегчению, он рассмеялся, снова открыв глаза. Блеск зубов в его улыбке был глубоко успокаивающим.

— Я хочу, чтобы ты был честен со мной. Это нормально? Я знаю, что ты стараешься. Но тебе придётся перестать обращаться со мной так, будто я тебя боюсь, потому что это не так.

— Это то, что я делаю? — с усмешкой спросил Сириус.

— Я думал, это… уважительно. Не знаю.

— Я не ребёнок, и я не смогла бы любить того, кто не считает меня равной, — смело сказала Гермиона, её пульс бился так сильно, что она почти чувствовала его в зубах. Смех сошёл с его лица почти мгновенно.

— Это значит: показывай мне, кто ты. Обращайся со мной так, будто доверяешь мне. Потому что ты же… доверяешь, да?

— Доверяю, — интенсивно сказал Сириус, словно произнося Волшебную клятву.

— Тогда доверь мне любить тебя, даже когда ты врёшь, — дрожа, сказала Гермиона.

— Доверь мне смеяться над твоими шутками, даже когда они грубые, и стоять рядом, даже когда ты ворчлив или эгоистичен или что там ещё. Я хочу твою хорошую сторону и твою плохую сторону. Я хочу все твои стороны. Это и есть страшная часть, я знаю. Но ты, чёрт возьми, гриффиндорец, разве нет? — Она подняла подбородок, чувствуя, будто под кожей у неё бежит электричество.

— Будь смелым со мной. Вот что такое хорошая любовь. — Она сделала дрожащий вдох, рассеянно замечая, что костяшки её пальцев побелели — так сильно она сжимала его пальто.

— По крайней мере, для меня.

Разница между поцелуем и отсутствием поцелуя была вопросом сантиметров, если того. Сириус смотрел на неё долгое мгновение, потом наклонил голову вперёд, медленно и глубоко выдыхая, его дыхание шевелило кудри, заправленные за её ухо. Он прижался щекой к её щеке, осторожно, и прошептал это ей в ухо:

— Ради тебя, дорогая, я сделал бы что угодно. Конечно, я постараюсь.

Гермиона закрыла глаза и прислонилась к нему всем весом, и долгое мгновение они просто стояли там — почти обнявшись, и как бы нет. Полуобъятие — проговорённое и непроговорённое, одновременно. Она чувствовала, будто взлетит с земли и уплывёт, если бы он не удерживал её ладонями за плечи.

— Не могу, чёрт возьми, поверить, что нам теперь надо ехать к Джеймсу и Лили, — сказал Сириус через мгновение, всё ещё шёпотом, ей в ухо.

Гермиона прислонилась подбородком к его плечу, смеясь.

— О боже, ты прав. Нам следовало подождать и провести этот разговор в садовом сарае, или что-то. Это придало бы ему настоящее чувство срочности.

— Сексуально, — поддразнил Сириус. Гермиона почувствовала это как ещё один укол электричества — то, что он признал, какого рода это напряжение, возможно — или то, что он тоже его чувствует, что он это понимает. Что он услышал её слова и готов попробовать. Она не знала, насколько она это переживала — его неспособность отделить то, кто она, от её образа у себя в голове (лучшая подруга Гарри, ребёнок, одарённая девочка, которую все любили). Что он на это способен — что он уже это сделал, в приватности собственных мыслей, — боже, она была так облегчена, что у неё кружилась голова.

Он отстранился через мгновение, выглядя довольно смущённым. (Ей очень нравилось, когда ей удавалось такое.) Он потянулся к её лицу и отводил прядь её волос, его рука слегка дрожала. Гермиона снова подумала о том, в чём он признался косвенно, не в стольких словах: «Я не думаю, что люди могут любить меня, если я не готов умереть за них. Если я не могу поставить их нужды выше собственных, я считаю это предательством. Я всегда боюсь, что моя честность тебя испугает. Я не думаю, что моё сердце чего-то стоит, если я не могу разбить его ради кого-то. Я хочу, чтобы ты любила меня по-другому, но не знаю, как попросить. Пожалуйста, можешь просто заметить? Можешь помочь мне разобраться?»

— Ты тоже можешь рассказать мне что угодно, знаешь, — сказал он после долгого мгновения.

— Знаю, — чувствуя тепло, сказала Гермиона. Она улыбнулась, потянувшись и потирая большим пальцем его подбородок. Он повернул лицо в неё, его руки дёрнулись на её плечах.

— Что бы ты хотел узнать?

Сириус улыбнулся в ответ, и это было хорошее чувство. Гермионе нравилось в этом всё, в общем-то. Она так давно не чувствовала ничего подобного — и никогда с такой уверенностью, или интенсивностью. Даже страх перед реакциями всех остальных таял, бит за битом, превращаясь в искреннее предвкушение того, как весело будет им рассказать.

— С чего мне даже начать?

— Откуда угодно, — сказала Гермиона.

— Ещё и полудня нет. У нас куча времени.