Глава 1: 1.

«Словно крик на последнем выдохе, запомни меня, любовь моя, когда я возрожусь стрижом, а ты — моим острым, великолепным шипом». — Shrike, Hozier

Джинни казалось нелепым, что небо такое красивое. Солнце едва показалось над горизонтом, и его первые лучи мягкими тёплыми волнами заливали разрушенный, дымящийся двор. А ей казалось, будто она заперта посреди самой холодной и тёмной бури.

Ирония оранжево-красного рассвета не ускользнула от неё. Небо пылало — как и замок за её спиной. Джинни смотрела на восход, пока не защипало глаза. А потом продолжала смотреть, пока звуки вокруг не стихли совсем. Пока единственным, что она слышала, не стал гул собственного сердца.

Тяжёлая рука отца лежала у неё на плече; он сжимал так сильно, что было больно. Другой рукой он мёртвой хваткой держал её за голое плечо. Он схватил её — Джинни вспомнила. Удержал, когда из её горла вырвался ужасный, нечеловеческий крик и она, повинуясь инстинкту, бросилась к телу на руках у Хагрида… к Гарри.

Она не могла заставить себя снова взглянуть на него, но и не нуждалась в этом. Его образ — растрёпанные тёмные волосы, потёртая куртка, бледные руки, лежавшие на неподвижной груди, — навсегда останется в её памяти и будет возвращаться в кошмарах.

Дыхание само собой участилось, а глаза защипало уже не только от яркого рассвета. Джинни пошатнулась и прижалась к груди отца; грязные сапоги заскользили по обожжённой булыжной мостовой. Она медленно откинула голову ему на грудь — голова казалась невероятно тяжёлой.

Разум умолял взглянуть ещё раз, удостовериться в том, что она уже увидела. Но от одной этой мысли сердце словно сжимал кулак. Он должен был быть тем, на кого она могла опереться, а не тем, на кого ей приходилось смотреть сквозь боль. Поэтому Джинни отвела взгляд от толпы на другом конце двора — от зловещего моря чёрных мантий и безликих серебряных масок.

От тела Гарри.

В жизни Джинни были вещи, в которых она не сомневалась. Одна из них: Гарри Поттер всегда выбирался живым. Израненный, грязный, потрёпанный — но живой. Да он же Мальчик-который-выжил, ради Мерлина! Невозможно было представить, что он больше… не жив. Гарри переживал всё на свете и при этом спасал всех остальных.

Он был светом, который должен был пробиться сквозь бурю. И нет, не затишьем в её центре — не коротким мигом спокойствия перед тем, как снова поднимется ветер и хлынет дождь. Гарри должен был стать первым лучом солнца, пробившимся сквозь тёмные тучи.

Гарри, которого она знала, был живым и счастливым — и любил её. Он не был этим… самозванцем на другом конце двора, на которого она не могла смотреть.

Он не исчез.

Джинни вспомнила, как впервые его увидела. Она тянула мать за рукав, обиженная и злая: все братья уезжали в Хогвартс, а она оставалась дома — с кучей дел и без единого человека, с которым можно было бы гонять садовых гномов. Она хмурилась, пока мама помогала незнакомому темноволосому мальчику с дрожащими руками и красивыми глазами пройти сквозь барьер.

Потом она вспомнила свою глупую, раздражавшую её саму детскую влюблённость. Увлечение, подпитываемое его славой и редкими подробностями, которыми братья делились в письмах домой. Он казался ей героем из другого мира. Весь первый год в Хогвартсе она вытягивала шею, надеясь мельком его увидеть.

Но потом он спас ей жизнь, и её влюблённость стала немного похожа на настоящее чувство — на дружбу. Рядом с ним она искала поддержки и знала, что в безопасности.

А потом они где-то по дороге повзрослели, и прежде чем Джинни успела это заметить, Гарри стал обычным человеком — не только благородным, храбрым, весёлым и красивым. У него были недостатки: вспыльчивость, несдержанность, а ещё он мог нагрубить, даже не понимая этого.

И всё равно она поняла, что любит его. Даже сильнее — за то, что в нём она видела частички себя.

Джинни закрыла глаза, и под веками вспыхнуло воспоминание: переполненная гостиная, серебряный кубок по квиддичу с выгравированным именем Гриффиндора. Сердце переполняли восторг и адреналин. Она всё ещё не отошла от победы, когда бросилась через гостиную и обвила руками шею Гарри. А потом её захлестнуло уже другое чувство: он поднял её с пола и впервые поцеловал.

Воспоминание сменилось: берег Чёрного озера, Большой кальмар плещется на мелководье. Они провели там часы, пропустили обед и нежились на солнце: лениво целовались, касались друг друга, тихо разговаривали.

Снова перемена — похороны Дамблдора. Они так крепко сжимали друг другу руки, что костяшки побелели, а ногти оставили на коже полумесяцы. А потом Гарри ушёл, и его нелепо благородная речь о расставании повисла в воздухе. Джинни смотрела на озеро, у которого они столько времени провели вместе.

Ещё один поворот — и она вспомнила украденный танец на свадьбе Билла и Флёр. Они проскользнули за полог шатра и покачивались в темноте под звёздами; музыка доносилась едва слышным ручейком. Его руки уверенно лежали у неё на спине, а она обвила его шею руками и запустила пальцы в мягкие растрёпанные волосы. В его высоких объятиях она чувствовала себя в безопасности. Ей было так спокойно: голова прижата к его подбородку, нос уткнулся в парадную мантию, глаза закрыты.

В глубине души Джинни знала: это последний миг тишины, который им выпадет надолго. Накануне Гарри исполнилось семнадцать, а впереди его ждала миссия. Скоро его не станет рядом, и от этого осознания она обняла его чуть крепче.

Она не ошиблась.

В последний раз за девять месяцев она увидела его, когда Гермиона увела его прочь сквозь толпу. В последний раз услышала его голос, когда он кричал её имя, предупреждал её — и она пригнулась как раз вовремя, чтобы уклониться от красного заклятия.

Резкий выдох отца вырвал её из воспоминаний, из ноющей боли, поселившейся глубоко в груди. Сколько прошло времени, пока она пряталась в себе? Целая жизнь? Час? Тридцать секунд? Сколько минуло с тех пор, как угасла её надежда на смутное, но счастливое будущее — где на лице у неё будут морщины, а не порезы, грязь и кровь?

Вокруг взорвался хаос: крики, топот бегущих ног, вспышки заклятий. Джинни вернулась в реальность и крепче сжала палочку. Может, её будущее и лежало на грязных булыжниках у ног Волдеморта, но всё не было кончено, пока она сама не окажется рядом с ним, с такой же холодной кожей.

Отец потянул её обратно, к вестибюлю, и Джинни поняла, что упустила, уставившись на этот дурацкий рассвет. Если сегодня им придётся бежать из Хогвартса побеждёнными, она больше никогда не увидит лица Гарри. Ей хотелось запомнить его с живыми зелёными глазами и подвижными руками; запомнить его в солнечном свете у озера или услышать ровное биение его сердца у своего уха. Но если последним воспоминанием о нём останется то, как она в ужасе отвернулась, ей будет ещё тяжелее.

И она посмотрела.

Посмотрела — но Гарри исчез.

И Джинни улыбнулась.