Глава 1: 1.

Люциус Малфой давно усвоил, что темноты бояться не следует. В детстве отец запрещал домовикам оставлять на ночь зажжённые лампы — даже в детской.

—Он чистокровный и мой наследник. Ни один мой сын не будет таким слабаком, чтобы бояться темноты, —заявил Абраксас.

И младенец Люциус плакал в темноте, не получая утешения. Взрослый Люциус поступал так же с Драко.

Прошло несколько месяцев после Азкабана, но подушки, диванные подушки и матрасы всё ещё казались Люциусу непривычными. В Азкабане не было ничего набитого мягким материалом — разве что изредка в еде попадались личинки или тараканы.

Вот почему теперь Люциус украдкой проверял каждую порцию, прежде чем поднести ко рту.

Большая часть мебели в поместье была мягкой, и Люциусу приходилось заново учиться на ней сидеть.

Порой он вообще не садился. Даже собственная кровать не казалась ему по-настоящему уютной. Если Нарцисса просыпалась среди ночи и не находила Люциуса рядом, она уже знала: нужно посмотреть на пол у кровати. Часто она находила его там — свернувшимся клубком и запутавшимся в зелёном одеяле, которым сама укрывалась, когда ждала Драко.

Если ей удавалось, она будила его. До Азкабана Люциус спал чутко. Теперь разбудить его до того, как он сам проснётся, было гораздо труднее. Нарцисса задавалась вопросом, не пыталось ли его тело наверстать упущенное. В Азкабане сон означал опасность и страх. Дементоры предпочитали кормиться, пока узники спали.

Когда разбудить Люциуса не получалось, а сил на заклинание левитации не оставалось, Нарцисса брала с кровати одеяло, ложилась рядом на пол и прижималась к нему. И даже во сне он всегда тянулся к ней, крепко обнимая.

Они не говорили об этом, но теперь Люциус старался показывать ей — и даже говорить вслух, — что любит её. Раньше он делал это редко.

Ночью никто не мог увидеть его стыд, но утром Нарцисса старалась поцелуями развеять его.

—Вместе мы будем в безопасности, —шептала она ему на ухо.

Люциус не мог плакать, но, когда он дрожал в её объятиях, она крепко прижимала его к себе.

—Тише… —говорила она, как когда-то успокаивала младенца Драко. —Тише.

И они засыпали, свернувшись на жёстком деревянном полу.

Теперь Люциус оставлял лампу включённой в спальне, когда ложился спать. Теперь он приказывал зажигать огни во всех комнатах, где ему случалось оказаться ночью. Нарцисса ничего не говорила о том, что мужу нужен свет, а когда он просыпался от кошмаров с криком, обнимала его, как мать обняла бы ребёнка.

А когда Драко тихо спросил отца, можно ли ему тоже оставлять в спальне лампу, Люциус без колебаний согласился. Он не встретился с сыном взглядом, лишь положил руку ему на плечо — это было самое близкое к объятию, на что Люциус Малфой обычно решался. Драко неловко потянулся к нему и притянул к себе; Люциус обнял сына в ответ. Никого рядом не было, и никто не мог стать свидетелем его слабости.

Люциус задумался, когда сам превратился в ребёнка, боящегося темноты. Когда Драко успел так вырасти? И когда Люциус перестал быть всезнающим отцом?

Люциус просыпался с криком, а Нарцисса старалась прогнать ужас, который не могли рассеять даже все лампы на свете.

В Азкабане не было света. А огни войны были лишь пламенем и вспышками болезненно-зелёных заклинаний.

—Я был его любимой зверушкой… бездомным, никому не нужным питомцем. Я мог быть полезен, но в конце концов он выбросил меня. Выбросил нас всех.

Нарцисса молчала. Она сидела на диване и слушала, как Люциус яростно говорит, кричит и меряет комнату шагами. В такие минуты её словно не было рядом. Люциус не замечал ничего, кроме вихря мыслей у себя в голове.

Но она оставалась. Иногда он обращал ярость на самого себя, и тогда ей приходилось призывать предмет, которым он собирался причинить себе боль. Иногда этим предметом оказывалась его палочка. Разумеется, новая: свою он так и не получил обратно после того, как Тёмный Лорд её забрал. Министерство позволило Люциусу обзавестись другой, но она, как и большинство вторых палочек, подходила ему не идеально. Иногда Нарциссе казалось, что новая палочка мужа сама хочет причинить ему вред.

Она строго одёргивала себя за паранойю в духе Грюма, но порой всё же задумывалась, почему Тёмная метка осталась на предплечьях мужа и сына — пусть и сильно побледнела. Тёмный Лорд был мёртв. Она видела его смерть.

Но до конца жизни она будет оглядываться через плечо.

В Азкабане Люциусу не позволяли носить ни перстень главы рода Малфоев, ни даже обручальное кольцо. Это было ещё одним способом сломить узников. Азкабан старался как можно основательнее разрушить все дорогие человеку семейные и дружеские связи. Любые знаки общественного положения отбирали, а вместо имени человеку присваивали номер.

Некоторым удавалось сохранить привязанности. Для кого-то они были единственным, что помогало не сойти с ума. Другие, как Беллатриса, ломались окончательно. Каждую ночь Люциус смотрел на пустые руки и так подробно представлял кольца, которые должны были их украшать, что едва не начинал видеть их наяву.

Каждую ночь он видел кольца на пальцах и представлял Нарциссу в их свадебную ночь, отца — в тот день, когда тот вручил Люциусу перстень главы рода. Каждую ночь он представлял лицо Драко в тот день, когда передаст сыну такой же перстень, как когда-то Абраксас передал его ему.

При дементорах рядом Люциус не осмеливался улыбаться. Но эти образы приносили ему слабое тепло в царстве холодной, пустой тьмы.

Сбежав из Азкабана, он поспешил обратно к жене и сыну — и в поместье, которое больше им не принадлежало. Первым делом он принялся искать кольца.

Обернувшись, он увидел Нарциссу. Та протягивала их ему.

—Я сохранила их для тебя, —сказала она.

Люциус не заплакал, но задрожал в её объятиях, пока она целовала его в губы.

На следующий день после окончания года домашнего ареста Люциус вернулся в Министерство магии. Министр Скримджер хорошо это скрывал, но был рад, что Люциус наконец смог вернуться. Прошёл год после войны, а Министерство всё ещё разгребало последствия. Камеры в подземных уровнях наконец опустели, но теперь ломились от тёмных артефактов, и лишь человек с познаниями Люциуса Малфоя мог знать, что с ними делать. Именно на эту должность его и назначили.

Люциусу было не по себе оттого, что он снова оказался в Министерстве свободным человеком. Теперь там не было ни чёрных мантий, ни белых масок, ни помешанного на величии убийцы, который уже почти перестал быть человеком. Люциусу даже выделили его прежний кабинет. Он содрогнулся, подумав, что некоторое время тот принадлежал не кому-нибудь, а Беллатрисе Лестрейндж.

Люциус настороженно огляделся, убеждая себя, что смех безумной свояченицы не эхом отдаётся от стен. Шаги позади заставили его резко обернуться, уже выхватив палочку.

Там стоял Артур Уизли и выглядел не менее ошеломлённым. Люциус медленно опустил палочку и посмотрел на него с мрачной покорностью.

—Что ж, вижу, узника наконец выпустили. Каково это — ещё раз купить себе прощение, Люциус? Каково снова стать праведником? —Синие глаза Артура казались усталыми и затравленными. В его голосе звучала горечь. Люциус понимал: достаточно оступиться хоть раз — и Артур вцепится ему в горло, а сам Люциус снова окажется в Азкабане.

Люциус подумал о Фреде Уизли. Подумал о Римусе Люпине и Нимфадоре Тонкс. О Тедди Люпине, который теперь остался сиротой. И о Северусе Снейпе.

Люциус знал: если Артур когда-нибудь и вправду на него набросится, он будет более чем этого заслуживать.

—Нет, Артур, —сказал Люциус. Впервые в его голосе не было ни высокомерия, ни сарказма. Теперь в нём появилось то, чего прежде не было… смирение.

—Нет, Артур, —повторил Люциус. —Это вы праведник.

Люциус скрылся в коридоре прежде, чем Артур Уизли понял, что Люциус Малфой только что сделал ему комплимент.