Глава 1: Глава 1
Глава 1
100
0
Я иду наперекор ветру и воображаю, что ничего не вешу —
Она одинока. И это худший из возможных видов одиночества — одиночество в толпе, когда внезапно осознаешь: никто вокруг не смотрит на тебя так, чтобы видеть настоящую тебя. На дворе неделя перед экзаменами за шестой курс, и Лили неожиданно превратилась в самую популярную девушку в школе. Теперь все хотят общаться с ней, потому что каждый знает: у неё золотое сердце, и она поможет любому, кто бы ни попросил.
Встревоженная, неудовлетворенная, разочарованная и измученная стрессом, она наконец сдается под натиском горы конспектов и почти бегом вылетает из гостиной.
Просто выдался дурной вечер, думает она. Просто дурная неделя, дурной месяц.
Просто выдался чертовски дурной год.
В последнее время её мир неумолимо сжимается, ведь людей, которые действительно знают Лили, становится всё меньше. А может быть, просто теперь, когда она смотрит на мир с большей долей критичности и цинизма, она острее осознает собственное положение. Шрам в форме Северуса Снейпа — огромный, до сих пор не заживающий рубец — исполосовал её душу. Десять лет хороших воспоминаний пошли прахом, заставив Лили отступить на шаг и переоценить остальных людей в своей жизни и то, что именно они у неё забирают.
И теперь она с горьким сожалением думала, что лучше бы оставаться слепой.
Она запускает дрожащую руку в волосы и замедляет шаг, рассеянно направляясь на кухню. Дело вовсе не в голоде — ей просто нужно движение, чтобы взболтать застоявшуюся воду, глоток воздуха, чтобы прочистить голову, и крошечный миг побега.
Поэтому, когда она переступает порог кухни и видит его, она едва не падает на пол от испуга.
— Мисс Лили Эванс! — восклицает один из домовых эльфов и бросается к ней. — Чем мы можем помочь мисс?
Джеймс Поттер бросает на неё взгляд, приподнимает бровь и машет рукой. Он выглядит таким же уставшим, как и она.
— Тоже не спится? — спрашивает он, кивая на миску перед собой. — Ты ведь любишь клубнику, верно? Мне почему-то так запомнилось.
Она чуть было не лжет: нет. Но в его глазах залегла тень, подозрительно похожая на тот шрам, что выжжен на её собственном сердце.
— Люблю, — отвечает она и поворачивается к эльфу: — У вас найдется сливки?
— Конечно, мисс! — пищит тот и тут же исчезает, возвращаясь с небольшой пиалой как раз в тот момент, когда она садится на скамью напротив Джеймса Поттера.
— Спасибо, — улыбается она и ставит сливки прямо посреди стола, рядом с полупустой миской клубники. Воздух между ними прохладен и натянут, как струна: хотя пять лет вражды сошли на нет после того, как он и его компания оставили издевательства в прошлом, напряжение всё еще витает в воздухе — из-за сказанных слов и поступков, которые невозможно забыть. По крайней мере, пока.
— Я даже не додумался попросить сливок, — говорит он с напускной легкостью и улыбкой, которая кажется фальшивой от силы доверху. — Похоже, под всей этой копной волос всё-таки скрывается мозг.
— Пожалуйста, Поттер, — фыркает она. — Все мы знаем, у кого было больше «Превосходно» по СОВ.
— Ой, брось ты, — пренебрежительно отмахивается он. — Тот экзаменатор по Чарам был ко мне предвзят. Клянусь, он снизил мне балл за заклинания, которые я знаю, что сделал правильно.
Она пытается рассмеяться, но воздух по-прежнему звенит от напряжения, а тяжесть в голове не убывает. Пытаясь скрыть неловкость, она наклоняется и демонстративно выбирает самую крупную ягоду, не перекапывая всю миску, и щедро поливает её сливками.
— Эй! — с наигранным возмущением восклицает Джеймс Поттер. — Я вообще-то её берег!
— Клубнику не берегут, — беззаботно отвечает она. — Единственное, что можно сделать с клубникой — это съесть её вместе со всеми её подружками как можно скорее.
— Невыносимая женщина, — бормочет он, но губы трогает улыбка. Какая-то её часть находит их нынешний разговор приятным, но большая часть настороженно помнит, как они разговаривали раньше; она уже готовится отразить удар на тот случай, если (когда) он превратит эту беседу в очередной повод броситься ему на шею. Но затем…
В последние несколько месяцев Джеймс Поттер изменился. И хотя это заметили все, причины не знал никто.
(Она знала. Ноябрьская ночь и шрам в форме Сириуса Блэка — это выжжено у неё на памяти.)
Воспоминания поднимаются из глубин, пока он рассеянно выбирает другую ягоду. Теперь, когда разговор затих, на его лицо возвращается выражение глубинного, до мозга костей изнурения, и он старается на неё не смотреть.
Тишина тянется, тянется и тянется между ними, пока не ломается — почти сама по себе.
— Что случилось в ту ночь? — слетает с её губ.
Она вздрагивает, крепко зажмурившись и ожидая неминуемого удара топора.
— Какая ночь? — осторожно переспрашивает он голос.
Она делает глубокий вдох, чтобы вернуть голосу твердость, а нервам — благоразумие: уж чем-чем, а склонностью к приступам слепой ярости Джеймс Поттер никогда не страдал.
— С Сириусом, — чеканит она, — и Северусом? Я… я не пыталась шпионить, но я слышала крики и… что произошло?
Когда она открывает глаза, он смотрит на неё странным взглядом, в котором запечатлелось всё то же горькое разочарование, что она ощущала весь этот год.
— Я бросил брата, когда был нужен ему больше всего, — произносит он так, будто исповедуется в смертном грехе.
На мгновение между ними повисает тишина: она смотрит на него и видит в его глазах лишь собственное отражение. Но этого ответа недостаточно, и она удерживает зрительный контакт до тех пор, пока он не отворачивается и не продолжает рассказ. Слова льются из него потоком, словно он слишком долго запирал их внутри.
— У… у него был тяжелый год, — признается он, упорно глядя в сторону. — Не совсем… не он сам… или… или он сам, но пылающий изнутри… или что-то в этом роде…
— В смысле, — начинает она, пытаясь уловить суть и дать ему время собрать мысли, — его обычный характер, но выкрученный на максимум?
— Скорее на пятнадцать, — бормочет он и вздыхает. — Понимаешь, его о… — он осекается, перехватывает себя на полуслове и меняет направление: — У него было паршивое лето, и дальше становилось только хуже. И… понимаешь, какое-то время я подыгрывал ему, как обычно, но потом он начал… он стал разрушительным. В смысле, по-настоящему разрушительным. Это уже не были шуточки или розыгрыши, — голос его с каждым предложением поднимается всё выше. — Он реально калечил людей. Активно калечил. Пытался навредить.
Становилось страшно, понимаешь? Мы по-настоящему беспокоились за него, но когда мы пытались поговорить, он либо отмахивался со смешком, либо огрызался, обвинял нас в том, что мы… что мы ничего не понимаем, что мы больше не хотим быть его друзьями… Казалось, он изо всех сил старается, чтобы его все возненавидели, — добавляет он наконец гораздо тише, возвращаясь к тону «прости меня, отец, ибо я согрешил». — Он хотел, чтобы мы тоже его ненавидели.
Она чуть было не переспрашивает, что он имеет в виду под словом «тоже», но это было бы слишком жестоко; она и так всё понимает. Подробности ей неизвестны, но отношения Сириуса Блэка с его семейкой слизеринцев и фанатиков чистой крови трещали по швам с того самого момента, как он отошел от Распределяющей Шляпы, и лучше так никогда и не стали.
— И тогда он наконец отколол что-то достаточно гадкое? — тихо спрашивает она. — Настолько гадкое, чтобы это сработало?
— Да, — отвечает он, запуская руку в волосы. На секунду он замирает, тяжело выдыхает, медленно качает головой и снова отводит взгляд. — И… и бог мне судья, я клюнул на эту удочку. Я просто не… он потерял контроль, а я не мог… не мог его остановить и устал пытаться. Я просто сдался.
Несколько секунд она размышляет над этим, а потом говорит ровным, мягким, размеренным голосом, тщательно взвешивая каждое слово:
— Но ведь не сдался же.
Он поднимается на неё глазами — наполовину ошеломленный, наполовину злой.
— Ты же сам сказал Дамблдору, что это ты всё устроил. На неделю отстранили от занятий тебя, а не Сириуса.
Его выражение лица находится где-то на космическом расстоянии от неё, но при этом пугающе близко.
— Он с сентября то и дело попадал в переделки, его бы… его бы исключили, — произносит он так безжизненно, будто актер, зачитывающий заученные реплики. — А если бы его исключили… ему больше некуда идти, — поясняет он так тихо, что она едва разбирает слова.
Когда этот смысл доходит до неё, последний пазл в головоломке по имени Сириус Блэк встает на своё место: ему некуда идти. Семья официально отреклась от него; Хогвартс и друзья — это всё, что у него осталось. И он пытался заставить всех возненавидеть его лишь потому, что искренне верил: лучше оттолкнуть их самому, чем ждать, пока они уйдут по собственной воле.
Это звучит до боли, до жестокости, до слёз знакомо.
— По крайней мере, он тебя послушал, — медленно произносит она. — Пришел в себя.
Джеймс Поттер неожиданно громко и резко смеется — этот отрывистый смех совсем на него не похож.
— Да не я это сделал. Это Мо… Ремус, — поправляет он себя. — Ремус… он просто святой. Он посмотрел на всё это и… и этот… этот идол его… простил. Прямо там же. Без лишних вопросов. Это было… я был так зол, в глазах от злости темнело, а он просто…
— Сумел пристыдить Сириуса до такой степени, что тот одумался?
— Наверное, — отвечает он. — Думаю, это стало для него отрезвляющим душем. Ремус… послушай, если у кого-то и было право до кровавых мальчиков в глазах злиться на то, что случилось в ту ночь, так это у Ремуса. Даже больше, чем у Снейпа. Намногобольше, чем у Снейпа, если уж на то пошло. Но Ремус прощает его на месте, и Сириус внезапно осознает, что нет — официально! — нет такой вещи, которую он мог бы совершить, чтобы Ремус перестал его любить. Хотел бы я… — он осекается, фраза обрывается на его губах и завершается на её собственных.
— …обладать такой силой и ясностью ума, чтобы показать ему это самому, — договаривает она за него, отводя взгляд. — Но нельзя… В какой-то момент приходится отпустить. Нельзя бесконечно оправдывать человека, пытаться… пытаться помочь ему и… и быть рядом с тем, кому ты рядом вовсе не нужен.
Они говорят уже вовсе не о Сириусе, и оба прекрасно это понимают, но из неожиданного великодушия он не тыкает её в это носом.
— Доходит до того, что ты истекаешь для них кровью, — продолжает он, и в его голосе звучит то самое беспричинное беспокойство, что привело её сюда, — а они даже не слушают тебя, и ты не можешь… энергия кончается, и…
— …и приходится спасать себя самого, потому что спасти его ты больше не можешь, — Лили изучает узор деревянного стола на дощечке и машинально отрывает листочки от забытой ягоды клубники. — В конце концов он просто… зашел слишком далеко.
(Пройдет еще несколько часов, прежде чем она осознает, что именно сболтнула.)
— Это больно, — признается он. — Это больно, черт побери. Я был так зол на него, но в то же время мне было безумно его жаль, и я… я ненавидел это. Я ненавидел поступать так. Но…
Тишина сгущается, растягивая секунды в часы. Мантра, на которую она опиралась весь последний год, слетает с её губ сама собой, не успев застрять на языке, в горле или в сознании; слова превращаются в звук, ничуть не заботясь о той опасности, которой Лили подвергает себя и свое вечно кровоточащее глупое сердце.
— Поступать так было больнее некуда, — шепчет она, — но если бы я не сделала этого, я бы умерла.
— И другие люди тоже, — добавляет он, негласное согласие и очевидная связь между ними обрушиваются на неё, до смерти пугая.
Вздрогнув, она отгоняет наваждение, хватает другую ягоду и тщательно выбирает порцию сливок.
— Я понимаю, что ты чувствуешь, — совершенно излишне произносит она, сосредоточив всю свою энергию на клубнике и надевая на себя изношенную, потрепанную шляпу «Колумнистки Совета Советов». — И, честно говоря, я… — она собирается сказать: Я бы поступила точно так же, но вовремя соображает, что она ведь и так поступила точно так же, — …я думаю, ты сделал всё что мог. Звучит как сплошной тупик, и… у каждого есть свой предел прочности. Это не слабость, — твердо говорит она ему, потому что способна применить эту прописную истину к другому человеку и поверить в неё, но никак не может применить её к себе.
И тут он смотрит на нее иначе. До отвращения знакомым взглядом. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но она запускает в него идеально обмазанной в сливках клубникой, прерывая на полуслове, и надеется, что в её глазах читается достаточно предупреждения.
Только не порть всё, думает она. Не заставляй меня снова ненавидеть тебя именно тогда, когда мне кажется, что кто-то наконец разглядел меня.
Не заставляй меня снова ошибаться в тебе.
Он не ловит «снаряд»: клубника прилетает ему прямо в грудь, оставляя на рубашке кляксу из сливок, которая медленно сползает по ткани на колени. Но намёк он, кажется, понимает: тяжелая атмосфера внезапно рассеивается, и они снова едва ли семнадцатилетние подростки, а не уставшие от жизни сломленные люди.
На секунду он опускает взгляд на свою грудь, снова приоткрывает рот, но тут же захлопывает его, безуспешно пытаясь скрыть виноватую ухмылку.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — бесстрастно заявляет она.
Он поднимает на неё глаза, явно прикусив язык.
— Серьезно? — напряженно спрашивает он.
— Угу, — чинно отзывается она всё с тем же непроницаемым выражением лица, подается вперед и упирается подбородком в кулак. — Ты думаешь о том, что я только что кончила на твою рубашку.
Он взрывается ошеломленным смехом, прижимая руку ко рту.
— Ты из всех людей! — восклицает он. — Ты отпускаешь пошлые шуточки!
— Это было очевидно! — парирует она, но его смех заразителен, и сдерживаться больше не получается. — К тому же, кто сказал, что я не умею шутить сально?
Он смотрит на неё с минуту, как олень перед фарами встречной машины, а потом отводит взгляд, и приоткрытый рот расплывается в виноватой улыбке.
— Клянусь, — говорит она, возвращая на лицо маску суровости, — если ты назовешь меня ханжой, я вылью эти сливки тебе прямо в физиономию.
Он задумывается.
— У меня есть два ответа на это, — произносит он через мгновение с предельно сосредоточенным видом. — Пытаюсь решить, какой выбрать.
— Даже не утруждайся, я знаю оба.
— Ты можешь всю ночь доказывать мне, что ты не ханжа, — продолжает он, будто она ничего и не говорила. — И я ужасно льщен тем, что ты хочешь кончить мне на лицо.
Лили откидывает голову назад и звонко смеется, хотя прекрасно знала, к чему всё идет. Вся соль была в том, как он это произнес — балансируя на самой грани пошлости, смешно, но не вульгарно, ровно на территории безопасной зоны. Она понятия не имела, было ли это и правда так смешно, или дело было в том, что шутка мгновенно стерла тяжесть из их голов и из этого тяжелого разговора.
— Я же просила не утруждаться, — журит она его и, сделав взмах палочкой — чутьбыстрее, чем он успел увернуться, — швыряет на него всю оставшуюся пиалу со сливками. Из чистого милосердия она целится в рубашку, а не в лицо.
— Ой! — взвизгивает он, одновременно морщась и хохоча. — Нечестно! Ты не дала мне времени увернуться!
— Брось, Поттер, ты же играешь в квиддич, — дразнит она. — Уж кому-кому, а тебе положено знать: противник никогда не дает времени на уклонение, — наставительно произносит она тоном мудрого учителя. Он лишь смотрит на неё, комично надув губы. — Ой, прекрати, большой ребенок, — отмахивается она. — Даже с твоим жалким П по Чарам ты можешь очистить рубашку одним заклинанием.
— Сейчас это было жестоко с твоей стороны, — фыркает он, демонстративно скрещивая руки на груди, но тут же замирает, сообразив, во что вляпался. — И теперь у меня еще и руки в сливках, — добавляет он светским тоном и тут же кривится.
— По-моему, это проблема личной гигиены.
— Сам напросился, признаю, — кивает он. — Итого, Лили: три, Джеймс: ноль?
Она делает вид, что задумчиво размышляет.
— Ну, если мы говорим только об этой конкретной встрече, то да. Но если взять последние шесть лет… — она лукаво улыбается, — уверена, я втаптываю тебя в грязь.
— Только потому, что я позволяю тебе выиграть, — бормочет он, но не может перестать улыбаться. — Боже, не могу поверить… ты пошутила так, — говорит он с видом человека, у которого сломался шаблон. — И свидетелей нет! Я никому не смогу рассказать об этом прозрении! Никто мне не поверит.
— Значит, я полагаю… — тянет она, цокая языком. — Лили: четыре, Джеймс: ноль.
— Ты… манипуляторная, жестокая, садистическая, коварная ведьма! — обвиняет он её, а затем расплывается в улыбке. — Я впечатлен.
Он кланяется ей — настолько церемонно, насколько это вообще возможно сидя. И она снова смеется, потому что это чертовски приятно. Как же хорошо после такого паршивого года просто посмеяться с тем, кто ничего от тебя не требует, и наконец-то построить мост вместо того, чтобы сжигать его или позволить ему рухнуть от ветхости.
Она смеется, потому что сейчас ей ни капли не больно, сейчас она вовсе не одинока. Ей кажется, что она наконец начинает понимать Джеймса Поттера, а он, возможно, начинает понимать её. Лили не любит ненавидеть людей; у неё золотое сердце, готовое отдать всё до последнего, чтобы исправить кого-то или что-то. И хотя бы раз — возможно, только в этот самый миг — ей кажется, что это действительно того стоило.
— Я рада, что ты способен оценить меня по достоинству, — произносит она так, будто шутит, пытаясь скрыть тот факт, что говорит чистую правду, каждое банальное слово. Если он и раскусил её, то вида не подает.
— Ну, — отмахивается он небрежным жестом, — ты же никогда не показываешь виду, что ты жестокая-прежестокая женщина. Откуда мне было знать?
Лили улыбается и медленно качает головой.
— Прошу прощения, — легко бросает она, поднимается на ноги и сладко потягивается. Маленькая, вредная часть её натуры с удовольствием отмечает, как вздрагивает его лицо, когда он начинает заглядываться на неё. — А теперь мне пора спать, — объявляет она, прихватывая с собой пару ягодок клубники на дорожку. — Спокойной ночи. И пусть клопы не кусают.
— Подозреваю, их привлечет сахар, которым я обмазан с ног до головы, — хрипловатым голосом отзывается он.
— Тогда прими душ, — легко советует она.
— Да-да, — ворчит он, а затем резко поворачивается к ней. — Спокойной ночи, — добавляет он поспешно, страстно, и от этого тона Лили замирает на месте.
Секунду-полторы она стоит у двери, глядя на него — измазанного сливками, выглядящего куда менее уставшим, чем в момент её появления. И в эту вспышку озарения она понимает: она совершенно не хочет слышать те слова, которые он сейчас произнесет.
— Спасибо тебе, — говорит он всё с тем же истовым выражением. — Это… я не знаю никого, кто бы… кто понимал, и я… я хочу, чтобы ты…
Она обрывает его на полуслове.
— Пустяки, — бросает она наполовину искренне, наполовину предупреждающе, и его лицо снова меняется, на сей раз в обратную сторону. Она судорожно ищет новые слова. Когда в голове не находится ничего подходящего, она скатывается в дежурное: — Спокойной ночи, Джеймс.
— Нет, — возражает он, и она вздрагивает, будто от удара. — Ты не… тебе не обязательно было выслушивать всё это, и… это значит очень много для…
— А я серьезно, когда говорю, что это пустяки, — перебивает она. — Тебе нужно было выговориться, и… мне тоже. Мы квиты, не переживай, — заканчивает она так, будто именно это он и имел в виду, и будто на этом всё действительно закончится. — Спокойной ночи, — повторяет она уже тише и исчезает за дверью, прежде чем он успевает вставить хоть слово, хотя до неё всё же долетает обрывок новой фразы:
«Ты не…»
Но портрет за её спиной со щелчком захлопывается, возвращая её в привычный мир, где у неё с Джеймсом Поттером нет ничего общего. Она почти бегом возвращается в гостиную и старается не думать о том, что он собирался сказать, а особенно — не думать о той частичке себя, которая до сих пор жалеет, что не осталась послушать.
— и в этот момент я счастлива.
— …понимала. Для меня это значит куда больше именно потому, что для тебя это ничего не значит, — договаривает он в пустоту, каждое слово звучит тише предыдущего, и утыкается лицом в собственные руки, всё еще испачканные сливками.
— Мастер Джеймс? — осторожно зовет домовой эльф.
Джеймс не поднимает головы.
— Я был так близко, — произносит он, всё еще глядя в стол. — Я наконец-то… наконец-то отпустил её. Это нечестно.
Но домовые эльфы ничего не смыслят в человеческих сердцах. Эльф стоит рядом, неловко и опасливо поглядывая на парня, пока Джеймс наконец не поднимается. Одним резким, озлобленным взмахом палочки он очищает сливки с рубашки обратно в пиалу. Клубника, которую она в него швырнула, падает на пол; он поднимает её, секунду смотрит на неё, а затем переводит взгляд на дыру портрета — с той самой глупой надеждой, испытывать которую ему совсем не хочется.
— Лили: пять, — бормочет он и швыряет ягоду в миску с испорченными сливками. — Джеймс: ноль.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!