Глава 1: 1.

—Вырубился, Макдональд.

—Угу.

Сириус подходит, пока Мэри укрывает задремавшего Гарри одеялом и заботливо подтыкает края. Он смотрит, как она снимает с мальчика очки, складывает их и кладёт на журнальный столик. Её прикосновения полны нежности, когда она убирает с его глаз растрёпанные пряди.

—Вырубился после чего — пяти минут игры? —шутливо шепчет она.

Сириус фыркает и легонько подталкивает её ногой.

—Приходи, как закончишь.

—Ага. Только не украшайте всё без меня.

—Никогда.

Улыбнувшись на прощание, он направляется на кухню, где Джеймс и Лили стоят у кухонного островка. Поверхность заставлена кексами без глазури, мисками с кремом и кондитерскими мешками с глазурью разных цветов. Оставшееся место занимают маленькие ёмкости с украшениями — от засахаренных фруктов до леденцов. Лили наносит на кекс идеальную спиральную полоску глазури, плавно переходящую от красного к жёлтому, а затем передаёт его Джеймсу. Тот украшает кекс сверху.

—Ну что, —тянет Сириус, берёт кекс и кондитерский мешок с однотонной синей глазурью цвета Когтеврана. —Как прошёл первый день занятий у Гарри?

—Ох…

Сириус сосредоточивается на украшении, уверенный, что Джеймс ответит, даже не поднимая головы. Он терпеливо ждёт, украдкой поглядывая на Лили, чтобы понять, как она это делает. Сжимает мешок — наружу вылезает бесформенная клякса. У него раздражённо дёргается бровь. Он пробует ещё раз, стараясь контролировать нажим, — и выдавливает толстую плюху. Раздражённо вздохнув, Сириус наконец с ожиданием смотрит на Джеймса, который слишком долго молчит. Его лучший друг поспешно натягивает на лицо преувеличенно бодрое выражение.

—Это…

· · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

Сколько времени они уже здесь стоят?

Ещё несколько секунд назад было светло — слишком светло. И шумно. Настолько оглушительно, что каждый звук будто обрёл вес: больше не отскакивал эхом, а куда-то впитывался… Дети повсюду — все разные, высокие и низенькие, но одинаково громкие, одинаково возбуждённые, тревожные и любопытные. Родители тоже повсюду, поглощённые прощаниями: дают учителям последние наставления, обнимают и целуют детей. На лицах — целая гамма чувств, от восторга до отчаяния, но все гордые. И все, наверное, немного облегчённые: у них снова появилась хоть какая-то самостоятельность.

Джеймс прислоняется к стене и вздыхает. Лили прижимается к его груди и судорожно вдыхает. Её плечи дрожат. Он смотрит на макушку жены, проводит пальцами по её волосам. Похоже, они определённо ближе к краю «отчаяния». Джеймс запрокидывает голову и смотрит в потолок. Холодный свет люминесцентных ламп режет глаза, но он почти не замечает этого. Погружается в мысли.

Они готовились к этому моменту годами. То, что всё закончилось в одно мгновение, кажется почти оскорбительным — особенно когда он понимает, что они всё равно оказались не готовы.

Дверь со скрипом открывается. Сначала Джеймс улавливает движение и только потом видит его. Он выпрямляется, крепче обнимает Лили и поднимает руку, заслоняя её от взглядов любого любопытного зеваки, который вдруг решит заглянуть. Из-за двери доносятся смех и болтовня, наполняя коридор шумом и оживлением. Джеймс понимает, что за дверью класс. Женщина выглядывает наружу и смотрит на них с вежливым, но настороженным любопытством. Джеймс натянуто улыбается. В коридоре повисает напряжённая тишина, но он не спешит её нарушать. Женщина медлит, и на её лице появляется понимание.

—Э-э… —говорит она наконец, нарушая молчание. В её голосе нет особой уверенности. —Всё в порядке?

—Да, —отвечает Джеймс, и его улыбка становится чуточку смущённее. —Да, простите. Мы просто отвели сына, и…

Настороженное любопытство сменяется сочувствием.

—А, понятно.

—Скоро уйдём.

—Нет-нет, пожалуйста, не торопитесь.

Женщина тепло улыбается, отступает и закрывает дверь.

Снова тишина.

Джеймс тяжело выдыхает, раздувая щёки, и стукается затылком о стену. Он крепче обнимает Лили, гладит её по спине, чтобы она посмотрела на него. На его сердце появилась тонкая трещина. Стоит ему взглянуть на Лили, как будто на неё ложится тяжесть — и трещина расползается, уходит глубже. Лили вся раскраснелась и заплакала, но каким-то образом всё ещё словно светится: покраснели края глаз, кончик носа и дуга верхней губы.

Она печально фыркает и жалобно надувает губы. Уголки его рта невольно приподнимаются. Он позволяет себе улыбнуться, но в улыбке — сочувствие и понимание. Целует её в лоб и гладит по волосам.

—Пойдём, миссис Поттер. —Он отпускает её, но продолжает держать за руку. —Позади есть площадка.

—Площадка? —шмыгает носом Лили, вытирая слёзы.

—Гарри ждёт.

Он идёт первым, и она безропотно следует за ним.

Игровая площадка как игровая площадка. Обычное оборудование: лазалка, горка, качели, качели-балансир, карусели и лесенки для лазанья. Посреди площадки — огромная песочница. Ближе к классам разбит сад с травами, овощами и цветами. Тут и там стоят скамейки, над ними раскинулся навес из ветвей окружающих деревьев. Джеймс почти ничего этого не замечает, пока ведёт Лили к качелям. Он чувствует лёгкий укол, зудящее покалывание в затылке. Оборачивается к зданию, к двойным стеклянным дверям, и трещины на сердце едва не расходятся.

Гарри.

Его маленькие лицо и ладони прижаты к стеклу. Он раскраснелся так же, как Лили: покраснели глаза, нос и дуга верхней губы. В его взгляде подозрительно блестят слёзы, но пока ни одна не скатилась. Пока. Не то что в прошлый раз, когда он понял, что им придётся уйти без него.

Джеймс помнит, как каждая слеза пронзала его живот и душу. Сколько бы он ни вытирал их, они всё текли и текли, пока изо рта сына не вырывались душераздирающие рыдания. Гарри изо всех сил тянул к ним крошечные ручки, цепляясь за него и Лили. Джеймс не хотел его отпускать — хотел прижать сына к себе и забрать домой. Вместе с женой. Всей семьёй.

Но не мог.

Воспоминание тает. Джеймс машет ему вслед — и машет сыну в знак приветствия.

Гарри шмыгает носом, глаза опасно блестят.

—Господи, посмотри на его лицо.

Дрожащий голос Лили отвлекает Джеймса, хотя и ненадолго. Он задерживает дыхание и смотрит на неё: она тоже машет Гарри. Её глаза снова блестят от слёз, подбородок и нижняя губа дрожат, пока он помогает ей сесть на качели. Джеймс садится рядом, не отрывая взгляда от сына, и наконец дышит спокойнее, когда взгляд Лили проясняется, а подбородок и губы перестают дрожать. Её дыхание выравнивается.

Только теперь Джеймс решается отвести взгляд и снова посмотреть на Гарри. Тот всё ещё прижался к стеклу так сильно, что, если постарается, может его пробить и вывалиться наружу. В детстве магия проявляется порой самыми странными и удивительными способами, и эта мысль тревожит Джеймса. Вот уж повезёт, если сын себя выдаст в первый же день. Уголок его рта приподнимается, и он тихонько смеётся, когда Гарри обиженно выпячивает нижнюю губу. Джеймс снова машет ему.

—Всё хорошо? —спрашивает он, держась за цепи качелей.

Лили глубоко вздыхает.

—Будет.

—Ладно.

—Эй.

Их взгляды встречаются. Она протягивает руку и обхватывает его ладонь.

Джеймс улыбается, берёт её руку и подносит к губам.

—Со мной тоже всё будет хорошо.

Наступает тишина, лишь изредка нарушаемая скрипом и скрежетом металла. Они медленно раскачиваются, крепко держась за руки и слегка отталкиваясь ногами. Большим пальцем Джеймс успокаивающе гладит тыльную сторону ладони Лили. Его взгляд снова устремляется к Гарри — и больше не отрывается. Учителю удаётся отвести мальчика от дверей, но даже когда Гарри послушно садится вместе с классом, он продолжает смотреть на родителей.

Джеймс каждый раз машет ему и не упускает тревожного выражения на лице сына — потому что сам знает это чувство. Гарри так похож на Джеймса, что тот словно напрямую ощущает его эмоции: сын — и зеркало, и путешествие в прошлое одновременно. Джеймс узнаёт это выражение; он уже видел его на собственном лице. И это одновременно помогает и разбивает ему сердце, особенно сейчас, когда ему так хочется, чтобы Гарри улыбался.

—Мы его слишком балуем.

Джеймс поворачивается к Лили и замечает, что она замерла, так и не закончив махать.

—А он балует нас, —говорит он, сжимая её руку. —Посмотри на нас.

Лили тихо смеётся и с покорной улыбкой смотрит на него. Весёлый блеск в её глазах успокаивает. Она сжимает его руку в ответ, но улыбка тает, когда она снова смотрит на класс. Карие глаза Джеймса скользят по изгибу её профиля. Краснота понемногу спадает, уступая место её обычному цвету — нежному румянцу, плавно переходящему в тон кожи. Лёгкий ветерок подхватывает пряди её волос, и те вспыхивают огнём в утреннем свете.

—Он не отходил от нас с самого рождения, —задумчиво произносит она.

Джеймс медленно кивает.

—Мы оставляли его с другими много раз.

—Нет, ну… да, с родными и друзьями… —Она замолкает, погружаясь в мысли, а потом резко вздыхает и встречается с ним взглядом. Весёлый блеск исчез, уступив место тревоге. —Но сейчас мы оставляем его с чужими людьми. Это другое. Мы их почти не знаем.

—Верно.

Не самое утешительное, и Лили не хочет это слышать.

Но Джеймс не может ей солгать. Да и не хочет.

—Они не знают его так, как мы.

—Со временем узнают.

Она хмурится.

—А если они ошибутся?

—Он им скажет. —Джеймс умолкает. Вздыхает. —А мы поможем. Они научатся.

—А если он поранится?

В её голосе звучит настойчивость. Внезапно любое его слово приобретает огромный вес. Джеймс не был беспечен, но чувствует вызов — соблазнительную приманку для его самоуверенности и привычки на всё иметь ответ, во всём быть правым. Это напоминает ему о молодости, когда они соперничали и всё становилось поводом для раздражения и вызова. Ну, по крайней мере, для Лили. Половину времени Джеймс просто делал что-нибудь, чтобы её позлить, потому что считал милой.

—Тогда он поранится, Лили… —торопливо добавляет он, увидев её возмущённый, недоверчивый взгляд. Он сжимает её ладони, прося выслушать его. Лили понемногу успокаивается и смотрит на него прищурившись. —Лили, милая, мы тоже получали раны. Наши родители когда-то были на нашем месте. Да и сейчас бывают. Ты знаешь, они хотели для нас того же. И всё же никто из нас не остался невредим.

Лили шумно вздыхает и моргает в знак согласия — хоть и явно недовольного.

—Я знаю, милая, прости… Но теперь так и будет.

Лили по-прежнему выглядит несчастной, но Джеймс и не пытается её развеселить.

—Мы все будем рядом с ним, —продолжает он. —Всегда. —Он говорит уверенно, хотя сейчас сам этой уверенности не чувствует. Но знает: она придёт, как неизбежно наступит сегодняшний день, а за ним — и все подобные дни в будущем. —С ним всё будет хорошо.

—Но… это не будет так просто.

—Нет…

Джеймс поднимается с качелей и опускается перед ней на колени. Лили сидит, крепко сжав ладони на коленях; он накрывает их своими и надёжно сжимает. Поднимает голову и смотрит ей в глаза. Они яркие, как окружающая зелень, но глубже: в них таится бездонная глубина, которую Лили хранит лишь для Гарри и семьи. Она встречает его взгляд, отчаянно всматриваясь в него. Теперь она уже не бросает ему вызов, не требует быть правым, а надеется, что он и правда прав.

Джеймс сжимает её руку, словно просит довериться ему, дать ему шанс, как всегда. Ведь когда он ошибался?

—Так было всегда, —бормочет он, кивая. —Это жизнь.

Лили медлит, потом кивает и опускает взгляд на их руки.

—Я знаю.

—Это… страшно. Ужасно. Мы… —Он запинается и с трудом сглатывает. —Мы знаем это лучше многих.

Лили слышно сглатывает. Джеймс знает: в эту секунду в её памяти вспыхивают те же воспоминания. Они были почти детьми, когда оказались в чужой войне, которую безжалостно свалили на их плечи. Детям пришлось делать выбор, которого они не совершали. Разбитая невинность всё ещё надеялась на светлое будущее. Лили несла груз собственного выживания, Джеймс — груз ответственности за её защиту. Каждый день их поддерживала не одна лишь решимость выжить. Нет, именно надежда. Она была очагом в их сердцах, не давая огню погаснуть.

Теперь эту надежду, этот огонь несёт Гарри.

Он стал ещё дороже, и мысль о том, что приходится его отпустить, мучает родителей сильнее прежнего.

—Но, —продолжает Джеймс, поглаживая большими пальцами её костяшки, чтобы вернуть её к себе. Она снова смотрит ему в глаза; они потемнели, в них залегла тень. Но от одного взгляда на него их цвет возвращается — лес под безоблачным небом. Он сияюще улыбается. —В жизни есть и прекрасное. И доброе. И чудесное. Такое, как ты.

Лили опускает плечи, и её взгляд смягчается. Уголки губ приподнимаются в тёплой, нежной улыбке, а потом складываются в привычную насмешливую ухмылку. Она закатывает глаза. Джеймс понимает, что она старается не поддаться его комплименту. Он довольно ухмыляется. Целует её руки, а её тихий смешок наполняет его теплом.

—Знаешь, я бы хотел, чтобы это было единственное, что он когда-либо узнал, —говорит Джеймс, отстраняясь и снова глядя на Лили. На этот раз кивает она. —Я хочу, чтобы он всегда был счастлив. Боже, мне ничего не хочется сильнее. И я знаю, что мы сделаем всё, чтобы так и было… Но есть ещё жизнь. Он узнает её — как узнали мы.

—Я знаю. —Лили прикусывает губу и отводит взгляд, избегая его пронзительного взгляда. Наконец она признаётся: —Я просто… так боюсь, что у него ничего не получится. Что случится что-то ужасное.

—Знаю, милая. От этого можно оцепенеть, понимаю. Но этого не случится, да? У Гарри всё будет хорошо. А если вдруг нет — мы рядом. —Он снова сжимает её руку, словно подтверждая свои слова, доказывая, что они живы и Гарри тоже жив. Пусть сейчас они не вместе, расстояние между ними совсем небольшое — они никогда не теряют друг друга по-настоящему. —Мы будем рядом. Поможем. Направим. Утешим. Будем любить…

—И этого достаточно.

Джеймс умолкает и с облегчением улыбается, услышав, как Лили заканчивает за него.

—Да.

Лили встречает его взгляд и улыбается в ответ.

—Лучше, чем если бы нас не было рядом.

—Вот именно.

—По крайней мере, теперь не война.

—Верно.

Вздохнув, он снова целует её руки. Устраивается поудобнее, скрестив ноги, но остаётся у ног жены. Он чувствует, как меняется её настроение, как возвращается привычная лёгкость. Когда пришлось оставить Гарри, Лили была так безутешна, что Джеймс беспокоился, справится ли она. Но ему стоило помнить: стойкость Лили не знает равных. Он хорошо узнал это ещё в школе и во время войны. И всё же, когда тяжесть происходящего становилась невыносимой, он всегда был рядом — поддерживал её, не давал упасть. Чтобы свет в её глазах не погас, он готов нести за неё весь груз мира.

—Вот моя девочка. —Он улыбается ещё шире, услышав её смешок.

Снова тишина. Джеймс смотрит на класс, наполовину ожидая, что Гарри опять прижался к стеклу, — но нет. Он остался со своим классом. Их взгляды всё же встречаются. На лице Гарри на миг мелькает тревога. Джеймс машет ему и с облегчением улыбается, когда Гарри отвечает ему — пусть и неохотно.

Лишь теперь, когда между ними стекло, Джеймс понимает, как сильно сын вырос и сколько времени прошло. Он вспоминает, как Лили родила Гарри. Это было самым страшным событием в его жизни. С тех пор семья стала его жизнью. Джеймс с трудом сглатывает; в горле встаёт ком, а его захлёстывает странное, всепоглощающее чувство утраты.

Какое-то время казалось, что Гарри навсегда останется младенцем, а дни, когда он был таким маленьким, пухленьким, таким их, будут длиться вечно. Но ему исполнился год. Он вырос из множества одежек, и каждый переросший наряд отмечал перемены — быстрее, чем они успевали покупать новые. Его черты становились всё отчётливее; зелёный цвет глаз начал казаться знакомым, напоминая лес под безоблачным небом. Каждый день Джеймс видел, как перед ним растёт его отражение, пока однажды не понял: его собственные выражения лица уже ему не принадлежат — это выражения Гарри.

Но… всё же. Всё ещё младенец. Всё ещё их. Он знал только их, звал только их; они были рядом с ним по ночам, он дарил им свои первые разы, а они делились с ним своими. Мир принадлежал им, их жизни были неразрывно связаны. Но Гарри исполнилось два. Он вытянулся и лишился пухлых щёк. Ещё больше одежды пришлось убрать, но теперь в ней оставались разные версии Гарри: старые черты уступали место новым. В глубине его всё более насыщенных зелёных глаз загоралось понимание, словно кто-то включил внутри него свет. Гарри становился самим собой. Джеймсу казалось, что он знакомится с сыном заново.

И так продолжалось. Ещё один год. Ещё одна версия Гарри — уже больше отдельная личность, чем просто их сын. Он видел всё больше мира и всё меньше того, что принадлежало родителям. У него появились друзья, любимые и нелюбимые вещи; что-то он полюбил, а что-то возненавидел. Из его уст вылетали слова и звуки, похожие на родительские, но окрашенные его собственными красками. По-своему он давал понять, кто он такой: Гарри сам по себе, но в какие-то искрящиеся мгновения всё ещё так мучительно их. В их коттедже они жили двойной жизнью: растили ребёнка, родившегося у них, и одновременно — человека, которым ему было суждено стать.

И это было чудесно.

Но ещё и тревожно.

Смерть никогда не пугала Джеймса, особенно во время войны. Но он и не подозревал, что у неё разные лица: утрата — это не только потеря жизни, но и жизнь, которая продолжается. В пейзаже скорби петляют тропы и расходятся дороги. Нет, Джеймс никогда не боялся потерять свою жизнь. Но потерять Гарри… потерять то, что было, уступая место тому, что будет, тому, чему суждено случиться… Что ж…

Вот это, блядь, его по-настоящему пугает.

—Всё так быстро происходит.

Тихий голос Лили возвращает его к реальности. Он понимает, что сердце колотится, пытаясь убежать от того, чего им не избежать. Джеймс с трудом сглатывает и переводит взгляд с класса на жену. Ласково гладит её руки, стараясь успокоить и её, и себя.

—Знаю. —Голос срывается.

Лили натянуто улыбается ему.

—Последние несколько недель я всё время думаю о том, что однажды… его не будет рядом.

—Лили. —Он снова сжимает её руки. —Он вернётся к нам…

—Нет, я знаю…

—По закону обязан.

Лили фыркает. Через пару секунд её лицо меняется: она явно пытается сдержать смех. Но снова фыркает, и плотина рушится. С её губ срывается звонкий, искренний смех — прекрасный, как она сама, и такой чудесный. Он легче ветерка, что проносится мимо, играя с её огненными волосами; в его переливчатых нотах слышится смех Гарри. Джеймс не может удержаться и тоже смеётся. Его смех чуть ниже и немного печальнее, но всё равно полный любви и веселья.

Он первым умолкает и смотрит, как Лили смеётся от души. На солнце её тёмно-рыжие ресницы отливают медью, а на них держатся крошечные слезинки, не успевшие скатиться, и потому блестят ещё ярче. Джеймс не знает, от смеха они или от новой волны печали, но не спрашивает. Его жена смеётся, и пока этого достаточно.

—Ну… однажды его и правда не будет, —говорит Лили. Она всё ещё улыбается, но смотрит на него с упрёком.

—Тогда отправимся к нему, как наши родители приходят к нам сейчас.

—Джеймс.

Он пожимает плечами. У него всегда, всегда готов для неё ответ. Неважно, какой, лишь бы не оставлять её без ответа. Лили это знает — видно по её снисходительной, усталой улыбке, в которой всё ещё теплится нежность. Её плечи обречённо опускаются, словно всё это время она сражалась. Джеймс смеётся, когда она демонстративно вздыхает.

—Ладно, упрямый ты придурок, —сдаётся она. —Ты победил, как всегда.

—Всё будет хорошо, Лили. Обещаю, —улыбается Джеймс. —Это просто перемены.

—Я знаю.

Лили наклоняется к нему. Джеймс быстро поднимается на колени, чтобы встретить её на полпути, и с радостью принимает поцелуй. Они не спешат размыкать объятия, не желая разрушать уют и уверенность, которые их окружают, — особенно Джеймс. Он обхватывает ладонью её щёку, удерживая рядом, и чуть углубляет поцелуй, помня, что они в детском саду, а не наедине дома. Наконец он отстраняется, но Лили не отодвигается.

—Думаю, перемены — это нормально, —бормочет она ему в губы. —Если мы будем переживать их вместе.

Он тихо смеётся и снова целует её.

—Тебе от меня не избавиться.

—Да уж, пожалуй.

Ещё один смешок. Последний поцелуй. И Джеймс поднимается на ноги. Поворачивается к классу — и озаряется улыбкой.

—Смотри, —выдыхает он.

Он не проверяет, смотрит ли Лили: её радостный вздох и так всё говорит. Похоже, класс занимается каким-то заданием. Гарри сидит за столом рядом с другим ребёнком. Они разговаривают и робко делятся цветными карандашами, рисуя каракули. Джеймс смотрит на них, и его переполняет гордость; восторг порхает в нём бабочками, пока он замечает осторожную уверенность в осанке Гарри, сосредоточенность на его лице и нерешительность, с которой он общается с новым другом.

Наверное, именно это чувствовали родители Джеймса, когда он сам отправлялся в мир. И вот теперь он здесь. Надежда шепчет ему, что с Гарри всё будет хорошо. Постепенно она превращается в тихое желание: пусть Гарри ещё раз обернётся, чтобы убедиться, что родители рядом. Всего один раз. Но он не оборачивается. И теперь среди порхающего в Джеймсе счастья чувствуется укол печали и разочарования.

И всё же его улыбка становится шире, а он качает головой, посмеиваясь над собой. Смотрит на Лили — и она смотрит на него. Его не удивляет, что на её прекрасном лице появилась такая же разочарованная, но счастливая улыбка. Он вопросительно приподнимает брови и кивает в сторону выхода. Она кивает в ответ. Джеймс протягивает ей руку, и она берёт её. Ещё раз взглянув на Гарри, они направляются к выходу.

· · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

—…Нормально, —наконец говорит Лили.

Сириус моргает и смотрит на неё. Она ничего больше не добавляет, старательно делая вид, что полностью поглощена кексами. Передаёт только что украшенный кекс Джеймсу, тот берёт его, тянется за посыпкой и принимается украшать так, будто это самое важное дело в его жизни. Наконец Лили поднимает глаза и замечает пристальный взгляд Сириуса.

—Всё прошло нормально, —настаивает она с натянутой улыбкой.

Сириус медленно ухмыляется.

—Ты плакала, да?

Лили тут же оскорблённо смотрит на него и открывает рот, чтобы возразить…

Джеймс ласково вздыхает:

—Не меньше Гарри…

—Эй! —Лили хватает лопатку из миски и размазывает глазурь по его щеке. —Ты тоже плакал!

—Эй! Ну-ка!

Он забирает у Лили лопатку и одним решительным движением покрывает глазурью её левую щёку. И тут начинается всеобщая потасовка. Поднимается шум, начинается хаос: летит глазурь, кухню наполняют смех и возгласы. Как будто они снова в детском саду. Мэри заходит, видит творящийся беспорядок и пытается незаметно улизнуть. Но её замечают. Сириус, стоящий ближе всех, втягивает её в общую заварушку. Лили и Джеймс зачерпывают глазурь из мисок, пока Мэри сопротивляется, но Сириус крепко держит её, так что вырваться бесполезно.

—Нет, нет, нет!

Она перестаёт протестовать, как только глазурь касается её лица. Со вздохом обмякает у Сириуса в руках и поднимает ладони, сдаваясь. Крепко зажмурившись, она позволяет друзьям устроить ей внеплановый макияж: Лили рисует сердечко на щеке, Джеймс добавляет ещё сердечко на лбу, а Сириус завершает композицию своей фирменной бесформенной кляксой на носу.

—Замечательно, —бесстрастно говорит Мэри и кивает, словно принимает неизбежное. Она открывает глаза и видит, что все трое очень довольны собой. —Прекрасно. Спасибо, очень мило.

Сириус подмигивает.

—Мы за равные возможности для глазури, Макдональд.

Все смеются, и Мэри тоже, но вскоре она берёт себя в руки и поспешно изображает неодобрение.

—Вообще-то, я пришла украшать кексы.

—Ох, точно! —ахает Лили.

Все в глазури возвращаются к островку, который, к счастью, остался чистым. Лили и Джеймс снова принимаются за своё, а Сириус снимает кекс с тарелки и передаёт его Мэри, которая уже взяла кондитерский мешок. Поблагодарив его вполголоса, она принимается украшать кекс — идеально. У Сириуса невольно дёргается глаз.

—И зачем мы вообще этим занимаемся? —бормочет Мэри.

—Завтра Гидеон зайдёт к нам с племянниками, —отвечает Джеймс.

—А, здорово!