Глава 1: Глава 1

Гермиона просыпается тихим весенним утром. За окном медленно тает последний снег в году. Прошло уже двадцать три года, которых она словно не может вспомнить. Среди первых цветов и утренней росы её охватывает паника, и она шарит руками по кровати в поисках Рона.

Но его нет. Она ищет мужа среди пустых простыней, потом вскакивает, бежит, зовёт его по имени и спускается по лестнице — и тут он сам окликает её. Гермиона вздрагивает и оборачивается.

— Рон! — восклицает она, пытаясь скрыть облегчение за притворным раздражением и тут же принимаясь его отчитывать: — Не пугай меня так! И что ты вообще в такую рань делаешь не в постели?

— Готовлю завтрак, — просто отвечает он, кивая на лопатку у себя в руке.

Она медленно вдыхает аромат жарящихся блинчиков, позволяя ему наполнить лёгкие. Конечно, Рон встал пораньше и готовит завтрак. Где ещё ему быть? Какая беда могла случиться с ними здесь, в этом доме?

Но теперь он обнимает её, нежно целует, желает доброго утра и обещает, что никуда не уйдёт. А ей хочется заверить его, что она знает: он не бросил её, она никогда не боялась, что он ушёл. Но после двадцати трёх лет брака и ещё более долгих лет дружбы, любви и совместной жизни он по-прежнему не смог бы жить с собой, если бы не мог себя простить. Эта его часть, которая вновь даёт о себе знать в трудные времена, — та, что всё время извиняется и обещает то, что она и так знает, — Гермиона позволяет ей быть. Ведь она знает: его демоны, как и её собственные, ещё далеко не побеждены и будут возвращаться снова и снова.

Вечером, засыпая, они опять и опять обещают друг другу, что никогда не оставят другого. А проснувшись в пустой постели, думают о худшем. Но их общая задача — усыплять демонов друг друга как можно дольше, а потом всё равно быть рядом, когда те проснутся.

И так снова и снова. Теперь они живут в коттедже с цветочным садом — в том самом доме, где выросли их дети. И всё же демоны остались и здесь: они прятались под тихо поскрипывающими половицами, зарывались в клумбах, таились между подушками дивана и в пыльных углах. Но всё будет хорошо, думает Гермиона. Всё хорошо, хорошо, хорошо. Сегодня вечером они отмечают годовщину, на кухне пахнет подгоревшими блинчиками, Рон суетится, а она смеётся — и вот уже они оба хохочут так, что будят собаку. Бедняге, похоже, в последнее время требуется всё больше отдыха, а Рон даже этого ему спокойно дать не может.

— Казалось бы, мы могли хотя бы из приличия дать ему поспать в воскресное утро, — говорит Гермиона и лениво гладит пса по голове.

— Это не какое-то обычное воскресное утро, — возражает Рон с кухни. — Он должен быть на ногах и готов встречать всех!

Гермиона прикусывает губу и на мгновение встречается взглядом с Роном, прежде чем тот снова поворачивается к своим попыткам спасти завтрак. Решив не вмешиваться в это представление, она уходит в гостиную. Десять минут спустя за ней туда следуют Рон, запах свежеприготовленного завтрака и горячего чая. Гермиона стоит перед медленно тлеющим камином. Рон наклоняется, целует её в щёку и вкладывает ей в руки тёплую кружку. Она благодарно принимает и то и другое. Никто не умеет заваривать чай лучше Рона, а тепло кружки сейчас так приятно согревает ладони.

— Помнишь наш первый год здесь? Тогда у Хьюго выпал первый снег, — бормочет Рон, лениво обнимая её и прижимаясь к ней со спины. Он утыкается лицом ей в шею.

Гермиона тихо гудит в ответ, не отрывая глаз от фотографии на каминной полке. На ней они вчетвером стоят вокруг своего первого снеговика в саду. Роза и Хьюго едва вышли из младенческого возраста, закутаны в дорожные мантии, шарфы и перчатки, улыбаются и машут руками.

— Он тогда едва умел говорить и ходить. Проснулся, увидел, что всё белое, и первым делом сказал: «Всё стало молоком!» — Рон смеётся, и Гермиона улыбается в ответ.

— Конечно, Роза не помнила свой первый снег, но не упустила ни единого случая над ним подшутить. Ей всегда надо знать всё лучше всех, — со значением качает головой Рон, снова целует Гермиону в щёку и начинает мягко покачивать их из стороны в сторону.

— Ой, да ты всё время твердишь, как она похожа на меня, — закатывает глаза Гермиона. — А мне она всегда больше напоминала тебя.

— Не-а, мозги у неё твои. У них обоих.

— У Хьюго твои мозги. Он даже обыграл тебя в шахматы. Просто он ещё и прилежный. А Роза унаследовала твоё трудолюбие.

— И твои мозги, — настаивает он, и Гермиона не спорит. Вот она на другой фотографии: все четверо на вокзале Кингс-Кросс в первый день её пятого курса. Она сияет, а значок старосты блестит у неё на груди. На соседнем снимке, сделанном всего два года спустя, она одна — на этот раз со значком старосты школы.

— Хотя ради этих значков ей пришлось отработать немало наказаний — для равновесия, верно? — смеётся Рон ей на ухо.

— Чтобы мы оба точно гордились, — добавляет Гермиона.

— Не знаю, как ты, милая, а мне им ни разу не приходилось особенно стараться, чтобы заставить меня гордиться, — шутит он, но она качает головой.

— Мне тоже. Правда, нет, — говорит она, надеясь, что сейчас не расплачется, — даже если порой в это трудно поверить.

— Это не трудно, — уверяет он. — Они знают.

— Теперь, может, и знают. Мне кажется, в подростковом возрасте Хьюго пытался соответствовать каким-то немыслимым ожиданиям, которые, как он думал, мы на него возлагаем.

— Что ж, нелегко быть не золотым ребёнком у героев войны, — мудро замечает Рон. — Но он нашёл свой путь, да?

Гермиона тихонько смеётся, вспоминая тот случай. Они оба смотрят на фотографию, где четверо крепко обнимаются за плечи среди руин Атриума Министерства. Хьюго широко улыбается, несмотря на порезы и грязь на лице и мантии. Вокруг авроры ведут к лифтам преступников в кандалах — в штаб.

— В тот вечер он доставил Гарри кучу хлопот, паршивец. Я никогда ещё так им не гордился… — Он морщится. — Ай! Прости, Мерлин, Гермиона.

Она с довольной улыбкой убирает локоть от его рёбер и некоторое время молча пьёт чай.

— Весь в тебя, — говорит она, качая головой и притворяясь, будто устала от него, хотя на самом деле это не так. — Услышал, что Гарри и остальные попали в беду, — и сразу помчался в Министерство драться с шайкой преступников-отступников. А потом ему стало легче, когда мы сказали, что он довёл нас до белого каления.

— Скорее ты сначала наорала ему в лицо, что от одного его появления ты потеряла лет пятьдесят жизни, а потом впервые и в последний раз в жизни дала ему пощёчину. Но да, — говорит Рон. — Мне спокойнее оттого, что они оба, несмотря на хорошие оценки, такие же нахальные, каких только поискать. Посмотри, как он ухмыляется.

Рон кивает на фотографию. Хьюго выглядит особенно довольным собой, а Роза, пропустившая большую часть событий того вечера, хмурится так искренне, что любой, кто не знал бы, что она дочь Гермионы, поверил бы этой гримасе. Она стоит, скрестив руки на груди, и косится на отца. Тот обнимает обоих детей за плечи и ухмыляется не менее широко, чем сын. Самый гордый папа на свете — и тогда, и сейчас.

— А потом ты настоял, чтобы Гарри сделал эту фотографию! Честное слово, Рональд, иногда я тебя просто не понимаю. Наш сын только что разгромил Министерство…

— Он сделал за них половину работы! Аврорат должен быть ему благодарен, да и Гарри был только рад запечатлеть этот момент!

— Я никогда не видела, чтобы Гарри выглядел таким уставшим от нас, Рон. А ведь он был рядом, когда мы поцеловались впервые… то есть посреди битвы за Хогвартс.

Их охватывает такой приступ смеха, что Гермионе приходится поставить кружку на каминную полку, чтобы не расплескать чай повсюду. Вот они — фотографии счастливейших дней: свадебный снимок; первые фотографии Розы и Хьюго в больнице; первый снег в новом доме; вся семья на чемпионате мира в Бразилии; Рон и дети, с ног до головы одетые в зелёное; Роза и Хьюго с Фредди и Рокси перед магазином «Всевозможные волшебные вредилки»; бесчисленные фотографии их четверых с Тедди и Поттерами; снимки с Рождества, когда вся большая семья собиралась в «Норе».

Постепенно смех стихает. Гермиона поворачивается к Рону и с тревогой заглядывает ему в глаза. Она сжимает его руки сильнее, чем хотела бы, но не может заставить себя ослабить хватку.

— Они ведь не приедут, да? — шепчет она. — Не успеют… — Она снова вот-вот расплачется.

— Тише, — ласково говорит Рон и крепко обнимает её. — Они вернутся на следующее Рождество. Они оба так заняты. Всё хорошо. Это всего лишь годовщина, — говорит он, хотя они оба знают: в этом году она значит гораздо больше.

— Рон, — выдавливает Гермиона, чувствуя, что слёзы уже близко. — Ты правда… думаешь… что мы были… хорошими… родителями?

Он замирает — всего на миг. А потом берёт её лицо в ладони, гладит её по коротким волосам, целует и вытирает слёзы.

— Ты лучшая мать из всех, кого я знал, — просто говорит он, глядя ей прямо в глаза. — Я и мечтать не мог о лучшей матери для своих детей. Ты даже лучше.

Она кивает, но тут же качает головой и, несмотря на все усилия, начинает всхлипывать.

— Нет, это ты, — говорит она, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты лучший отец для моих детей, а я…

— Что? Убийственно прекрасна? — подсказывает он, и она тихонько смеётся.

— Я ведь была… вся в делах, да? Почти не бывала дома.

Рон пожимает плечами.

— Когда это было важно, ты была рядом. И ещё тебе нужно было защищать права домовых эльфов.

— А дети? Я вообще бывала рядом не только затем, чтобы их критиковать? Мне удалось… по-настоящему… найти с ними общий язык?

Слёзы льются всё сильнее.

— Конечно удалось! И…

— Когда Хьюго впервые сказал, что хочет стать морским магизоологом, для меня это было как удар тролльчонка! А Роза почти всё время была настоящим сорванцом…

Рон смеётся:

— Ну, она же наша дочь. Собралась изобрести контрзаклятия против непростительных…

Гермиона тоже всхлипывает от смеха.

— Сами напросились, да?

Рон прижимается лбом к её лбу. Они ещё немного улыбаются, но улыбка Гермионы тает, и она задаёт вопрос, который давно жжёт её изнутри:

— Где я всё это время была?

— Тише… Ты была здесь, Гермиона. Здесь. Когда всё становилось трудно, они всегда могли прийти к тебе. Ты была серьёзным родителем, на тебя можно было положиться. А я заботился о мелочах в солнечные дни. Мы… мы нашли свой способ справляться.

Гермионе хочется снова уткнуться лицом Рону в грудь и спрятаться там, но она слишком хорошо его знает, чтобы не замечать его неуверенность. Его не обманешь.

— Рон… — дрожащим голосом выдыхает она. — Не переживай. Ты был идеальным, Рон. Идеальным. Прости, я не должна была…

Он поджимает губы и качает головой, мягко поглаживая её по щеке.

— Конечно, должна была сказать об этом. Тебя это тревожит, — спокойно признаёт он.

Она кивает. Они оба глубоко вдыхают, пытаясь успокоиться.

— Мы ведь всё ещё не в порядке, да? Не до конца, — говорит он немного погодя.

Гермиона качает головой. Им понадобились годы, чтобы прийти к тому, где они сейчас, и впереди их ждёт ещё многое. Какая-то её часть гадает, смогут ли они когда-нибудь снова стать полностью «в порядке». Но другая думает: пока они вместе, это, может быть, и не так важно.

— Но мы справились, Рон, — шепчет она, крепко сжимая его руки.

Он кивает и сжимает её ладони в ответ.

— У нас двое детей. Может, мы и хотели больше, но… — начинает она.

— Иногда главное — помнить и не зазнаваться, — заканчивает Рон с необычной кривоватой улыбкой.

— Ну… да, — неохотно соглашается Гермиона.

Тогда всё было полно надежд и трепетного ожидания — когда они только начали видеть друг в друге своё будущее; когда впервые решили, что хотят завести детей, им представлялась вторая «Нора». Но потом родилась Роза, и важнее неё ничего не было. А год спустя появился Хьюго — величайший подарок, о каком только могла мечтать их семья. И затем, когда двое малышей будили их по ночам вместе с собственными кошмарами, они поняли, что пока больше детей им не потянуть. «Пока» растянулось на годы, и вот прошло двадцать три года. Их дети давно разъехались, а в последний раз, когда они писали родителям, оба сказали, что, скорее всего, не смогут приехать на годовщину.

— Тише… всё хорошо, — теперь уже она успокаивает Рона, обхватив ладонями его лицо. От её прикосновения он расслабляется, закрывает глаза и кладёт голову ей на плечо. Гермиона чувствует, как он почему-то смеётся.

— Завтрак остывает, милый, — напоминает она ему.

—

После обеда они снова сидят на диване, прижавшись друг к другу. У ног лежит пёс, на коленях раскрыты старые фотоальбомы, и они снова вспоминают снимки из прошлого. Но на этот раз никто не плачет: демоны крепко спят, за окном ярко светит солнце, а они только смеются, греются в его лучах и по-прежнему без памяти влюблены друг в друга.

— Может, начнём собираться? — спрашивает Гермиона и целует Рона в щёку.

— У нас ещё четыре часа! — возражает он, для убедительности кивая на часы. Стрелки часов Рона и Гермионы указывают на «дом», у Розы — на «путешествие», а у Хьюго — на «работу».

Гермиона смотрит на наручные часы и понимает, что он и правда прав. Но это лишь подливает масла в огонь её спора.

— Чем раньше, тем лучше. Нам многое нужно сделать.

— Но в доме и так безупречно чисто! Здесь всё работает с помощью магии! А что надеть, ты решила ещё месяц назад. Ну сколько времени у тебя уйдёт на причёску? — стонет он, сонный после обеда и совершенно не желающий покидать диван и объятия жены.

Гермиона закатывает глаза и встаёт.

— Мы же знаем, что первые гости придут через два часа…

— Это на два часа раньше, чем надо!

— Мы говорим о Гарри и Джинни!

— Ладно, уговорила. Тогда попросим их помочь с приготовлениями! — оживляется Рон и тянет Гермиону за руку обратно на диван. Она вскрикивает — и они снова плюхаются на подушки, хихикая и шутливо борясь. Вскоре всё это превращается в импровизированную битву подушками, а когда они наконец успокаиваются — в медленные, нежные поцелуи.

— О, Мерлин Всемогущий, избавь меня от этого зрелища!

Раздаётся звук, будто выдернули пробку из бутылки. Они оба испуганно оборачиваются и смотрят на источник голоса: в дверях стоит молодая женщина с пышными кудрявыми волосами и модно рваной мантией. Руки скрещены на груди, нога нетерпеливо постукивает по полу рядом с брошенным рюкзаком.

— Роза?

— Роза!

— Рози!

— Мам! Пап! — передразнивает она восторженные голоса родителей.

Тут же на неё набрасываются Рон и Гермиона: крепко обнимают так, что перехватывает дыхание, и засыпают поцелуями.

— Да отпустите же меня! — наконец задыхается Роза, отталкивает их обоих и плюхается в кресло-качалку у камина. Единственный, кому из встречающей делегации позволено подойти к ней, — это, конечно, пёс. Роза с радостью позволяет ему запрыгнуть к ней на колени. Он едва не опрокидывает их обоих, но в конце концов она ласково спускает его на пол.

— Нельзя же просто прийти в дом, где прошло твоё детство, и не застать родителей за… этим. А теперь ещё и вот это, — жалуется Роза, брезгливо морщась на родителей. Взмахом палочки она расстёгивает высокие сапоги до колен и с наслаждением сбрасывает их. — Что? — требует она, заметив, как родители уставились на неё. На их лицах смешались облегчение и смутная родительская гордость.

— Мы вообще-то ничем таким не занимались… — начинает оправдываться Гермиона, но тут же краснеет от собственной детской фразы и замолкает.

— Нельзя просто ввалиться без приглашения и ждать, что мы будем встречать тебя с распростёртыми объятиями… Хотя мы, между прочим, именно так и собирались, — продолжает Рон.

— Ну уж без такой встречи я прекрасно обойдусь, — огрызается Роза.

— Всё такая же сентиментальная, — закатывает глаза Гермиона.

Она встречается взглядом с дочерью. Роза смотрит в ответ — всего на секунду серьёзно, а потом мать с дочерью разражаются смехом.

— К тому же я пришла не без приглашения, — говорит Роза, снова становясь серьёзной. Она достаёт из внутреннего кармана дорожной мантии старый лист пергамента, сложенный много раз и, судя по всему, подпаленный по краям. — «Мы всё ещё любим друг друга». Ну вы даёте. Серьёзно? Не думала, что вы опуститесь до таких клише.

— Мы просто… не ожидали… Ты же сказала, что не… — выдавливает Гермиона, а потом закрывает рот руками. Смех внезапно обрывается, и она во второй раз за день едва сдерживает слёзы — на этот раз совсем по другой причине.

— Я сказала, что могу и не приехать. Но ещё сказала, что, может быть, всё-таки приеду. Так что я в любом случае права. Смиритесь: я не умею проигрывать, — пожимает плечами Роза. Она призывает с журнального столика журнал для ведьм и листает его с показным интересом.

— А как ты вообще вошла? Мы ведь не слышали, как открылась дверь, — спрашивает Рон, непринуждённо прислонившись к дверному косяку.

— Ну, даже если бы я вошла через дверь, вы бы всё равно ничего не услышали, верно? — усмехается Роза. — Но я всё-таки аппарировала прямо в дом.

— Ох, Рози! Это же так безрассудно! — укоряет её Гермиона.

— Да ну? — с напускной бравадой отзывается Роза. В её шутливом тоне всегда таилась готовность в любой момент стать серьёзным. — В моём родном доме? Чего мне тут опасаться? Или ты ждёшь, что я буду соблюдать приличия у себя дома?

Теперь закатывает глаза Рон. «Вечно она непредсказуемая», — говорит его взгляд, когда он выразительно смотрит на Гермиону. Та скрещивает руки на груди и хмуро смотрит на него в ответ: «Это у неё от тебя. Мы оба прекрасно знаем».

— Похоже, я опередила Хьюго, — невозмутимо замечает Роза, оглядывая комнату, словно ждёт, что вот-вот сюда приползёт малыш.

— В чём опередила?

— В том, кто доберётся сюда первым.

— Ты… погоди. Хьюго тоже приедет?

— Да. Он вам не сказал?

— Сказал, что, может, приедет, а может, нет. Как и ты, — буднично отвечает Рон. Широченная улыбка, однако, совсем не помогает ему сохранять непринуждённый вид.

— Ну да, конечно. Я ведь тоже так сказала. И я не соврала, просто… — Роза теребит палочку, и над её головой сама собой возникает маленькая снежная тучка.

— Чаю? — спрашивает Рон, подбирая свои кружки и кружку Гермионы и направляясь на кухню.

— Да, пожалуйста, — благодарно отвечает Роза. Больше всего она рада смене темы, а не самому предложению.

Но Гермиона ещё не пришла в себя — или, во всяком случае, не делает вид, что пришла. Она опускается на колени возле кресла Розы и берёт её руки в свои.

— Почему ты не сказала, что приедешь? Что вы оба приедете? — Она пристально вглядывается в лицо дочери, изучает его, запоминает каждую мелочь, отчаянно пытаясь разглядеть, что изменилось, и вновь найти знакомые черты.

Роза улыбается, потом пожимает плечами.

— Я думала, вы и так знаете, — просто говорит она.

Громкий треск, крик Рона, звон разбившихся о пол двух — а может, и трёх — кружек и собака, срывающаяся с места и несущаяся на шум, возвещают о появлении на кухне её младшего брата.

—

Час спустя, пока Рон принимал душ — он сказал, что ему лучше идти первым: он управится быстрее всех, ведь у остальных волосы длинные и густые, — родные тут же напомнили ему, что у них хотя бы волосы ещё есть, — Роза и Гермиона сидели друг напротив друга за кухонным столом. Они наконец-то пили чай, глядя то на закат за окном, просвечивавший сквозь обрамлявшие его листья, то на Хьюго.

Он настоял на том, чтобы привезти домой по меньшей мере полдюжины разных стеклянных банок. В каждой обитал как минимум один удивительный и, скорее всего, смертельно опасный вид морских магических существ. Хьюго попросил превратить воду в садовом ручье в морскую, чтобы его питомцы могли пожить в коттедже, а теперь играл с собакой среди травы и цветов.

— Вот думаешь: ну должен же он был хоть немного повзрослеть. Но нет. Всё ещё ребёнок, — сказала Роза, поморщилась над кружкой и отпила чаю.

Гермиона улыбнулась ей, а затем — сыну в саду. Роза умела выражать любовь жалобами и ехидными замечаниями, но Гермиона так радовалась, что дети рядом, что не собиралась принимать её слова близко к сердцу.

— Ну, как… вообще дела? — спросила Гермиона.

Роза игриво фыркнула:

— Уточни.

— Нет, я правда хочу знать всё. Каково это — путешествовать по миру? Как продвигается работа над контрзаклятиями против самых опасных видов тёмной магии? Как идут занятия боевой защитной магией? Это опасно? Ты когда-нибудь получала травмы? Думала устроиться на работу здесь, в стране? Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

Роза снова поморщилась.

— Нет, ни с кем я не встречаюсь. И… — Она поставила кружку и внимательно посмотрела на мать, которая с нетерпением ждала ответа. — Ты всё ещё не одобряешь мой выбор, да? — прошептала Роза.

В комнате вдруг стало холодно, хотя сквозь окно лился золотой свет.

Гермиона сглотнула.

— Ох, Рози… — выдохнула она и надолго замолчала. — Конечно, одобряю. Думаю, всегда одобряла — даже тогда. Я… не хотела, чтобы ты уезжала из-за опасности… и расстояния… Но, Рози, посмотри на себя. Я и представить не могу, что ты могла бы заниматься чем-то другим, и… — Она не закончила.

Её взгляд скользнул по загорелому лицу дочери, по россыпи веснушек на тёмной коже, по тёплым глазам — глазам Гермионы.

— Ты счастлива, — просто сказала она.

Роза пожала плечами. Её улыбка говорила, что это не так.

— И если каждый раз, когда ты заглядываешь к нам, я буду видеть тебя такой счастливой, значит, можешь снова отправляться в путь.

— Ну, вот это уже поэтично, — простонала Роза, саркастически кивая на материнскую сентиментальность.

— Я люблю тебя, Рози, — ответила Гермиона.

Роза почти не смутилась, когда сказала:

— Я тоже тебя люблю, мам.

Но, к счастью для её репутации бессердечной, ругающейся крутышки семьи, именно в этот момент Хьюго ворвался в дом и громко захлопнул за собой дверь, заглушив слова сестры.

— Привет, мам! — Он чмокнул мать в щёку, направляясь к кухонным ящикам. — Привет, сестрёнка! — Проходя мимо Розы, он взъерошил ей волосы и наконец добрался до корзины с фруктами.

— Привет, Хьюго. Ну как рыбки? — весело спросила Гермиона.

— Отлично! Сегодня вечером это будет здорово смотреться, — возбуждённо ответил он, откусывая апельсин.

— Что именно? — с любопытством спросила Роза. Обе ведьмы вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть маленькое озеро в саду. Ничего необычного они не заметили, но прежде чем Хьюго успел ответить, в комнату вошёл Рон — свежевыбритый и уже одетый в парадную мантию.

— О-о, пап, шикарно выглядишь! — прокомментировала Роза.

Рон расхаживал по комнате, комично красуясь и явно наслаждаясь каждым восклицанием и замечанием.

— Собираешься уже, милая? — спросил он и наклонился поцеловать Гермиону.

— Да, сейчас пойду… — ответила она. — А вы двое что наденете?

Роза и Хьюго тут же сменили выражения лиц на привычно отстранённые: при малейшем проявлении нежности между родителями они всегда принимались изображать отвращение.

— Я, разумеется, привезла парадную мантию, — сказала Роза.

— А что не так с тем, в чём я сейчас? — спросил Хьюго.

— Не вздумай явиться на нашу вторую свадьбу в этой зелёной дорожной мантии, — резко сказал Рон.

— Тебе пора собираться, мам. Разве не невесте нужно больше времени, чем всем остальным? — поспешно сменил тему Хьюго. — Может, Рози поможет! — невинно предложил он и расхохотался, увидев ужас на лице сестры.

— Не волнуйтесь, я быстро… И не делай такое лицо, Рози, помогать не обязательно. В первый день после возвращения вам вообще ничего не нужно делать! — великодушно предложила Гермиона, поднимаясь.

— Ага, и садовые гномы сами развесят украшения? Живо за работу, вы двое! К тому времени, как ваша мать спустится, всё должно быть идеально! — рявкнул Рон, очень неумело, но всё же узнаваемо передразнивая добрую старую профессорку Макгонагалл.

Гермиона дошла до лестницы, всё ещё смеясь вместе с остальными, и ещё раз подолгу посмотрела на детей, прежде чем подняться наверх. Хьюго так вырос — стал спортивнее и даже выше Рона. Его волосы сочетали в себе и гермионину кудрявую пышность, и рыжий цвет отцовских волос. А сам он всё так же улыбался самодовольно, и лицо его по-прежнему было усыпано веснушками на тёмной коже. Рядом с ним стояла Рози — на две головы ниже, с её резкими, энергичными движениями и короткой стрижкой. Под этой внешней собранностью всегда таился настоящий взрыв красок. Но сейчас оба они были залиты золотым светом, и в такие минуты Гермиона чувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

—

Должно быть, Рон загнал Розу и Хьюго до седьмого пота, пока они всё готовили: когда Гермиона снова спустилась, Гарри и Джинни ещё не приехали, а дом уже преобразился до неузнаваемости. Она прошла по нему словно в тумане и остановилась у двери, поражённо глядя на сад.

В мягком свете и сладком цветочном аромате она смутно различила Розу и Хьюго, сидевших на траве у самого дома.

— Ничего себе… Вы…

— Правда постарались? Ещё как, — подсказала Роза.

— Да это для меня обычный уровень, — похвастался Хьюго. — Но поздравления всё равно принимаю.

Гермиона обернулась и увидела, что дети, так и не переодевшись, склонились над шахматной доской. Она улыбнулась.

— Как ты уговорил её с тобой сыграть? — спросила она Хьюго. Все знали, что Розе не хватает терпения для шахмат, а уж постоянно проигрывать брату она и вовсе не умела с достоинством.

— Нападай, трусиха! Разнеси её в клочья! — прикрикнула Роза на своего слона. Похоже, тот решительно не желал брать ферзя Хьюго.

— Я пообещал ей потом сразиться один на один, — рассеянно ответил Хьюго. Он передвинул коня, взял слона Розы и поставил мат.

— Хьюго Артур Уизли! Никакой дуэли не будет! — ахнула Гермиона.

Роза драматично застонала и откинулась назад, будто её поразило заклятие.

— Не волнуйся, мам, на вашей годовщине никто не будет драться. Не при мне, — заверила её Роза. Она опёрлась на локти и для пущей убедительности хрустнула костяшками пальцев.

Гермиона рассмеялась.

— Кстати, а где ваш отец?

— Он рассаживает гостей. Тебе пока нельзя заходить! — ответила Роза.

— Он… что?

— Все уже здесь, но это должен был быть сюрприз, — объяснил Хьюго, испепеляя сестру взглядом. — Мы должны были отвлекать тебя до папиного сигнала, но теперь…

— Ничего страшного, — улыбнулась Гермиона. За свою жизнь она и сама успела сорвать немало планов и знала, что не стоит из-за этого переживать. — Тогда отвлекайте меня.

— Хочешь посмотреть на новое контрзаклятие, над которым я работаю? — спросила Роза, уже поднявшись на ноги и достав палочку.

— Хьюго, а что там за чудесный эффект, который, ты говорил, рыбки устроят сегодня вечером? — с широкой улыбкой спросила Гермиона.

— Показать? — с воодушевлением предложил Хьюго. Он тоже вскочил, подхватил мать под руку и повёл по цветочной дорожке.

— Не волнуйся, к гостям близко не подойдём. Вот, смотри.

Гермиона остановилась и, кажется, уже в миллионный раз за этот вечер ахнула. Прямо перед ними сиял ручей. Сквозь его гладкую поверхность были видны маленькие причудливые существа, сновавшие в воде и каждое светившееся своим цветом.

Хьюго тут же принялся рассказывать ей, как они называются, описывать их повадки и внешний вид. Его глаза сияли не только от разноцветных огней — он весь светился от радости. Гермиона нежно приложила ладонь к его щеке.

— Хьюго, — прошептала она, — я так за тебя рада… и так тобой горжусь…

— Ну всё, мам, сейчас макияж испортишь…

Но Гермиона покачала головой.

— Хьюго, я… мы… мы…

— Тише, всё хорошо. Я знаю, мам. Я тоже тебя люблю…

— Это вы теперь без нас обмениваться признаниями будете? — спросил Рон.

Они обернулись и увидели его вместе с Розой, которая уже переоделась в парадную мантию.

— Ох, ты прекрасна, — сказала Гермиона дочери. На Розе была лёгкая мантия простого кроя, насыщенного цвета фуксии. Гермиона и представить не могла, что Роза выберет такой наряд, но он ей очень шёл.

Роза скривилась, пытаясь подавить улыбку.

— Ты тоже ничего, — сказала она.

— Вы проводите нас к алтарю? — сама не заметив, произнесла Гермиона.

— Конечно! — воскликнул Хьюго, на миг поморщился от боли, но тут же пришёл в себя и в отместку сильно наступил Розе на ногу. — Это же входит в наши обязанности, да? — Он достал из внутреннего кармана собственное приглашение — такое же старое и измятое, как у Рози.

— Отставить! — прошипела Роза, но её, похоже, никто не услышал.

Широким взмахом палочки Рон создал букет и бесцеремонно сунул его дочери в руки.

— Ой нет, я не могу это держать! Это же розы! — возмутилась она, разглядывая нежные лепестки и оттенки цветов с любопытством, почти с нежностью.

Хьюго хихикнул, но тут же замолчал, когда Рон сотворил для него ещё один букет, а потом — третий, гораздо меньше, для Гермионы. Та улыбнулась и взяла его.

— Ну что ж, если вы готовы, наши гости нас уже заждались! — объявил Рон жене и детям.

— Может, мне сначала переодеться? — возразил Хьюго, но в ответ получил букетом Розы прямо в лицо.

— Ну-ну, не ссорьтесь, — ласково сказала Гермиона и бережно опустила букет Розы. Потом она обняла обоих детей за плечи и притянула к себе.

— Только не семейные обнимашки, нет-нет-нет… — попыталась изобразить смущение Роза, но тут к ним присоединился Рон и крепко обнял всех разом.

— Спасибо вам… — прошептал он, наконец отпустив их. Все трое тяжело дышали и потирали рёбра.

— Это нам надо вас благодарить… — пробормотал Хьюго. — Вы… вы были потрясающими, вы… — Он осёкся и уткнулся лицом в цветы. Из букета торчали только его уши — красные, как мантия Розы. Да и уши самой Розы тоже покраснели; она подражала брату и прятала лицо среди лепестков.

— Но он прав… — выдавила она; слова глушили цветы и листья.

— Всё хорошо, ребята. Сегодня вечером речи предоставьте нам, — заверил их Рон.

Оба ребёнка подняли головы и с облегчением вздохнули.

И он прав, подумала Гермиона. Они ещё немного постояли все вместе. Сегодня вечером прозвучит немало речей, и они снова обменяются клятвами, но ничто из этого не будет важнее слов и поступков, которыми они делятся в обычный день.

— Гарри ждёт, — напомнил Рон.

И маленькая семья медленно, словно во сне, пошла через сад.