Глава 1: Новая глава

— Я тебя совсем не вижу, — сказал Гарри, когда они сидели в министерской столовой. Гермиона сидела прямо перед ним и выглядела так, словно предпочла бы оказаться где-нибудь ещё. Это было неочевидно, но он знал её привычки. Правой рукой она описывала круги по часам на левом запястье, а взгляд каждые несколько секунд затуманивался, словно мыслями она была не на этой земле.

Гермиона занималась добрыми делами, но знал он об этом из газет. Она уже несколько месяцев не приходила к ним на ужин. По пятницам редко появлялась в «Дырявом котле» с их обычной компанией; вместо этого «Пророк» показывал её на бесконечной череде благотворительных вечеров, где она заводила знакомства и собирала средства среди тех, кто в юности на неё бы плюнул. Теперь они выпрашивали внимание Золотой девочки.

Гарри знал, что статус Избранного принёс ему определённые преимущества, а Рон после расставания с Гермионой совершенно точно воспользовался славой, чтобы переспать, кажется, со всей Британией. Пусть обучение они и начали с некоторыми поблажками, они были аврорами, а не политиками. Гарри просто хотел семью и наслаждался равновесием между работой и личной жизнью, позволявшим ему целым и невредимым возвращаться домой к Джеймсу. Рон утолял жажду внимания, берясь за громкие дела и красуясь на страницах светской хроники этаким лихим повесой.

Но Гермиона пользовалась своей славой, за последние несколько лет в какой-то момент научившись выпускать когти. Она всегда давала понять, что хочет продвигаться по служебной лестнице в Министерстве, но после окончания Хогвартса это не казалось серьёзным. Гарри и Джинни рано поженились, и Гермиона с Роном тоже должны были пожениться — а потом у них тоже появились бы дети, и Гермиона до конца времён продолжала бы бороться за права магических существ.

Они расстались в прошлом году, и с тех пор всё изменилось. Гарри видел, что она чувствует себя виноватой, потому что знал её. Она не назвала Рону иной причины, кроме «общей несовместимости», а Гарри посреди ночи обнаружил лучшего друга наполовину вывалившимся из камина, пьяным в стельку и рыдающим.

Рон до сих пор её не забыл, несмотря на весь секс и всю злость. Гарри знал и его тоже. Просьбы объясниться с Гермионой ничего не изменили, и она сказала, что пока, по её мнению, лучше держаться на расстоянии. Гарри и представить не мог, что это перевернёт его мир с ног на голову.

Месяц спустя она ушла из Департамента по контролю и регулированию магических существ в Департамент международного магического сотрудничества — поступок, казавшийся совершенно ей несвойственным. Она всё ещё собирала средства на некоторые проекты, связанные с магическими существами, но занялась и новыми благотворительными направлениями: образованием маглорождённых, помощью военным сиротам, разработкой зелий и чар.

— Прости, — сказала она. На ней была чёрная волшебная мантия, которой Гарри никогда прежде не видел. Его Гермиона носила на работу юбки-карандаши и блузки, а не сшитые по фигуре мантии; никогда не надевала жемчужное ожерелье, не красила губы розовой помадой и не убирала волосы в аккуратный пучок. Она мало напоминала его Гермиону, если не считать привычки трогать часы — новые, серебряные, отметил он. Его Гермиона никогда бы так не избегала встречаться с ним взглядом. Она была смелой.

Он знал: дело в чувстве вины. Предполагал, что из-за того, что она их бросила, — из-за того, что ушла от Рона, а Гарри был отцом племянника её бывшего. Теперь, глядя, как свет отражается от её ожерелья, он уже не был так уверен.

— Ты выглядишь иначе, — сказал он.

— Решила попробовать что-то новое. — Она поёрзала на стуле и наконец посмотрела на него. — Прости, — выпалила она, и он увидел, как чувства переполняют её глаза. А потом потекли ручейками слёз. — Прости, Гарри, мне так жаль, всего было столько, и я больше не могла, он не понимал, и это было не то, чего я хотела, и однажды я просто проснулась и поняла, что не такой жизни хочу…

Гарри потянулся к её руке и увидел, как она отвернулась, прячась от любопытных взглядов.

— Давай пойдём ко мне в кабинет, — прошептал он, и она вытерла глаза, прежде чем встать и последовать за ним.

К счастью, аврорат находился всего на этаж выше столовой. Гарри и Гермиона поднялись по лестнице, прошли по пустому коридору и скользнули в его кабинет. В нём стояли движущиеся фотографии; снимок их троицы соседствовал с семейным портретом Гарри, Джинни, Джеймса и Тедди.

Войдя, Гермиона задержала взгляд на фотографии и вытерла ещё одну слезу, но, кажется, уже немного взяла себя в руки.

— Как Джеймс? — спросила она.

— Кризис двух лет, — ответил Гарри. — Скучает по тёте Герми.

— Я тоже по нему скучаю, — сказала она. — Видела, что последний сезон у Джинни прошёл удачно.

Её взгляд остановился на снимке с их выпуска из Хогвартса, где Рон обнимал её.

— Он в порядке, — сказал Гарри, хотя это было неправдой. Прошлой ночью Рон уснул в библиотеке, слишком пьяный, чтобы двигаться, в том самом кресле, которое Гермиона облюбовала во время войны.

— Надеюсь, — тихо сказала она и села в кресло для посетителей. Гарри устроился за столом, разглядывая эту новую незнакомку. — Прости, что не смогла объяснить причину, но всё было слишком тяжело. Я хотела не того, чего хотел он, а он попытался бы дать мне желаемое и стал бы несчастен. Я не хотела, чтобы он менялся ради меня.

Это Гарри уже понял.

— Тебе не обязательно было отдаляться.

Она шмыгнула носом.

— Мне казалось, ему нужно возненавидеть меня, почувствовать, что хотя бы ты у него остался. Я… — Её голос дрогнул. — Вы нуждаетесь друг в друге больше, чем во мне.

— Это неправда… — поспешил сказать он, но она покачала головой.

— Он брат твоей жены, а ты любишь Уизли. Я не хотела заставлять тебя выбирать.

— Ты просто отняла у меня выбор, — сказал он. — Ты всегда думаешь, что знаешь, как всем будет лучше. Он раздавлен. Уизли скучают по тебе.

— Нет. — Она покачала головой. — Они скучают по мне ради Рона, а не ради меня самой. Я не настолько в них нуждаюсь, чтобы ради этого остаться. Я не такая, как ты. Мне нужно больше.

— Больше? — Он презрительно фыркнул, махнув рукой на её наряд. — Я тебя даже не узнаю. Это не ты. — Он потянулся к столу за выпуском «Пророка» за последние несколько дней и нашёл воскресный номер. В нижнем левом углу полосы была её фотография: в сверкающей чёрной мантии на благотворительном вечере «Бутон розы», где, как утверждалось, проводили аукцион в поддержку выращивания исчезающих ингредиентов для зелий. Это было очень в духе Гермионы. Беспокоил его именно её облик: улыбка на лице и выражение глаз, в котором угадывался намёк на расчёт. Гермиона не ходила на такие мероприятия; всё это началось после того, как он перестал её понимать. Как и перевод, и мантии, и помада, и подведённые глаза с цепким взглядом.

Они целый год прожили вместе в палатке. И, боже, она молчала, так что он пустил в ход этот довод.

— Это же я, — попытался он. — Миона, это я. Что случилось? Почему ты перевелась, почему исчезла, что мы сделали? Ты нас наказываешь?

Она откинулась на спинку кресла, словно потрясённая.

— Конечно нет!

— Тогда что?

— Я хочу другого, — горячо сказала она. — Всегда хотела, но меня не воспринимали всерьёз. Всё вечно сводилось к свадьбе, детям, поздним завтракам и квиддичу! Я этого не хочу и никогда не хотела. Я не хочу, чтобы моя жизнь была такой.

— Ты любила магических существ.

— Я хотела что-то изменить, а там ничего не получалось. Было столько причин, по которым ничего не получалось, и никто, кроме… никто не понимал, чего я хочу, чтобы помочь мне этого добиться. Рон не смог бы поддерживать меня на пути к моим целям.

— Твоим целям, — сухо повторил он, слегка ошеломлённый. — Стать министром?

— Возможно. — Она покачала головой. — Получить достаточно влияния, чтобы что-то менять.

Это звучало как мысли Гермионы, выраженные чужими словами.

— Влияния? — Ему стало противно. «Ты говоришь как Том Реддл», — промелькнуло в голове, но настолько жестоким он не был. — Ты говоришь как настоящая слизеринка. А как же поступать правильно?

— Я и поступаю правильно, — сказала она так, словно сама в это верила. — Именно это мне и нужно сделать, чтобы поступать правильно. Никто ничего не изменит, просидев двадцать лет в затхлом кабинете.

— Ты выглядишь как чистокровная светская дама, — резко бросил он. — Разве ты не помнишь, как они на тебя плевали?

Она стиснула зубы.

— Мне больше не семнадцать. Я умею идти на жертвы. Умею планировать и обдумывать свои поступки. Так всё и устроено в реальном мире!

Он оставил паузу, чтобы она её заполнила, и Гермиона попалась на удочку.

— Ты не понимал. Он бы не понял.

— Ты даже не пыталась. Просто взяла и ушла. Не только от меня, — говорил он, всё сильнее расстраиваясь. — От Джинни, Тедди, Джеймса. Почему ты не могла мне объяснить? Ты моя подруга!

— Ты только что назвал меня слизеринкой, но я знаю, что ты на самом деле хотел сказать, — резко ответила она. — Я не хотела вас в это втягивать. Ты счастлив без тяжести всего мира на плечах, и это справедливо, Гарри. Ты заслужил покой.

Эти слова отозвались у него в груди.

— А кого ты втянула? — спросил он через некоторое время. — Тебя уже целую вечность никто не видел: ни Невилл, ни Падма, ни Симус с Дином, ни даже Лаванда. — От самой Луны он уже год ничего не слышал, но об этом особенно задумываться не стоило.

Она замялась. Лгать она совершенно не умела.

— Никого, — быстро сказала она.

Он положил одну руку на стол красного дерева, другой провёл по волосам и стал смотреть, как она потирает дорогие серебряные часы и переводит взгляд на фотографию их троицы слева от него.

— Был кто-то другой, — наконец понял он.

— Нет, конечно нет, — сказала она.

— Не верю, — ответил Гарри, и эта мысль обрушилась на него, словно приливная волна, ударившая в грудь. Он думал, что знает её, но такого никогда не замечал. Не думал, что она на это способна. Честно говоря, он скорее мог представить такое со стороны Рона, но Рон понимал: такая девушка, как Гермиона, ему не по уровню.

Гермиона была такой принципиальной и прямой — так он думал. Он держал Рона в объятиях, пока тот рыдал из-за неё, и успокаивал лучшего друга, убеждая, что дело уж точно не в измене. Порывистая, смелая, честная Гермиона была преданна до крайности, как и все они.

— Может, ты ему и не изменяла, — допустил он. — Но кто-то другой был. — Может быть, и не один: замена ему и Рону.

Он её поймал. Гарри чувствовал себя словно в одной из промозглых комнат для допросов в Азкабане, где само присутствие дементоров леденило его, пока он подбирал нужные вопросы. Теперь, когда он понял, он это видел. Мантии, осанка, выверенные улыбки на фотографиях с благотворительных вечеров — за всем этим стояла не одна Гермиона.

Она молчала, словно знала, что любой её ответ окажется неверным.

— Ты нашла нам замену, — сказал он. — Мы были недостаточно хороши для тебя.

— Нет, — сдавленно ответила она. — Нет, вы всегда были так добры ко мне, так добры. Вы спасли мне жизнь в школе, я люблю вас обоих. Просто… — Она крепко зажмурилась, сдерживая слёзы. — Может быть, это я не такая. Не хорошая.

— Я не верю, — он не мог в это поверить. — Я не хочу бороться с тобой, Гермиона. Я хочу бороться за тебя. Но если я тебе не нужен, если ты по нам не скучаешь, ладно. Я больше не буду пытаться.

Она плакала, и, когда горячая слеза сорвалась с оправы его очков, он понял, что тоже плачет.

— Когда ты успел стать взрослым? — прошептала она.

Он печально вздохнул.

— Это всё благодаря малышу.

Она откинулась на спинку кресла, и Гарри увидел, как её взгляд на мгновение затуманился, словно она просчитывала тысячи возможных вариантов.

— Пообещай, что не будешь меня ненавидеть? — попросила она. — Я хотела тебе рассказать, честно, но знала, как ужасно это будет выглядеть, и просто не могла вынести мысли, что ты меня возненавидишь.

— Не буду, — ответил он, внутренне насторожившись. Ему не нравилось всё: ни её язык тела, ни эта ситуация, ни напряжение в связи, которая по-прежнему прочно их связывала. Гермиона была ему сестрой, а не просто подругой, и он любил бы её несмотря ни на что. Но принять что-то и одобрить — не одно и то же.

— Я с кем-то встречаюсь, — осторожно сказала она, положив руки на его стол и начав теребить часы.

Он знал, что был прав, и это знание медленно поползло по нервам, свившись глубоко в животе неприятным клубком нежелательного предвкушения.

— Наверняка ни с кем хорошим, — сухо усмехнулся Гарри, — раз уж ты скрывала это от прессы.

— Я не хотела, чтобы Рон узнал.

— Блядь, — выдохнул Гарри, не сводя взгляда с украшения, которое озадачивало его с того момента, как он его увидел. Обычно Гермиона носила на запястье только резинку для волос, а эти часы явно были дорогой заменой. При ближайшем рассмотрении он заметил выкованное гоблинами серебро и созвездие, тщательно выгравированное на циферблате.

Оно показалось ему знакомым: Гарри уже видел эти часы в комнате аврората, где хранились временно конфискованные вещи из домов Пожирателей смерти — те, что не казались тёмными, хотя с такими предметами никогда нельзя быть уверенным до конца. Он отправил часы на проверку проклятий, но всё оказалось в порядке.

А вот ему самому было совсем не по себе.

— Гарри, — начала она. — Я встречаюсь с Драко.

Как странно звучали эти слова из её уст. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить их, а потом он поднял руку и снял очки, превратив её в размытое пятно.

Теперь она смело смотрела ему в глаза, а он не мог вынести её вида. Гарри изо всех сил пытался подавить гриффиндорский инстинкт, велевший сначала прийти в ярость, а потом пожалеть о сказанном, но сердце упало — за неё, за Рона, за себя.

— С Малфоем? — Ему нужно было убедиться.

Она криво улыбнулась; в уголке её рта промелькнуло счастье.

— С ним самым.

— Ты шутишь, — сказал он. — Скажи, что шутишь.

— Не шучу.

Гарри уставился на неё, разинув рот.

— Как… что… как такое вообще произошло?

Он был ошеломлён. Пытался думать о Драко Малфое, но в голове образовалась пустота. После войны Гарри не хотел думать о бывшем сопернике. Несколько лет назад он выступил на суде Драко и Нарциссы и добился, чтобы их не отправили в Азкабан, а оставили под домашним арестом. Это казалось ему правильным. Если Гарри что и знал, так это каково — не иметь выбора.

Но то, что Драко принуждали участвовать в военных преступлениях, не делало его хорошим человеком. В глубине души он оставался мерзким фанатиком. Все школьные годы называл Гермиону грязнокровкой и ничего не сделал, когда его тётя пытала её в поместье Малфоев.

Гарри попытался вспомнить, что ему известно о послевоенной жизни Малфоя. За последние несколько лет они, вероятно, пожимали друг другу руки на каких-нибудь министерских или послевоенных вечерах примирения. Гарри знал, что после войны Малфои направляли галлеоны на более современные благотворительные проекты, пытаясь восстановить своё имя, но никаких подробностей не помнил.

Они были оппортунистами — хладнокровными хамелеонами, которые вкладывали деньги туда, где это приносило общественное одобрение.

— Так получилось, — сказала Гермиона. — Мы начали сталкиваться друг с другом, и он извинился.

Гарри на некоторое время замолчал, всматриваясь в её глаза и стараясь не обращать внимания на искру в карем взгляде.

— Когда? — напряжённо спросил он.

Она тяжело моргнула и поморщилась.

— Мы познакомились два года назад, но… Клянусь, пока я была с Роном, ничего не происходило. Клянусь… Ты должен мне поверить.

Гарри верил, что она сама убеждена в отсутствии измены, но ситуация была запутанной. Он думал о Роне, который любил Гермиону так, как умел. Да, Рон хотел семью, хотел посвятить ей всю свою жизнь, — но любил Гермиону достаточно, чтобы дать ей то, чего она хотела.

В последние месяцы от него остались одни развалины; он скатился к саморазрушению, превзойдя даже то, как пил и танцевал после смерти Фреда. Гарри договорился с Робардсом, чтобы Рона сняли с разведывательных заданий: обычно прекрасно выстраивавший стратегию, теперь тот действовал безрассудно.

— Насколько всё серьёзно?

— Мы вместе всего несколько месяцев, — она расправила плечи, — но довольно серьёзно.

— Как у тебя было с Роном? — спросил Гарри, не успев остановить эти слова.

— По-другому, — медленно ответила она. — Это несравнимые вещи. Мы с Роном просто не подходили друг другу.

Ты не хотела, чтобы у вас получилось, — подумал Гарри, но не произнёс вслух.

При расставании он отнёсся к ней с пониманием, но она не пыталась идти на компромисс в их отношениях. Гарри старался подавить это чувство, но всё равно злился на неё и на происходящее.

Ты разрушаешь нашу семью, — эгоистично думал он. Его семью — Джинни и Джеймса, Тедди, Уизли и Гермиону, которая была ему сестрой.

Ты бросишь меня из-за Драко Малфоя?

Всё это казалось жестокой космической шуткой.

Он попытался сохранять спокойствие, словно находился в камере для допросов.

— Я не понимаю. Он издевался над тобой, обзывал тебя… Он смотрел… в поместье… — Гарри запнулся. — Что ты могла в нём найти? Я не понимаю, — повторил он; лицо его покраснело.

— Он… Почему бы тебе не прийти к нам на ужин? — спросила Гермиона, и в её голосе появилась надежда. — Ты увидишь, что он изменился. Его воспитали в ненависти, Гарри, но он больше не такой. Он добрый, поддерживает меня и так хорошо ко мне относится…

— Прекрати, — Гарри снова надел очки и поднял руку. — Прости, но я не могу это слушать.

— Ты сказал, что не будешь меня ненавидеть, — сдавленно произнесла она.

— Я тебя не ненавижу, — сказал он. — Я люблю тебя, но не могу это слушать. Ты исчезаешь на несколько месяцев, оставляешь Рона в депрессии, бросаешь меня, а потом возвращаешься в мою жизнь в наряде богатой аристократки и сообщаешь, что встречаешься с Пожирателем смерти. Я не могу этому радоваться, Гермиона. Не могу прийти к вам на чай с булочками и слушать, как ты рассказываешь, что Драко Малфой хорошо к тебе относится.

— Он не Пожиратель смерти, — возразила она. — Ты сам сказал это на его суде.

— Посмотри на себя! — Гарри не смог сдержаться и рассмеялся от абсурдности происходящего. — После всего этого ты сидишь и защищаешь его. Я знаю, что тебе нравится браться за безнадёжные случаи, но это уже слишком даже для тебя. Это уже, блядь, за гранью.

В его голове сменяли друг друга образы: жестокие насмешки на мётлах, «Уизли — наш король», палочка, направленная на Дамблдора, худое бледное лицо, утверждавшее, что Гарри стал неузнаваемым.

Это была война. Они воевали против Малфоя и его семьи, которые считали Гермиону хуже грязи на своих ботинках. Они пытались уничтожить её. Малфой, возможно, наблюдал, как она умирала по прихоти Беллатрисы.

А сама мысль — идея, образ, невозможная абстракция — о том, что Рон был ей не пара, а Малфой подходил, потому что хотел, чтобы Гермиона стала министром магии или кем-то вроде того… Наверное, дело было именно в этом. Должно быть, он нашёптывал ей на ухо серебряные слова о власти и переменах. Это было выше понимания Гарри, за гранью всякого изумления.

— Я пыталась быть с тобой честной.

— Он тебя чем-то опоил? — внезапно спросил Гарри. Это было единственным разумным объяснением. — Ты… Амортенция, например…

— Гарри! — перебила его Гермиона, вне себя от ярости и обиды. — Как ты смеешь?! Я не под воздействием зелья!

Возможно, он мог распорядиться о расследовании, попросить Робардса заняться этим. Не то чтобы Гермиона сама знала, что одурманена Амортенцией. Гарри не знал, как долго сохранялось действие зелья, но мог почитать и провести исследование.

Воспоминание о том, как они изучали книгу Снейпа, подсказывало: эффект не был длительным. Но Гарри нужно было за что-то ухватиться, найти хоть какое-то объяснение происходящему.

— Я… ладно, — просто сказал он. — Думаю, тебе следует уйти.

Гермиона не двинулась с места.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, Гарри, я просто хочу показать тебе, что он изменился. Не ненавидь меня. Я хочу показать, что он хорошо ко мне относится, что теперь он хороший…

— Я не могу на тебя смотреть, — сказал Гарри. — Я тебя не ненавижу, перестань это повторять. Я просто не… Если ты не под воздействием зелья, как ты могла так поступить с Роном? Я пытался… Он так напивается, что я находил его в твоей квартире в собственной рвоте, ты знаешь? Он может сказать только твоё имя. Он спит в твоём кресле в библиотеке. Он совершенно сломлен из-за тебя, а ты, блядь, встречаешься с Малфоем!

— Я не понимала, что всё настолько плохо…

— Уходи, — сказал он, упрямо глядя на стол. — Я напишу тебе сову или ещё что-нибудь. Просто уходи. Наверняка у тебя есть какая-нибудь своя грёбаная встреча со слизеринцами. Просто уходи.

Через несколько секунд она подняла полы чёрной мантии и молча вышла. Её элегантность совершенно не соответствовала ситуации и лишь подчёркивала, что теперь она стала другой.

Гарри смотрел на закрывшуюся дверь и хотел проснуться. Всё это должно было быть дурным сном. Теперь впереди был рабочий день, семья, к которой нужно вернуться домой, сова, которую нужно отправить, и… что-то. Он должен был что-то с этим сделать.

Ничего не имело смысла.

Возможно, ему следовало почитать книгу или ещё что-нибудь. Как же ему хотелось, чтобы Гермиона была рядом и помогла разобраться.

Его Гермиона.

Он скучал по ней.

— Блядь, блядь, блядь, — прошептал Гарри, снял очки, ударился лбом о стол и позволил себе заплакать.