Глава 1: Новая глава

Когда они возвращаются в пикап, три двери с глухим стуком закрываются одна за другой — а этого не должно быть, это жутко, потому что, насколько Джеймс знает, садятся в машину только он и Сириус. Джеймс чуть шею себе не свернул, так быстро обернулся, и точно — Ремус там. Конечно, он просто там, материализовался из чёртова небытия. Это имеет смысл.

Ремус кому-то печатает, и свет от телефона создаёт впечатление, будто его лицо парит в темноте. Джеймс едва видит при таком скудном освещении, но хмурится, глядя на громоздкую массу рядом с Ремусом; это, несомненно, его потрёпанный рюкзак, набитый до отказа его вещами.

— Муни. Привет. Какого чёрта?

— Питер не может прийти, — говорит Ремус, всё ещё печатая. — Он наказан. По-видимому, сбежал в прошлый раз, когда мы ходили на ярмарку.

— Отлично, потому что я его не приглашал. На самом деле, я не помню, чтобы кого-то приглашал.

— Ну, я здесь. — Он поднимает глаза от телефона. — Привет, — приветствует он их без выражения, затем заканчивает печатать что-то. Звук отправленного сообщения наполняет тишину, затем он убирает телефон в карман. — Поехали?

Сириус молчит. Он не оборачивался, как Джеймс. Может, не слышал, может, знал, что Ремус будет здесь, может, ему всё равно. Он уж точно может слышать сейчас, но он просто сверлит взглядом дорогу впереди.

Джеймс говорит Ремусу:

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не спал на какой-нибудь сырой парковой скамейке снова.

— Если я собираюсь спать на какой-нибудь сырой парковой скамейке, Джеймс, то это будет не в парке рядом с этим местом. Ты знаешь, кто здесь живёт? Без обид, Сириус.

— Все обиды заслужены и приняты, — говорит Сириус.

— Ремус, — говорит Джеймс строго.

Не поднимая глаз от телефона, которым он снова занялся, Ремус поднимает свободную правую руку в шутливой клятве.

— Клянусь, торжественнейше, что я не спал на какой-нибудь сырой парковой скамейке снова.

— Ладно.

Он опускает руку.

— Потому что на этот раз она не сырая.

— Ремус —

Ремус смеётся. Это не тот смех, которым он смеётся над действительно смешным.

— Так что я снова бездомный, всё нормально! Поздравьте меня. Для вас, ребята, это уже не должно быть новостью.

— Поздравляю, — очень не полезно говорит Сириус.

— Спасибо, приятель.

— Просто живи со мной, — говорит Джеймс и не может поверить, что они ведут этот разговор прямо сейчас. Ну да, он может выбрать не говорить этого, он знает, какую реакцию это вызовет в любом случае, но ему важно говорить это при каждой возможности, просто чтобы показать, как сильно он хочет, чтобы Ремус перестал, чёрт возьми, жить на улицах, хотя Ремус давно отверг эту идею.

Честно, вселенная? И это тоже? Он не должен разбираться с этим сейчас, не сегодня, не с Сириусом —

— Сохатый, ты правда хочешь сделать это сейчас? — спрашивает Ремус, тех же мыслей. — Всё нормально. Я не бездомный. Я был заселён в лодж неподалёку. Я здесь, потому что Сириус мне позвонил. Я просто тебя разыгрывал.

Джеймс поворачивается к Сириусу.

— Это правда?

Сириус неопределённо хмыкает в знак согласия.

— Я позвонил ему, когда не смог до тебя дозвониться.

Это не было обвинением вообще, и Джеймс ответил Сириусу после двух пропущенных звонков. Он был в кабинете поместья, разговаривал с отцом, первые два раза, когда телефон зазвонил в его комнате. Когда он увидел уведомления о пропущенных звонках, он приехал сюда так быстро, как мог. И всё же он чувствует потребность извиниться. Так что он это делает.

Сириус легко отмахивается.

— Было около 11 вечера. Ты дедуля. Я знал, что ты спишь.

Джеймс не поправляет его.

Ремус убирает телефон после ещё одного звука отправленного сообщения.

— Так. Куда мы едем?

↟↟↟↟

Они останавливаются на заправке, для начала. Никто особо не говорил по дороге туда, кроме этих двух коротких (очень бессмысленных, если спросить Джеймса) разговоров:

Первый — когда Ремус говорит:

— Питер хочет сказать, что надеется, что Джеймс в этот раз водит как человек с разумом.

На что Сириус отвечает после фырканья:

— В его мечтах.

Джеймс не знает, имел ли он в виду мечты Джеймса или Питера, но не комментирует, чтобы колкость не обострилась против него.

— Я сказал ему, что это слишком много просить, — продолжает Ремус, хотя никто не спрашивал, — учитывая, что Джеймс водит как енот без разума.

Джеймс просто закатывает глаза (и сосредотачивается на дороге, чтобы не казаться енотом без разума).

Второй — когда Сириус говорит ни с того ни с сего:

— Муни, помнишь ту девушку, с которой ты встречался, которая называла тебя Реми?

— Нет. Что такое встречаться? Что такое девушка?

Сириус смеётся. Скорее выдыхает быстрый вдох, чем смеётся, на самом деле, но это больше, чем Джеймс может просить сейчас, учитывая обстоятельства.

— Что у вас двоих против всех Реми в мире? — спрашивает Джеймс. — Это не плохое имя.

— У меня нет проблем с ними, это вполне приличное имя, — объясняет Сириус. — У меня есть проблема, однако, с тем, что Ремус — Реми в любом смысле, в любой вселенной, в которой он находится.

Ремус наклоняется вперёд и втискивается как можно больше между передними сиденьями.

— Почему? — спрашивает он так, как задаёт вопрос, на который уже знает ответ, но хочет услышать его всё равно. — Я не Реми? Я не испускаю даже малейшего впечатления Реми?

Сириус отвечает:

— Изначально? Очень. После? Ни капли.

И Джеймс, который даже на двадцать процентов не уверен, о чём, чёрт возьми, эти двое говорят, обнаруживает, что полностью согласен.

— Некоторые из людей, с которыми ты встречался, называли тебя Джейми, — говорит Ремус, тыкая Джеймса в плечо.

— Ну, это другое, — говорит Сириус, прежде чем Джеймс успевает подтвердить или опровергнуть.

— Чем это другое? — требует Джеймс, чувствуя неразумную защитную реакцию.

— Потому что ты иногда Джейми.

— Верно, — соглашается Ремус.

— Я не Джейми. — Джеймс сбавляет скорость, его концентрация испорчена. — Когда я Джейми?

— Ты сейчас вроде как один.

Сириус снова смеётся. Более солидно на этот раз.

— Не правда ли, — бормочет он.

Джеймс отпускает это. Вместо этого он выпаливает:

— Разве не был тот горячий гитарист, который называл тебя Сири?

— Этого не было. То есть да, он называл меня Сири, но свидание так и не состоялось. Может, дал какой-то общий предлог, чтобы отменить.

Он делает паузу, чтобы ухмыльнуться Джеймсу.

— Кажется, я сказал ему, что ты умер. Кажется, это был он.

— Спасибо, — говорит Джеймс. — Приятно знать, что моя смерть теперь подпадает под «общий предлог».

— Это было после того, как он назвал тебя Сири, или ты дал этому затянуться на некоторое время? — спрашивает Ремус, забавно.

— Я не дал этому затянуться на две секунды после этого.

— Хорошо, — говорит Ремус, откидываясь на сиденье, — потому что ты вообще не Сири.

↟↟↟↟

— Это Эванс? — спрашивает Сириус, и Джеймс смеётся, не смотрит, потому что это нелепо.

Они припаркованы перед первым 7-Eleven, который им попался, на другой стороне дороги. Ремус проиграл довольно напряжённый матч в камень-ножницы-бумага и сейчас там покупает вещи. Джеймс и Сириус пытались наблюдать за ним из пикапа, щурясь сквозь отметины на стеклянных окнах, следя за тем, как он змеится по проходам. Джеймс сдался, когда Ремус ушёл к морозильникам в глубине магазина. Вместо этого он выглянул в своё окно, начал неосознанно смотреть на ржавый уличный фонарь, мигающий поблизости.

И тут, видимо, теперь рядом Лили Эванс.

Не может быть. Сириуса только что вычеркнули из семейного древа, Ремус бездомный, и теперь Лили Эванс рядом, чтобы наблюдать, как он пытается разобраться во всём. Просто не может быть.

Но когда он смотрит — ему приходится наклониться немного вперёд, чтобы увидеть, потому что теперь Сириус опустил окно и пытается высунуть всё своё туловище из него — это определённо Лили. Слишком далеко, чтобы увидеть зелень в её глазах (очень отличительная черта Эвансов), но рыжие волосы? То, как они изгибаются вокруг её лица и падают? То, как она развалилась на одном из столов (на столе, а не на стуле, как нормальный человек) снаружи магазина? Определённо она.

— Эй! Эванс! — Сириус теперь кричит.

Джеймс крепко вжимается в сиденье и должен остановить себя от ругательств.

Ну и что, если она здесь. Ну и чёрт с ним. Возьми себя в руки.

Он не слышит, что Лили отвечает, может, она ничего не говорит. Не видит, что она делает. Он слышит, когда Ремус возвращается к пикапу, хотя — да. Она теперь с ним. Перешла дорогу и всё такое. Всё нормально.

Она прислоняется к двери Сириуса, пока Ремус затаскивает продукты, а затем и себя на заднее сиденье. Джеймс слышит, как Лили спрашивает, предположительно у Сириуса:

— Что с тобой случилось?

Ремус говорит:

— Я его ударил.

Сириус говорит с многозначительной ухмылкой, которую Джеймс не видит, но слышит очень ясно:

— Сохатый передаёт привет.

Затем он откидывается назад, чтобы Лили могла как следует заглянуть в грузовик.

Джеймс говорит:

— Я собираюсь ударить его во второй раз.

— Привет, Поттер.

— Эванс.

Джеймс делает вялый жест в знак приветствия, когда их глаза встречаются. Сириус фыркает, и Джеймс хочет отогнать их, всех их, столкнуть их с пикапа и уехать в Атлантиду.

— Что ты здесь делаешь одна? — спрашивает Джеймс Лили.

— Я собиралась к Мэри, но потом мой телефон умер, и у меня нет мелочи на проезд, — говорит она. — Я здесь просто жду, может, она придёт купить полуночный перекус или что-то такое.

— Она обычно так делает? — спрашивает Ремус. — Она живёт поблизости?

— Нет. И нет, её даже нет в городе. Они улетели в Каир на прошлой неделе после свадьбы Бенджи.

Она усмехается.

— Я просто ищу оправдания.

— Почему ты на самом деле здесь? — спрашивает Сириус. — Поздно. У тебя даже куртки нет.

— Ах, я в порядке. В эти дни никогда не бывает слишком холодно, и я не была на улице долго, правда. Я, эм. У меня была дерьмовая ночь. Я не хочу идти домой, и мой телефон умер, эта часть была правдой. Я просто как бы созерцаю жизнь здесь. Всё хорошо.

— Хуже, чем это? — спрашивает Сириус, указывая на сине-фиолетово-жёлтые пятна на своём лице, цвета становятся более насыщенными, чем больше расстояния Джеймс пытается положить между собой и своим проклятым семейным домом.

— Нет, наверное, нет. Ты ужасно выглядишь. Куда вы едете?

— Мы сбегаем, — говорит Ремус, похлопывая свой набитый рюкзак и коричневые бумажные пакеты рядом с собой.

— Да?

— Ага. К чёрту этот город. Хочешь с нами?

— Это не поездка, — говорит Джеймс.

— Твой водитель, кажется, против, — говорит Лили остальным, но смотрит прямо на Джеймса.

— Два против одного, — легко говорит Сириус. — Если бы Питер был здесь, было бы даже больше голосов против него. Забирайся.

Джеймс выходит, прежде чем кто-либо успевает двинуться.

— Ты ведёшь, — говорит он — ну, обоим, всем, кому угодно, не важно — и затем обходит и забирается на задок пикапа.

Пахнет… боже, пахнет как на похоронах, и ему требуется секунда, чтобы понять, что это из-за цветов — пионы, лилии и розы разных оттенков жёлтого, теперь просто раздавленные и искалеченные остатки — с прошлой недели, когда пикап использовался, чтобы забрать цветочные композиции из цветочного магазина Эвансов. Для свадьбы Бенджи.

Похороны. Его мозг выбрал похороны. Отлично.

Он прислоняется к заднему окну, раздвигает ноги перед собой, чувствует, как Ремус — или, может, Лили? — стучит по стеклу с другой стороны, чтобы привлечь его внимание. Он притворяется, что не замечает.

Он, вероятно, ведёт себя драматично. Ладно, он ведёт себя драматично. Он это знает. И он действительно чувствует себя плохо, вроде как. Сириусу он сейчас такой не нужен. Ремусу тоже. Но он не может быть в закрытом пространстве с Лили Эванс. Это просто слишком много, слишком скоро. Нельзя просто обнажить свою душу так, как он это сделал, получить большое жирное ничего, а потом — потом это, что бы это ни было. Просто говорить, как будто ничего не случилось. Может, когда школа возобновится, Джеймс попробует. Но это лето для него, для того, чтобы пережить Лили Эванс, и для того, чтобы понять, как помочь своим друзьям. Это уже решено. Лили не должна появляться перед ним вот так без предупреждения. У вселенной нет причин подвергать его всему этому.

Пикап взревает и трогается через некоторое время, и Джеймс выдыхает воздух, о котором не знал, что задерживал. Он позволяет голове стукнуться назад, подгибает ногу и начинает ковырять дыры на своих джинсах.

Кажется, я мог влюбиться в тебя, — сказал он. — Прости. Ну, он написал, потому что сказать ей прямо было тем, чего он не мог заставить себя сделать. Может, стоило просто сказать ей лично, если подумать. Так он сразу получил бы чёткий ответ.

С другой стороны, разве всё это не достаточно ясно как ответ?

Это мой друг, Джеймс, — сказала она, когда увидела его в следующий раз. На прошлой неделе, на свадьбе Бенджи. Из школы. Мы на одном факультете.

Ты, эм. Ты получила моё письмо?

Да.

О. Ты… Что ты — ?

Мне — нужно идти. Моей сестре нужна помощь. В магазине есть ещё один набор заказов на сегодня. Разве тебе не нужно отвезти это Бенджи?

Точно. Да. Ладно.

Увидимся в школе?

Конечно. Береги себя.

Ты тоже.

↟↟↟↟

Джеймс думает, что, может, он вздремнул, потому что не почувствовал, как пикап остановился, но гул двигателя определённо внезапно исчез. Он открывает глаза на суету кого-то, отпирающего задний борт, затем забирающегося на пахнущий похоронами грузовой отсек вместе с ним.

В следующее мгновение Лили Эванс уже прямо рядом с ним, ноги скрещены, их плечи соприкасаются. Она пахнет — лесом. Что является очень претенциозной вещью, которую можно сказать, и, вероятно, очень неточной, и вызванной зарослями деревьев на обочине дороги. Вероятно, это даже не прозвучало бы как комплимент, если бы он сказал это вслух. Это как стоять в лесу, когда ты так близко. Боже. Что это вообще значит?

Но это приятно. Как она пахнет. Раздавленные цветы приторно-сладкие, и лёгкий, свежий аромат, исходящий от неё, является таким освежающим контрастом к этому. Это напоминает ему о семейном доме у озера в глубине леса.

Он не собирается говорить ей это, однако. Он не собирается говорить ей больше никаких глупостей, если сможет этого избежать.

Она улыбается ему снизу вверх.

— Привет.

— Привет.

Джеймс полностью проснулся, но также, может, и нет, потому что это ощущается как маленькая смерть.

↟↟↟↟

— Почему ты здесь? — спрашивает он её через некоторое время. Пикап уже проехал достаточно расстояния, чтобы он немного потерял рассудок.

Она, кажется, удивлена внезапным вопросом.

— Мне здесь нравится. Каждый раз, когда я вижу тебя на этой штуке, я всегда хочу прокатиться, но здесь.

— Нимбус.

— Что?

— Эта штука. Её зовут Нимбус.

— О. Прости. Нимбус. Я была здесь всего несколько раз, но я люблю это. Люблю её.

— Почему тебе здесь нравится?

— Это… хм. Разве это не романтично?

— Это?

— Да. — Она смотрит вверх.

Они теперь дальше на север, почти у границы. Шоссе уже; вероятно, это даже не официальное шоссе на некоторых существующих картах. Ничего здесь, кроме полей, зарослей, жуткого старого городского кладбища всего в нескольких кварталах отсюда. Древние акации с противоположных сторон дороги встречаются над головой, создавая решётку из ветвей, сквозь которую просеивается лунный свет.

Она говорит:

— В фильмах, та часть, где кто-то говорит: «это ощущается бесконечным —»

— Как в «Perks»?

— Ну, да, но и вообще. Монтаж поездки, счастливая часть прямо перед тем, как всё идёт к чёрту, или конец. Это не всегда на грузовом отсеке пикапа, но это чувствуется так. Быть здесь. Ветер, всё вокруг тебя — это романтично. Даже если ты одна, это ощущается как что-то… не знаю. Знаменательное. Как-то так.

Джеймс молчит слишком долго.

— Претенциозно, не так ли? — Она улыбается, но в её взгляде есть лёгкий блеск.

— Нет. Тебе кто-то говорил это? Что это претенциозно?

— Большинство людей. Я перестала им говорить, на самом деле.

— Ты сказала мне только что.

— Ты прав. Может, ты не «большинство людей» тогда.

— Я думаю, я всё же большинство. Я стараюсь не быть, но обычно я большинство. Я… Джейми.

Она усмехается.

— Ты что?

— Джейми. Некоторые люди, с которыми я встречался раньше, называли меня Джейми, и парни думают, что я иногда Джейми. Что бы это ни значило. Я действительно не знаю, что это значит.

— Я думаю, я знаю, что они имеют в виду.

— Да?

— Да. Ремус и Сириус, верно? Они говорили ту часть, где они никогда не Реми и Сири, тоже?

— Да. Не могу поверить, что это имеет для тебя смысл.

— Я тоже не могу поверить. Раньше я думала, что вы просто эти огромные бессмысленные идиоты. Все четверо.

— А теперь нет? Мы вроде как такие.

— Честно говоря, я всё ещё иногда так думаю. Но гораздо реже теперь.

Джеймс делает лицо, на которое она смеётся.

— Я не думаю, что это плохо — быть Джейми, — говорит она. — В этом нет ничего плохого.

— И я не думаю, что это претенциозно, то, что ты сказала, — говорит Джеймс, не желая забывать. — Вот почему моя мама купила его. Этот грузовик. Она думала, что это романтично. Она сказала, что быть на задке движущегося пикапа — это как иметь всё под контролем. Или не иметь его под контролем и быть уверенной, что это тоже нормально. Что бы ты ни чувствовал, сказала она, что бы ты ни чувствовал, когда ты здесь, для этого есть фоновая музыка, и музыка хорошая.

— Она — правда? Она сказала всё это?

— Это звучит как что-то, что я бы наврал, чтобы залезть кому-то в штаны, не так ли?

— Немного.

— Она действительно сказала это. Не думаю, что смог бы быть настолько креативным, если бы попытался.

— Ладно. Я тебе верю.

— Конечно, мой папа ненавидел это. Он считал это претенциозным. Но я думаю, он просто расстраивался, что ему приходилось вести машину, пока она была здесь.

— Жаль, что я не встретила её.

— Я тоже.

Лили хмурится.

— Ты не — ?

— Тебя, — уточняет он. — Жаль, что ты не встретила её тоже.

↟↟↟↟

Они поворачивают направо, Джеймс замечает уличный указатель на волосок от полного разрушения, и у него появляется идея, куда они направляются. Он задаётся вопросом, кто ведёт. Если они разговаривают внутри, Ремус и Сириус, и о чём, если да. Это Джеймс? Джеймс и Лили? Песня, играющая сейчас? Джеймс может чувствовать бас сквозь толстое стекло, но это слишком слабо, чтобы он угадал песню. Он задаётся вопросом, говорят ли они о синяке вокруг глаза Сириуса, о том, что на челюсти. Спросил ли Сириус о рюкзаке Ремуса, отругал ли его за упрямство насчёт предложения Джеймса. Сказал ли Ремус ему заткнуться и заняться своим делом, и ответил ли Сириус дерзко, что Ремус так легко отказался от уже оплаченной ночи в лодже после одного звонка.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спрашивает Лили.

Они молчали некоторое время. Это не было неловко, удивительно. Джеймс просто чувствует — как будто есть что-то, что он должен сделать, всё это время, но он забыл что. Как будто есть необъяснимая срочность, заставляющая кончики его пальцев покалывать.

— Сбегаем, — говорит Джеймс.

— Нет, правда.

Джеймс оглядывается. Теперь он увереннее.

— Бухта, думаю.

— А.

Грузовик делает ещё один поворот, и Джеймс улавливает безошибочный запах моря.

↟↟↟↟

Шины врезаются в каменистый берег с удовлетворяющим хрустом, когда он замедляется. Двигатель срывается и останавливается, и звук мягких волн, разбивающихся и отступающих, наполняет воздух более ясно. Сверчки. Случайный шелест деревьев, нежное приветствие от гор, граничащих с другой стороны дороги.

Джеймс чувствует себя значительно лучше, чем когда увидел два пропущенных звонка от Сириуса некоторое время назад.

Ремус и Сириус выходят. Сириус вёл, заключает Джеймс, потому что дверь водителя захлопывается гораздо более сердито, чем другая. Джеймс не двигается. Лили тоже.

Ремус стучит по борту пикапа в знак того, что они идут на пляж с ними или без них. Лили говорит ему:

— Мы скоро придём.

— Не утони, Бродяга! — кричит Джеймс Сириусу, который, вероятно, уже достаточно далеко, уже на песчаной части берега, что Джеймсу приходится кричать. Он не получает ответа.

Ремус забирает их покупки с заднего сиденья, затем бежит трусцой, чтобы догнать Сириуса.

Джеймс не спрашивает Лили, что они всё ещё делают на грузовом отсеке. Он говорит:

— Мы на неправильной стороне. У нас вид на горы.

— Мне нравятся горы.

Тишина.

Больше тишины.

Действительно долгий отрезок тишины — или, может, нет, может, прошла всего минута, и Джеймс просто чего-то ждёт.

— Прости, что не написала тебе в ответ, — говорит Лили, и даже в этот момент Джеймс всё ещё не уверен, чего он больше боялся или ожидал. Так или иначе, его сердце сходит с ума, это нелепо. — И за то, что ничего не сказала, когда мы встретились на прошлой неделе.

— Могу я спросить почему?

— Я… запаниковала? Думаю.

— А теперь?

— Всё ещё паникую.

Нас двое.

— Но ты говоришь со мной сейчас.

— Да, говорю. Я полагаю, мне просто… Это заняло немного времени, и мне жаль. Я всё ещё не знаю, что… Я просто хочу, чтобы ты знал, по крайней мере сейчас, что ты мне тоже нравишься.

Джеймс кусает губу. Не позволяет этому задеть его.

— Я знаю, что нравлюсь тебе. Ты не общаешься с людьми, которые тебе не нравятся.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Я не знаю. Я не люблю обрывки надежды, когда дело касается тебя.

— Почему? — Она хмурится. — Это что-то с определёнными людьми или только со мной?

— Только с тобой, вероятно.

Её усмешка короткая, нервная.

— Почему тогда?

— Их… невозможно поддерживать.

Она обдумывает это. Но затем:

— Прости. Я не понимаю.

— Хм. Во-первых, они никогда не просто обрывки, они либо эти супергигантские ложные надежды, либо, те несколько раз, когда я достаточно силён и разумен, чтобы не позволить им быть чем-либо, они не существуют. Я предпочитаю, чтобы они не существовали. Так что я не знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я тебе нравлюсь. Понимаешь?

Она обдумывает и это.

— Я… Нет. — Она смеётся. — Прости, я не понимаю. Это нормально, не обращай внимания. Всё нормально, если я не понимаю.

Джеймс делает глубокий вдох, поворачивается к ней лицом.

— Просто — просто будь со мной откровенна, хорошо? Я не злюсь на тебя. Правда. И не собираюсь. Я не имею права.

— Я не ответила тебе. Это повод расстроиться, и я сожалею об этом.

— Ну, да, ладно, я расстроен из-за этого. Я чувствую себя… нехорошо из-за этого. Что ты ничего не сказала. Но это всё на мне. Это не… Это не твоя ответственность делать это нормальным.

Её недоуменная хмурость углубляется.

— Но это вроде как так? Если не как кто-то, кто тебе нравится, то как твой друг, это так. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя дерьмово из-за меня. Я не хочу, чтобы кто-либо чувствовал себя дерьмово из-за меня.

Джеймс поджимает губы, брови хмурятся от разочарования.

— Ты слишком добрая и умная, Эванс. Я даже не знаю, что сказать больше. Ты не можешь быть такой доброй и умной, когда я пытаюсь быть порядочным?

— Я думаю, я добрая и умная ровно столько, сколько нужно, и в подходящее время, спасибо. Я просто не думаю, что понимаю тебя.

Джеймс снова откидывается назад, смотрит в небо в попытке очистить голову, найти нужные слова. Или просто слова.

— Я не злюсь на тебя, — говорит он снова. Это одна верная вещь, которую ему нужно, чтобы она знала. — Я сказал тебе, что я… что я чувствовал к тебе, и я не… я не навязываюсь, понимаешь, что ты чувствуешь то же самое, или что ты говоришь мне то, что я хочу услышать. Я не хочу, чтобы ты жалела меня. Я не злюсь и не собираюсь злиться, потому что я не могу злиться за то, как ты реагируешь на это письмо.

— Я не жалею тебя, и я никогда не буду лгать только чтобы успокоить твои чувства. Если это что-то значит.

Он позволяет своей голове склониться набок, чтобы улыбнуться ей.

— Спасибо. Приятно знать.

— Ладно, так теперь, когда ты это знаешь, скажи мне, чего ты хочешь.

Джеймс не торопится, глядя на неё и решая, отвечать ли на это. Именно Лили, пристально смотрящая на него в ответ, заставляет его пойти на это.

— Я просто хочу знать, что… мне делать, — начинает он. — Я хочу знать, на что мне действовать. Если я тебе нравлюсь, если я тебе не нравлюсь, или даже если ты не уверена, или, чёрт, даже если тебе всё равно, Лили. Я просто хочу ответ какого-либо рода, чтобы я мог дышать. Понять, что делать дальше. Но я не хотел прямо спрашивать тебя, потому что я уже спрашивал на прошлой неделе, и я чувствовал, что спрашивать снова будет давить на тебя или будет выглядеть, как будто я навязываюсь, что, как я сказал, я не хотел делать. Решил, что просто буду избегать тебя, пока ты сама не придёшь ко мне, или пока я не перестану тебя любить, или что случится первым. До тех пор я не могу — я просто не знаю, что делать рядом с тобой. Что думать. Что говорить, чего не говорить —

— Это много всего, что ты только что сказал.

— Я знаю, прости.

— Это не — я просто имела в виду, это много всего, что ты сказал в любом случае, так что избегание меня не имело большого значения.

Джеймс вздыхает.

— Да, я знаю. Ты сводишь меня с ума. Я ненавижу это.

У неё хватает приличия не смеяться ему в лицо. Её рука движется, чтобы зависнуть над его рукой, колеблется, затем довольствуется лёгким обведением его костяшек указательным пальцем.

— Ты нравишься мне так же, как я нравлюсь тебе. Это достаточно ясно?

Джеймс сглатывает. Кивает. Слишком тихо для такого момента, который так очевидно колоссален, но он сосредотачивается на волнах, деревьях, ложе раздавленных, увядающих цветов. На луне и отсутствии звёзд, и всей этой ночи. Целом чёртовом лесе, сидящем прямо рядом с ним. Всё нормально. Это нормально.

Он переворачивает руку ладонью вверх, дыхание перехватывает, когда Лили опускает свою руку полностью, чтобы переплести пальцы с его.

— Я просто испугалась, — говорит она, глядя на их руки.

— Чего?

— Того, что это значит. Для меня. Для нас.

— Это значит, что мы нравимся друг другу определённым образом, вот и всё.

— Да, но что это… что мы должны с этим делать?

Джеймс издаёт нервный смешок.

— Ну, обычно люди встречаются? Они становятся… партнёрами? Парнем и девушкой, но я не слишком придирчив к ярлыкам. Ты встречалась. Ты любила людей, которые любили тебя в ответ. Разве это не значит, что мы делаем то же самое?

— Я встречалась, да, но это… Я любила только одного другого человека так же, как люблю тебя сейчас.

— Правда?

— Да. Это плохо кончилось.

— Он не любил тебя в ответ? Это невероятно идиотично.

— Он любил. Он просто был… ужасным человеком, в основном. Так или иначе, это не о нём.

Джеймс думает, что знает, кто это, но не давит.

— Ты думаешь, что я ужасный человек?

— Нет. Идиот, иногда.

— Так я и слышал.

— Да, но не ужасный человек.

— Тогда это другое.

— Я не хочу, чтобы мне причинили боль. — Она сказала это в порыве слов, как будто они сидели на её языке, и когда одно сорвалось, они все просто вывалились узлом. — Или причинить боль. Второе более вероятно, на самом деле.

— Немного невообразимо, если спросить меня.

— Что?

— Ты причиняешь людям боль.

— Разве я не причинила тебе боль? Когда я не написала тебе в ответ? Когда я ничего не сказала? Прямо сейчас, когда я всё ещё не могу дать тебе нормальное «да»?

Джеймс думает об этом.

— Это не ты. Я же говорил. Это… естественная боль? Она приходит с этим.

— Ты просто слишком в меня влюблён, — настаивает она. — Разве ты не думаешь, что ты просто слишком в меня влюблён?

— О, я определённо так думаю, Эванс. Но — типа, если бы я не сказал тебе, что я чувствую, тогда это всё равно бы расстроило меня. И это было бы всё на мне, не так ли? Поскольку ты не знаешь. Это как так. Сказать тебе и причинить боль — та же боль, что не сказать тебе и причинить боль. Они обе не на тебе.

Лили просто смотрит на него какое-то время.

— Хм. Кто бы знал, что в тебе больше, чем твои глупые каламбуры и импульсивное зачёсывание волос?

Джеймс пожимает плечами.

— Влюбился в эту девушку, которая была вне моей лиги, пришлось как-то улучшать себя.

Лили улыбается ему.

— Спасибо, ты дурень.

↟↟↟↟

Они в итоге устраивают костёр в северной части бухты, в районе, где песок всегда холодный, независимо от сезона, времени и прилива, где выступы поднимаются с берега, как часовые.

Прямо сейчас у костра только Джеймс и Ремус. Лили и Сириус прямо там, где край моря окаймляет побережье, босиком и позволяя волнам достигать их, джинсы закатаны, и волосы отброшены с лиц бризом. Они разговаривают, хотя для Джеймса слишком далеко, чтобы слышать или видеть их выражения.

Джеймс доволен просто наблюдать за ними. И Лили, и Сириус не любят это слышать, но Джеймс и остальные думают, что они, типа, громко безупречная сторона их компании друзей. И это не только потому, что они просто сногсшибательно красивы, так сказать, это просто есть что-то в них — кроме их лиц, то есть, что-то в том, как они стоят? Как они ходят? Как они смотрят на людей? — что заслуживает второго взгляда. Третьего взгляда, честно. Ремус и Питер предпочитают тонуть в толпе — хотя по разным причинам — так что они освоили это искусство. Джеймс не освоил, но он так легко может, если нужно. Лили и Сириус не могут не выделяться в толпе как они сами, даже если попытаются. Они просто — они громкие. Даже когда тихие и в углу, они могут командовать вниманием комнаты просто будучи там, выглядя так, как они выглядят. Это завораживает.

— Ты всё уладил тогда? — Ремус прерывает его мысли. — Ты и Лили?

Джеймс улыбается как глупый влюблённый идиот, которым он является.

— Можно и так сказать.

— Вы теперь вместе тогда?

— Хм. Можно и так сказать. Мы… собираемся не торопиться?

Ремус закатывает глаза, но улыбка Джеймса отражается на его лице.

— Вы оба неспособны «не торопиться», так что удачи с этим.

Они разделяют отрезок добродушного молчания, и затем, после некоторых размышлений, Джеймс говорит:

— Сириус будет жить в квартире со мной с этого момента. Он поможет мне управлять кафе.

— Да, я так и думал, что так будет. У меня нет дома, чтобы предложить, кроме моего семейного дома, а он уже переполнен и ещё в восьми часах езды, как ты знаешь. Конечно, мама Питера не смогла бы позволить себе его больше, чем на ночь, а сестра Лили не смогла бы позволить себе его дальше их крыльца.

— Ага. И у меня квартира для себя и никаких мам или сестёр, которые будут не одобрять.

— Золотой мальчик.

— Я предлагаю это и тебе. Там полно места.

— Джеймс —

— Слушай, ну и что, если мы оплатили твою учёбу в прошлом семестре? Мы уже согласились, что это заём. Так что это даже не… Там нет квоты, Муни. Ты не достиг какого-то предела.

Ремус вздыхает.

— Дело не в этом.

— Тогда в чём?

Ремус не торопится, рисуя что-то на песке какой-то палкой, которую нашёл.

— Я просто не люблю чувствовать себя неудачником всё грёбаное время.

— Как проживание со мной заставляет тебя так себя чувствовать? — спрашивает Джеймс, действительно мягко, не желая звучать так, будто считает это нелепым. Это первый раз, когда Ремус дал ему настоящий ответ.

— Когда я уехал из семьи, чтобы учиться здесь, я думал, что у меня всё схвачено. Я накопил денег, собирался работать ещё, платить за своё дерьмо, выпуститься, вернуться туда успешным. Но потом — ну, ты знаешь. Теперь я практически убиваю себя, пытаясь сохранить стипендию, и я не зарабатываю достаточно, чтобы оставаться на одном месте две недели, и это просто… Если я буду жить с тобой, это будет чувствоваться как сдаться и признать, что я потерпел неудачу.

— Могу я быть с тобой откровенным?

Он поднимает бровь, но также указывает на Джеймса палкой.

Джеймс принимает это как свой зелёный свет.

— Спать на парковых скамейках заставляет тебя чувствовать, что ты победил?

Ремус моргает на него, затем смеётся.

— Нет. Но это заставляет меня осознавать борьбу, так что это заставляет меня чувствовать, что я всё ещё там сражаюсь. Война не проиграна. Что-то вроде того.

— Проживание со мной не значит, что она проиграна. Это стратегия. Это взять немного боеприпасов, валяющихся вокруг, и использовать их, чтобы победить.

— Ты думаешь, я неблагодарный?

— Нет. Но, может, что ты ведёшь себя глупо, немного.

Ремус продолжает рисовать. Через некоторое время он говорит:

— Полагаю, если Сириус остаётся…

Джеймс не смеет сказать ни слова, боясь, что скажет не то и упустит это развитие.

Ремус делает глубокий вдох, затем решительно:

— Я буду работать в кафе тоже. В качестве оплаты. За жильё, я имею в виду. И это не навсегда, я всё ещё буду пытаться работать на других работах, чтобы попытаться найти другое место. И я всё ещё буду платить за учёбу когда-нибудь.

— Да, конечно. — Джеймс попытался изобразить безразличие, но не уверен, что получилось. Он не был лучшим в том, чтобы держать своё сердце подальше от проклятого рукава, в конце концов. — Я хотел бы карамельный латте на своей прикроватной тумбочке каждое утро, и я хотел бы его с разным рисунком каждый день.

— Я хотел бы, чтобы ты не был придурком, и я хотел бы, чтобы ты начал стараться прямо в этот момент.

Джеймс смеётся.

— Люблю тебя, Муни. Я действительно рад.

Ремус просто снова закатывает глаза, но Джеймс видит его очевидную попытку сдержать улыбку даже больше, чем предыдущую.

↟↟↟↟

Сириус заметно более оживлён после разговора с Лили.

Джеймс не спрашивает ни одного из них, как именно прошёл тот разговор — это что-то, ещё одна вещь, которую Сириус и Лили разделяют, разговоры об их семьях. Джеймс принял бы пулю за них обоих, без вопросов, но их семейные проблемы — это то, чего он никогда полностью не поймёт и, следовательно, никогда полностью не будет вмешиваться, выросши в семье, такой непохожей на их. Потребовалось немного времени, чтобы принять это, честно говоря, и ему стыдно за некоторые вещи, которые он сказал и сделал в прошлом по этому поводу, но он научился не делать невежественных, тепличных комментариев о таких вещах теперь. Ты можешь быть действительно глухим к некоторым вещам, знал ли ты это, — сказала ему однажды Лили. И от Ремуса тоже: Джеймс, мы все знаем, что ты желаешь добра, просто иногда нужно вырасти в очень специфических обстоятельствах, чтобы действительно знать, что делать или говорить, чтобы помочь, понимаешь?

— Хочешь пойти в Чакскейтс? — спрашивает Сириус, когда они съели всё, что купили в 7-Eleven. Костёр всё ещё потрескивает, но ниже теперь, и окрестности закончились дрова.

— Милкшейки, да, — говорит Ремус, вставая и отряхиваясь.

— Мне вообще-то нужно домой сейчас, — говорит Лили, её голова поднимается с плеча Джеймса. — Моя очередь открывать магазин. Петунья мне голову оторвёт.

— Разве милкшейки не стоят того? — спрашивает Сириус.

Лили отламывает маленький выступающий стебель от палки, которую она стащила у Ремуса, затем бросает его в направлении Сириуса.

↟↟↟↟

Поездка домой проходит без происшествий. Джеймс снова ведёт, Лили на переднем сиденье с ним, а Ремус и Сириус, похоже, заснули сзади. Сириус обнимает раздутый рюкзак Ремуса, а голова Ремуса в какой-то момент упала на плечо Сириуса.

Лили тихо подпевает песне, играющей на стерео, и Джеймс держит окно открытым ещё долго после того, как море перестало гнаться за ними домой.

↟↟↟↟

Лили целует его в щёку перед уходом.

— Я поцелую тебя как следует позже. Хочу не торопиться.

Сердце Джеймса так неуважительно застревает в горле.

— Ага.

— Мерзость, — бормочет Сириус. Его глаза закрыты, когда Джеймс и Лили поворачиваются посмотреть.

— Привыкай, — говорит Лили, смеясь.

Джеймс тоже смеётся. Привыкай, говорит она. Он не думает, что это возможно, даже для него.

↟↟↟↟

Ремус делает им всем кофе в квартире, когда они приезжают, но две из трёх чашек в итоге остаются нетронутыми на прикроватной тумбочке Джеймса, так как и Ремус, и Сириус просто засыпают, как только касаются кровати Джеймса.

Джеймс смотрит и цокает, когда Сириус случайно бьёт Ремуса локтем в лицо, перекатываясь на бок.

— Идиоты, — бормочет он, затем выходит за мазью для синяков Сириуса.

↟↟↟↟

Он проводит раннее утро у окна на втором этаже квартиры, наблюдая за скромным кусочком рассвета в конце их улицы, вдыхая запах кофе и влажных от росы тротуаров и слушая, как Сириус и Ремус соревнуются в храпе в его комнате. Он остаётся там, пока улица просыпается, машет доброе утро старушке, открывающей свою уличную едальню напротив здания, пишет Питеру, чтобы заверить его, что никто из его друзей не погиб от рук енота без разума.

Затем он также начинает печатать осознанно бойфрендское доброе утро Лили, но затем замечает вазу на подоконнике. Запасные цветы со свадьбы; маленький букет диких жёлтых роз и астр, грустных и поникших, уже коричневых местами.

Он улыбается.

Он полагает, что визит в цветочный магазин вполне уместен.