Глава 2: Глава 2. Apassionato

Она испытывала восторг лишь несколько кратких раз в своей жизни. Остальные её многочисленные жизненные опыты были приправлены долгими часами учёбы, перемежавшимися разговорами, вызывающими тревогу и выдающими больше о ней и её друзьях, об их общем отношении к грядущим испытаниям, экзаменам и событиям, угрожающим жизни, чем что-либо ещё. Настоящие длительные моменты чистой радости, те, что заставляли её забыть о существовании реальности, приличий и внешнего мира, были редки и далеки друг от друга.

И всё же приятная беседа с Фредом и Джорджем Уизли, когда на горизонте не нависала кровавая война и не было обязанности обращаться с ними осторожно, дала ей прилив радости, сродни тому, когда она произнесла свои первые заклинания, своего рода трепет, подтверждение того, что она особенная в каком-то смысле, и это не только в её голове.

Ей никогда не нужно было сдерживаться рядом с Фредом. Она могла буквально сказать любую грубость, которая приходила ей в голову прямо сейчас, и сойти с рук, потому что он не обидится — на самом деле, он найдёт способ заставить её почувствовать, что всё, что выходит из её рта, — повод для веселья.

Как же им обоим повезло, что вместе, со всей силой их природного обаяния, они могли вызывать этот кайф. И всё же она не могла вспомнить, чтобы они когда-либо направляли это на неё целыми часами подряд. До сегодняшнего дня это были лишь небольшие карманы коротких разговоров тут и там, а затем три года сплошного молчания после того, как они покинули школу в ореоле славы. Но теперь? То, как они направляют всё своё внимание на неё, заставляет её забыть, что они когда-либо переставали говорить.

Счастье. Признание. Принадлежность. И тот особый острый взгляд, который предлагал Фред, его тёмно-синие глаза почти фиолетовые от весомого намерения, словно ты — самое интересное в комнате. Словно всё, что ты можешь сказать, будет интересным и запоминающимся, и нет ничего, что могло бы его отвлечь.

Это было пьянящее чувство. Оно заставляло её хотеть делать бессмысленные вещи — например, озвучивать остроумные замечания, которые лучше держать при себе в вежливой компании.

Когда они встретились впервые, она играла роль хамелеона. Она была юна и сердцем, и умом — одиннадцатилетняя девочка, только что узнавшая, что древние кровные предрассудки, по-видимому, не так древни, как их изображали в тех учебниках, которые она читала в качестве подготовки, и теперь отчаянно желающая доказать себе, что она компетентный современник первому ребёнку, который был готов сказать ей больше, чем осуждающее «э-э, грязнокровки». Она хотела убедить их, что принадлежит этому месту.

Поэтому вместо того, чтобы сдаться и сбежать в следующее купе, где были бы другие дети, на которых можно произвести впечатление, не утруждая себя поисками жабы вверх и вниз по движущемуся поезду, она села с Невиллом и терпеливо выслушала его самоуничижительное нытьё. Что, по её мнению, вероятно, создавало плохой прецедент, поскольку он мог бы в итоге постоянно нуждаться в помощи от всех остальных, пока у него не останется никаких более крупных фигур, подавляющих его потенциал.

Но у неё были приоритеты поважнее потенциала Невилла в тот момент. Вернее, ей нужно было найти его жабу.

И вот она там, ребёнок, получивший полную свободу на скрытом движущемся поезде, в поездке, направляющейся к, вероятно, самому волшебному сооружению во всей стране. И у неё была новая миссия: впечатлить своих однокурсников. Она хотела убедиться, что хотя бы один человек в поезде запомнит её как того доброго, храброго, отзывчивого ребёнка, который пошёл из своего пути, чтобы помочь другому ребёнку найти его пропавшую жабу.

В теории это был хороший план. Конечно же, всё развалилось, как только она дошла до конца поезда и столкнулась с загадочной ухмылкой одного Фреда Уизли.

— Так-так-так. Кому я обязан —

— Что ты здесь делаешь? Ученики не должны стоять в коридорах поезда, — перебила она, уперев руки в бока в попытке принять угрожающую позу. Она должна знать; она получила точно такую же речь от старосты полчаса назад.

— — удовольствием. — Он сардонически поднял бровь, изгиб которой явно говорил, что она тоже слоняется посреди коридоров поезда, как и он. Она покраснела от намёка. — Тебя это не касается, первокурсница, так что двигайся дальше, — отрезал долговязый подросток, взмахивая палочкой, словно одного её вида было достаточно, чтобы её напугать. Волшебники. Она внутренне фыркнула на это.

— Звучит так, будто ты замышляешь что-то недоброе, — обвинила она горячо, её недовольство было очевидно в том, как её так насмешливо отшили.

— Даже если и так, какое тебе дело? — отбросил он ей в ответ защищаясь. Его глаза просканировали её незащищённую позицию. Она уже могла видеть, как шестерёнки крутятся в его голове, и то, как он судит её за то, что она ходит без оружия — поговорим о культурных предрассудках. Inscentia hostis. Нет врага, кроме невежества, подумала она. Красноглазый демон поднял свою уродливую голову при этой мысли.

— К твоему сведению, это было бы моим делом, если ты планируешь какую-то подлую выходку, которая, несомненно, задержит наше прибытие. Особенно потому, что я первокурсница. И поскольку ты, очевидно, не староста, — она сердито фыркнула на отсутствие значка старосты на нём, — я, скорее, склонна позвать одного сюда, прямо сейчас. Посмотрим, что они скажут на это.

— Кирка, ещё один Перси, — пробормотал он. Она понятия не имела, что такое «перси», но если её первая попытка представиться кому-то своего возраста (той надменной блондинке с его прихвостнями) ранее тем утром была хоть каким-то показателем, это не могло быть ничем иным, как очередным выпадом в сторону её маггловского воспитания. Она нахмурилась, яростно.

— Я не «перси», или что бы это слово ни значило, — начала она низким голосом. Она сжала кулаки и продолжила: — и я не ценю, когда со мной говорят свысока. Я вполне способна понимать — и тут она шагнула к нему, её палец был направлен ему в грудь и тыкал в неё с каждым ударением следующего заявления, — что ты что-то скрываешь, что ты судишь меня за моё маггловское происхождение, и что ты снисходительный — тычок, — полный — тычок, — бунгало!

У него был полуоткрыт рот, он явно был в процессе попытки перебить её тираду, но в итоге был ошеломлён в молчание. Его рот двигался, формируя слова — бунгало? — и она не замедлила закончить свою речь, прежде чем он успел уловить суть.

— Запомни мои слова, я приведу старост сюда в течение пяти минут.

И она с негодованием развернулась и побежала обратно в купе старост.

Позже она задавалась вопросом, помнит ли он ещё, как прошла их первая встреча в поезде, и какой враждебной она была, учитывая, как они сейчас дружат с Гарри, который не отходил от неё с того времени, как они вернулись в гостиную, на адреналине и остатках дружелюбия после победы над взрослым горным троллем. Она узнала на пиру, что у него на самом деле есть близнец, что, по её мнению, не помогало делу, так как это означало, что теперь ей нужно было определить, с которым из двух ей нужно поговорить (или избегать), теперь, когда у неё было лучшее понимание его стороны их предыдущего разговора.

Сейчас они инструктировали Гарри по различным техникам полёта. Сезон квиддича начался, и Гарри должен был играть свою первую игру через три недели. Оба брата Рона, по-видимому, были в команде загонщиками. Один из близнецов описывал какое-то движение запястьем и глазами, которое Гарри должен был обязательно соблюдать, и, по-видимому, требовалось много диких жестов и преувеличенных замечаний.

— Смотри, обычная привычка у людей на метле — останавливаться перед резкими поворотами — это уже инстинкт. Что тебе нужно сделать, чтобы избавиться от этой паузы, — это подготовить зрение перед движением в этом направлении, затем заранее выгнуть запястье, и вуаля. Да — вот так, нет, не так, ты сломаешь запястье —

Другой близнец кивал в такт. Ей тоже было интересно, даже с её неприязнью к полётам (а кто бы не испытывал её после того фиаско на первом уроке), и она не могла не слушать, прячась за гигантским томом, который к этому моменту она уже приняла как безнадёжное дело.

Она осмелилась на маленький взгляд поверх книги. Другой близнец, тот, что не был занят руководством Гарри, почувствовал движение и повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Его глаза сверкнули узнаванием. Она мысленно выругалась.

Его любопытное выражение медленно переросло в самодовольную ухмылку, прямо перед тем как он беззвучно произнёс ей слово «бунгало».

Она тут же вздрогнула и покраснела от смущения, к его восторгу. Рядом с ней Гарри задавал какой-то вопрос другому близнецу, но она больше не могла уделять внимания их разговору. Тот, что смотрел на неё, взглянул на брата. Признав его достаточно отвлечённым, он затем подкрался, чтобы встать рядом с ней, и попытался заглянуть в содержимое её книги. Она постаралась не ёрзать на месте.

— Фред Уизли. Вон тот — мой брат Джордж. Приятно познакомиться, мисс Бунгало.

Её лицо, должно быть, стало совершенно алым к этому моменту. Она ещё глубже зарылась в книгу.

— Это Гермиона Грейнджер, — поправила она его.

Джордж всё ещё говорил — Рон присоединился к обсуждению. Все трое мальчиков теперь были полностью погружены в какую-то тему, в которую это превратилось. Она молча перевернула ещё страницу вместо продолжения разговора. Она надеялась, что на этом всё.

— Хм. Почему бунгало?

Чёрт, он всё ещё был там.

Она не ожидала этого вопроса. Скорее, она ожидала заявления ближе к разряду «ты-мне-должна-извинение». Однако она была обязана ответить вежливо и честно, и поэтому она это сделала, нерешительно, вспоминая розовые послеполуденные часы, проведённые с отцом, пока он хихикал над телевизором и называл новостных дикторов полными бунгало за их бессмысленные политические взгляды:

— Потому что в нём нет второго этажа.

Она молилась, чтобы он не слишком обиделся. Она собрала смелость посмотреть, какое лицо он делает, — и увидела что-то вроде вспышки озарения в его голубых глазах, прежде чем он повернулся к ней с озадаченной ухмылкой.

— Это умно. Я запомню это.

Она изо всех сил старалась скрыть свою довольную улыбку за томом, который читала. По крайней мере, подумала она, это было не такое уж плохое первое впечатление.

В следующий раз, когда у них был полный разговор, у него только что было разбито сердце впервые.

Он был долговязым подростком, который только недавно пережил очередной скачок роста, посреди тех бурных моментов полового созревания, когда кажется, что весь мир ополчился против тебя. Он нагрубил старшему брату, расстался с первой девушкой и поэтому избегал всех, пока не стало безопасно предаваться унынию перед камином в гостиной в одиночестве.

Она только что вошла в гостиную после того, как заснула между стопками книг по истории в библиотеке, отчаянно ища любую информацию о монстре, скрытом в Тайной комнате, и была разбужена мадам Пинс, совершавшей последнюю проверку, — она надеялась, что никто не заметит её возвращения почти в полночь. Когда она вошла, однако, вскоре её встретило зрелище одного из близнецов, смотрящего на свои руки в гостиной.

Ну, она определённо могла узнать эту позу, сама использовала её много раз. Ей не нужно было ничего говорить, чтобы понять, когда кого-то нужно оставить в покое. Она попыталась пройти мимо него сзади, надеясь, что он её не заметит, но тут мягкий голос эхом разнёсся по гостиной как раз в тот момент, когда она собиралась шагнуть на лестницу.

— Поздний вечер, мисс Бунгало?

Ах, значит, это был Фред.

Она вздохнула, зажмурившись на потолок. Почему я, спросила она его жалобно, а затем прокляла себя за то, что выросла с такими глупостями, как мораль и человеческая эмпатия. После нескольких минут самокопания она вернулась, чтобы сесть на мягкий диван рядом с ним. Его тело напряглось от удивления. Он, несомненно, предполагал, что она уже оставила его наедине с его меланхолией.

После долгого молчания она услышала слабое бормотание.

— Это была Сара Фосетт.

Ага, нет, это предложение не имело никакого смысла.

— Кто?

— Ты, мисс Грейнджер, ужасно близорука.

— У меня хорошее зрение, спасибо. Вот. — Она вытащила носовой платок и наклонилась, осторожно промакивая сморщенные уголки его глаз, которые были крепко зажмурены в неприкрытом страдании. У его левого глаза было созвездие веснушек, отметила она, начинающееся от переносицы и имеющее форму, несколько похожую на рыбку, обращённую вниз. Лира. Арфа. Она только что узнала эту историю, об Орфее и Эвридике, читая вперёд к их экзамену по астрономии тем же вечером. Она думала, что это такая поэтичная идея, в то время — идея любви настолько сильной, что она могла бы заставить камни двигаться, могла бы умолять о пощаде саму Смерть.

Гермиона задавалась вопросом, есть ли у Джорджа те же веснушки в этом месте, или его были другими.

Фред издал этот влажный сдавленный смешок, словно его горло сжалось, его плечи тряслись от болезненного веселья.

— Она мне изменила, — признался он тихо.

Она не знала, что на это сказать, поэтому просто продолжала неловко вытирать в молчании. После паузы он сделал короткий дрожащий вдох.

— Любовь — великая штука.

— Тебе 14, — сказала она невозмутимо. — Ты преувеличиваешь.

— Жёстко, — пошутил он.

Она посмотрела ему в глаза, приостановив свои старания, чтобы полюбоваться глубиной синевы внутри. У него были фиолетовые крапинки в них — это напомнило ей оттенки, которые можно увидеть на бурных облаках во время заката после бури, тяжёлые груды ваты, катящиеся по горизонту, словно они не могли решить, продолжать ли омывать землю или уступить и позволить последним лучам солнца пробиться.

К этому моменту он уже перестал плакать и теперь просто смотрел в ответ. Какое бы выражение лица он ни носил, она не могла его расшифровать, но это было тревожно — она опустила руку и положила её на колени, заставила её перестать вертеть носовой платок.

— Тише, тише, — попыталась она успокаивающе, как её мама делала, когда она была гораздо младше и склонна получать насмешки на школьном дворе. — Разве это не звучит немного нелепо, если подумать? Изменять в нашем возрасте. Звучит немного глупо, по-моему.

Он издал раздражённый вздох — она могла только представить, что он уже исчерпал эту тему со всеми участниками и не очень-то был готов обсуждать её снова — вероятно, даже думал, что заслуживает этого за то, что тратит время на объяснение своей ситуации младшему ребёнку — но он был на удивление добр в этом. Кривая улыбка, последовавшая за этим, приподняла его черты.

— Тут ты, возможно, права.

К этому моменту она понятия не имела, что пытаться сказать, и поэтому вернулась к верчению носового платка на коленях. Он, кажется, успокоился, хоть немного, подумала она с облегчением.

— Это не делает боль меньше, однако, — добавил он как запоздалую мысль.

Она кивнула и попыталась придумать, что сказал бы взрослый в её ситуации.

— Тебе не стоит иметь отношения в твоём возрасте, знаешь ли. Мы слишком молоды для этого.

— Давай согласимся не соглашаться, — быстро отпарировал он, явно стремясь к дружескому разрешению, прежде чем это могло выродиться в очередную перепалку. С него уже было достаточно на сегодня.

Она не ответила на это. Она не привыкла к такого рода соглашениям — это было то, что просто делаешь, когда растёшь с братьями и сёстрами? Должна ли она была привыкнуть не выигрывать споры, даже когда знала, что права — или по крайней мере, определённо более права, чем они? Это чувство казалось неполным. Она была решительно уверена, что чёрт возьми не хочет к этому привыкать.

Должно быть, она сделала действительно кислую мину при этом, её недовольство оставило вмятину, потому что он взглянул на неё один раз и начал хихикать, к её растущему гневу.

— Ты — пффт, — выглядишь — пахаха, — как будто проглотила целый лимон!

Его голос сорвался на этом последнем кусочке. Это означало, что слова «целый лимон» были произнесены гораздо более высоким тоном, чем остальная часть его насмешливого предложения, — и раздражение в её груди лопнуло во что-то более лёгкое, как пузырьки, всплывающие вверх.

Он остановился, тоже осознав, что только что произошло. Они оба разразились смехом.

— Твоё лицо!

— Ты сказал — и её голос изменил тон, — це-елый ли-имон!

И они заревели от смеха. Он звенел по гостиной, залитой светом камина.

Через минуту он откинулся назад, вытирая глаза.

— Давай заключим пари.

— Хм? — она подняла голову от рук, чтобы снова посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты дай мне знать в ту минуту, когда кого-то впустишь. Готова поспорить, любовь превратит тебя во что-то великолепное.

Она дружелюбно пожала плечами.

— Э-э. Конечно?

Он помолчал, словно пытаясь что-то понять из её ответа, затем протянул руку.

— Давай ударим по рукам, мисс Бунгало.

Она моргнула на неё, затем неохотно схватила. Его руки были точёными, кости и вены выступали чистой линией к костяшкам, маленькие мозоли формировались в местах, отличных от её, у которых уже были свои от постоянного использования карандаша и занятий на скрипке в начальной школе. У него были длинные пальцы. Она могла чувствовать, как они растягиваются над её и заключают её гораздо меньшую руку в тепло. Его ногтевые ложа были длинными, и она подивилась, как гладко они подстрижены — совсем не как её, которые были в постоянном злоупотреблении от грязных чернил и её бесконечного ёрзания. И затем момент закончился.

— У меня есть имя, знаешь ли, — сказала она после того, как они отпустили.

— Я знаю.

И он остановился на этом. Он явно ждал, чтобы она отреагировала. Она посмотрела на него и терпеливо ждала, глаза широко раскрыты и брови приподняты в ожидании. Отбой был уже несколько часов назад. Ещё минута или две не нанесут большего вреда — и поэтому он уступил, пробормотав с забавным:

— Гермиона.

Оглядываясь назад, ей действительно следовало предвидеть, что это тоже создаст опасный прецедент, поскольку, похоже, это дало ему повод верить, что она открыта для любых и всех коротких обсуждений его любовной жизни или её отсутствия. Их разговор, казалось, воодушевил его, дал ему причину чувствовать некоторое родство с ней, и взамен он довольно безмолвно дал ей карт-бланш предоставлять откровенные суждения обо всех глупых шагах, которые он совершил в своих отношениях с тех пор, даже если ей требовалось немало поощрения, прежде чем она высказывала своё мнение.

— Я поцеловал её сестру, потом она дала мне пощёчину.

— Честно говоря, я бы тоже тебе дала.

Она ценила его присутствие как не-друга, однако, особенно поскольку она каким-то образом заслужила право быть под зонтиком детей, которых он был готов защищать. Она наблюдала это развитие в действии, метнув на него взгляд беспокойства на звук рвотных позывов Рона, когда тот был прерван, прежде чем успел нанести какой-либо физический удар Малфою.

Он, по-видимому, также навещал её во время её пребывания в Больничном крыле в том году — она хранила движущийся рисунок летнего бунгало с его мерцающими огнями и деревьями, качающимися на ветру, с тех пор — хранила его как закладку, даже, так как он был наспех нарисован на приличном картонном пергаменте — и он занимал видное место как карточка, отмечающая её любимые среди выборок в её свадебной папке, вплоть до того несчастного случая, когда её главный парикмахер и визажист чихнул огнём на все открытые страницы.

Что, казалось, забавляло его, так это тот факт, что даже если ей требовалось минуту-другую подумать, она всегда давала честное мнение. Поэтому он в итоге донимал её всякий раз, когда был между отношениями в том году, и ещё несколько лет после этого тоже.

Для неё это было в основном приятной передышкой — иметь в своей жизни кого-то, кто не отвергал её мнения как принадлежащие либо А: зануде, либо Б: зубриле, либо В: девчонке. Это давало ей силы оставаться терпимой к Гарри и Рону, когда они были особенно насмешливы — поддерживало её уверенность в том, что они со временем поймут, чего стоит её мудрость, что они однажды научатся быть такими же стимулирующими в разговорах, как он.

Позже, на третьем курсе, она только что закончила экзамен по Истории магии, когда снова столкнулась с ним, играющим своей палочкой и делающим вращающиеся росчерки одной рукой так, как люди в маггловском мире делают с ручками. Это было завораживающе, как он заставлял её крутиться туда-сюда между пальцами. Она умудрилась спросить:

— Что ты —

Он перебил её.

— Кажется, она только что со мной рассталась. Я не слишком уверен.

В его тоне не было и следа веселья, это не оставляло ей сомнений, что это должен быть серьёзный разговор.

Но почему он сидел в библиотеке ради этого, задавалась она вопросом. И на её месте, отметила она, её мозг зарегистрировал, что она устраивается на другом стуле, а не на своём обычном. Она положила рюкзак на стол рядом с местом, где он постукивал пером по какому-то списку на пергаменте. Локоть его другой руки был согнут над спинкой стула, где он сидел частично боком, закинув лодыжку на колено другой ноги. Его левая рука, запястьем опирающаяся на спинку, всё ещё крутила палочку.

— Ну, что именно она сказала?

Он положил перо и повернул лицо, чтобы посмотреть на неё.

— Она сказала: если ты отпустишь ещё одну шутку про мой выпускной экзамен, мы расстаёмся.

Гермиона ощетинилась, затем отрывисто выдавила:

— Что было не так с её экзаменом?

— Это был экзамен по Прорицаниям.

О, ну тогда. Это было совсем другое дело. Она удержалась от того, чтобы сказать что-то едкое или язвительное, затем пожала плечами и всё равно сказала:

— Ну, это просто напрашивается. Что ей нужно было изучать, кристальные испарения?

Тёмно-синий блеснул ей в ответ, в них сверкнуло оправдание. Ах, вот чего он добивался. Он почесал затылок и положил палочку, его рука жестикулировала, пока голос набирал громкость.

— Это то, что я сказал! Ей не нужно утруждать себя изучением этого, это всё равно куча чепухи?

Она кивнула в знак согласия.

— Ага, и угх, этот запах?

Он захлопал ресницами и продекламировал аффектированным, высоким голосом:

— У вас с Джорджем такие похожие ауры — вы даже садитесь одинаково! На вас обоих, должно быть, влияют гармоничные энергии турмалина! — он покачал головой. Его голос вернулся к нормальному, когда он продолжил: — так что я сказал: леди, я не знаю, как тебе это сказать, но мы близнецы.

Она рассмеялась вслух на это, заработав укоризненное шипение из другого угла библиотеки, где сидела мадам Пинс. Она резко повернула голову, чтобы извиняюще кивнуть разъярённой библиотекарше, которая ответила ей взглядом, не терпящим возражений. Её веселье, казалось, смягчило его, однако, и она могла чувствовать его позади себя, имеющего вид человека, полностью оправданного в своих рассуждениях, подтверждённого тем фактом, что она была на его стороне в этом.

Она повернулась к нему, вытаскивая книгу из рюкзака, на её лице играла маленькая улыбка. Было в некотором роде приятно, подумала она, что кто-то ещё действительно разделяет её взгляды на то, насколько дрянной предмет — Прорицания — и даже с энтузиазмом относится к его поношению.

— Так она ушла?

Он поднял голову в знак признания.

— Ага, думаю, да.

— Скатертью дорога.

В некотором смысле это был также вызов. Она не была глупой. Она знала, что он делает. Его озорные глаза, танцующие в свете камина напротив её, пока остальная ватага Уизли шумно праздновала, бросали ей вызов высказаться прямо о сцене, на которую она наткнулась несколько часов назад, когда вошла не в тот шатёр после того, как помогла мистеру Уизли с матчами. Она перепутала соседний шатёр с их; а кто бы не перепутал, действительно, с их похожей манерой украшения — она готова поспорить, что все купили их у одного производителя. Конкурирующие бренды, похоже, не были таким уж распространённым понятием в волшебном мире.

Она вошла и стала свидетельницей того, как он целовался с какой-то безымянной девушкой у столба чужого шатра, несколько часов назад. Она даже не думала, что возможно так изогнуть чьё-то тело — но девушка, казалось, была полностью за этим, звуки поцелуев и стонов доносились до её стороны шатра. Она чувствовала, что вторгается во что-то личное — нет, она определённо вторгалась во что-то личное, но в ту минуту она едва могла отвести взгляд.

Как только его рука скользнула ниже, однако, сопровождаемая ещё одним томным стоном, она развернулась и убежала, но не раньше, чем заметила рыжие волосы в сплетении конечностей, вздрогнувшие от осознания потенциального вуайериста. Она убежала от той сцены, лицо пылало жаром и — чем-то ещё, желая, чтобы существовал волшебный эквивалент отбеливателя, но образ уже запечатлелся в её сознании.

Эта мысль настойчиво крутилась в её голове на протяжении всей игры — даже захватила её мысли, пока она любовалась исполнением болгарской толпой хмурого лица Виктора Крама (да, Рон, она смотрела), заставила её задаться вопросом, все ли мужчины способны вызывать такие звуки у кого угодно, или то, на что она наткнулась ранее, было чем-то другим.

— Я здесь! С бесплатным сливочным пивом!

Чарли вошёл, неся целый поднос сливочного пива к восторгу всех. Вся семья радостно приветствовала это, и Фред весело встал, отряхивая пыль с колен, — чтобы взять два. Она предположила, что другой для его близнеца, хотя упомянутый брат в данный момент отплясывал джигу с Роном, оба гордо носили трилистники на лицах.

Вместо того чтобы направиться к ним, однако, он прошёл дальше, чтобы сесть на её стороне костра, и предложил другой стакан ей. Она с сомнением уставилась на него на секунду, затем приняла обеими руками. Он ведь не мог ничего с ним сделать за тот короткий промежуток времени, пока шёл к ней, правда?

— Итак. Как тебе Кубок по квиддичу, мисс Бунгало?

В его голосе этим вечером была хрипотца, что-то, чего не было во всех их маленьких тет-а-тетах раньше. Это вызвало у неё дрожь, дало ей мысли о блуждающих руках по коже, дало ей любопытство внутри, которое требовало удовлетворения только знанием. Она была знакома с этой эмоцией, но не по отношению к таким вещам, как голоса. Это вызывало смутное беспричинное влечение, обещало чудеса из неизвестного — и она внезапно была так очарована ими сейчас, когда никогда не рассматривала такого раньше: столкновение языков, маленькие смерти и шёпоты в темноте.

Она взяла сливочное пиво в рот и с силой проглотила всё это, заблудшие мысли, зарождающееся любопытство и желание попробовать что-то, чего она никогда не пробовала, — всё осело у неё в животе, как тяжёлые металлические опилки, царапающие и перетирающие друг друга и поднимающие какофонию шёпотов, которые она отказывалась — абсолютно отказывалась слушать. Это было неправильно. У неё были заботы поважнее на уме, верно?

Но идея уже пустила корни и не отпускала. Она сделала ещё глоток.

— Было неплохо.

Он ухмыльнулся, поднял бровь — просто неплохо? — спрашивала она. Он отпил своего сливочного пива. Она почти могла чувствовать жар его кожи, просачивающийся сквозь несколько дюймов между ними, и по какой-то необъяснимой причине это только ввергло её глубже в спиральное отрицание в глубине её живота. Ей не следовало спрашивать, но она хотела. О боже, она собиралась. Она сделала ещё маленький глоток и проглотила свою нерешительность.

— Эта-то останется, тогда?

Он наклонил голову на это — это он признаёт её вопрос, да? Камин потрескивал и выплёвывал искрящиеся кусочки дерева перед ними — он мог не услышать, подумала она. Но к её облегчению, он ухмыльнулся и отпил своего напитка, затем ответил:

— Не, показалось неправильным по какой-то причине. Мы только что расстались.

Это облегчение, она интернализировала, было определённо потому, что ей не нужно было задавать ему такой личный вопрос дважды — хотя к этому моменту он доказал, что был открытой книгой с ней, когда дело касалось его свиданий — холостяцкой жизни? Она слишком много думала. Она покачала головой.

Он ухмылялся на выражение, которое она делала, пока добавлял:

— К тому же. Она целуется как голодная коала. Это её диета, полагаю.

Должно быть, оставляет плохой вкус во рту, пошутила она мысленно, но вежливо оставила это при себе. Она хмыкнула в ответ.

— Я знаю, да? — ответил он, словно она действительно сказала это вслух. — Я сказал: если она так хотела набить рот, ей стоило попробовать есть настоящую еду на ужин.

Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбку.

— Готова поспорить, ей это понравилось.

Его голубые глаза весело отражали угли, когда он чокнулся своим пустым стаканом с её.

Был четвёртый курс, и имя Гарри было выпущено из кубка две ночи назад. Он и Рон не разговаривали друг с другом. Она едва сбежала — честно говоря, ей тоже нужно было пространство, подумала она, неся стопку заметок, которые её родители упаковали неправильно, к гостиной, чтобы она могла переорганизовать их как следует. Каким-то образом, между её пребыванием в Норе и суматохой всеобщего лицезрения Тёмной Метки на Кубке мира по квиддичу, она потеряла свои записи с предыдущих лет — все три года их, — и забыла их дома.

И её добрые родители, которые определённо понятия не имели, сколько совы способны нести (это было разумное предположение — волшебные совы не очень-то выглядели способными нести больше собственного веса), упаковали эти записи в отдельные посылки, все из которых прибыли в перепутанной куче, пока она наслаждалась утренним тостом.

Плохо уже то, что ей нужны были эти записи для повторения к новому семестру, но теперь ей также приходилось переупорядочивать их по предметам и датам, не говоря уже о том факте, что теперь ей нужно было гораздо больше исследований о способах сохранить Гарри и его чёртову бледную задницу-магнит-опасности живыми. У неё ушёл весь вчерашний день на сбор информации из нескольких книг — и она принесла записи оттуда тоже, этим утром — записи, которые были сбиты и смешались с другими, а некоторые из которых покрылись пятнами тыквенного сока после того, как другая сова опрокинула и его.

Вот почему, когда она завернула за угол, чтобы добраться до лестницы в измотанном беспорядке после того, как только что наконец закончила организацию aforementioned кучи, болезненно столкнувшись с одним Фредом Уизли, гигантская стопка пергамента разлетелась вокруг них, она в итоге издала горестный вой при мысли о том, чтобы делать всё это снова. Она едва даже зарегистрировала, что он буквально спас ей жизнь, поймав её рукой и позволив ей приземлиться на его грудь, прежде чем она могла бы отправить всё своё тело кувыркаться вниз по лестнице, обескураженная, как она была при виде всего пергамента, разбросанного вокруг них — и часть падающего на нижние уровни ниже.

Мужчина под ней издал сдавленный звук, привлекая её внимание и сообщая ей о том факте, что она сидит на его груди на движущейся лестнице. Её лодыжка была на его шее, блокируя дыхательные пути. Она ахнула, затем подтянулась с помощью перил лестницы, заикаясь поспешными извинениями.

— О нет — мне так жаль, я —

Он встал, массируя область под челюстью.

— Нет, нет, всё в порядке. Дышу с 78-го, никогда не пробовал таким способом.

Её мозг, быстрый, как он был, хотел отпарировать «если ты чувствуешь себя авантюрно, подожди, пока я расскажу тебе о том, чтобы быть под водой. 100% гарантия, что — и она мысленно зажала этот голос в своей голове. Ни единого слова не вышло из её рта.

Гермиона развернулась и начала собирать кусочки пергамента, до которых могла дотянуться, там, на лестнице, когда она начала двигаться, и она снова потеряла опору. Фред поймал её за руку, прежде чем она могла упасть снова.

— Какая спешка, любовь?

— Мои записи — я испортила все свои записи — они полностью перемешаны, а у меня едва хватает времени наверстать по всем предметам — и о, Гарри —

Он положил успокаивающую руку ей на плечо.

— Гермиона. Всё в порядке. Сначала мы их призовём, да?

Он вытащил свою палочку — и это была бы забавная шутка, как она сказала себе в голове (серьёзно, ей стоит прекратить с внезапными вспышками юмора во внутренних монологах, они чертовски грубы и, вероятно, были побочным эффектом общения с этим парнем, плохое это влияние) — и он поднял их все, с самой нижней ступеньки, с forceful «Акцио записи Гермионы!».

Но записи, когда они собрались на его протянутой ладони, были все промокшие, к её ужасу. Они, должно быть, упали в фонтан внизу, поняла она. Половина кусочков пергамента капала, а другая половина впитывала влагу. Она уже могла видеть несколько мест, где чернила начали расплываться, и могла чувствовать, как её желудок проваливается при этом зрелище.

Сам её спутник, казалось, только что понял причину её удручённого вида — и морщился на грязные полузатопленные записи, всё ещё накапливающиеся на его руке. Он почесал затылок.

— О, чёрт, точно. Может, заклинание, чтобы убрать водяные пятна?

Она покачала головой. Она знала безнадёжное дело, когда видела его.

— Нет такого заклинания, Фред.

— Мы можем эванеско —

— Нет, — перебила она его, вздыхая. — Эванеско уберёт воду и грязные чернила, не говоря уже о том, что если ты вложишь слишком много силы, ты уничтожишь даже пергамент. Просто нет. Ты уже достаточно натворил, спасибо.

Он приподнял бровь.

— Тогда — дай подумать — как насчёт того, чтобы ты сделала это заклинание: Адуциере!

Она изучала заклинания годами. Она могла процитировать целый тезаурус их. Никогда она не слышала о таком, который звучал бы так раньше. Её голос был слаб, она спросила:

— …ты только что — изобрёл заклинание на лету?

Кто этот волшебник, и как он вообще ещё функционирует с таким безрассудным, небрежным поведением? Он мог попасть в аварию — нет, он мог втянуть их обоих в опасность, не говоря уже о множественных процессах создания заклинаний, которые он только что небрежно нарушил, словно это был какой-то лёгкий трюк, который он мог вытащить из шляпы —

И к её недоверчивому изумлению, стопка пергамента медленно потеряла всю свою влагу на её глазах.

Он ухмыльнулся на благоговейное выражение её лица.

— Не сдерживайся. Я хочу насладиться неразбавленным восхищением Гермионы Грейнджер.

Она фыркнула. Он мог втянуть их обоих в серьёзные неприятности. Но да, она могла по крайней мере признать в своём уме, что его безумие не привело его к каким-либо опасным ситуациям — не то чтобы он не напрашивался постоянно, тем, как он себя вёл всё время.

Он просто улыбнулся ей в ответ. Он протянул ей стопку.

— Я ещё заставлю тебя признать мой гений, Гермиона. Просто подожди.

Ладно, так что он, возможно, просто гений, да. Безумный гений.

Она никогда не скажет это вслух, однако.

Позже в том же году он нашёл её после того, как она едва сбежала от своры отвергнутых (или безумных, он уже не мог отличить) фанаток Виктора Крама, которые жаждали её крови с тех пор, как она была объявлена той, кого он будет скучать больше всего.

Она наконец устроилась за столом для завтрака, и никто её не беспокоил, и это было то, как ей нравилось есть по утрам — в компании своих сонных мыслей и дремотных размышлений, пока она намазывала тост.

Она, скорее, думала, что поцелуи — не всё то, что она из них делала. Виктор был ничего, для первого парня — ну, впечатляюще, на самом деле, поскольку он был совершенным джентльменом и понимал её потребность в границах и шагах. Он не давил на неё ни в чём. Он позволял ей вести их разговоры и давал ей свободу диктовать, на какой стадии они оба находятся.

Она всё ещё задавалась вопросом после всего этого, из-за чего весь сыр-бор. Она не совсем понимала.

— Я же говорил тебе, не так ли?

Фред Уизли устроился на месте напротив неё, стащив ломтик тоста с её тарелки. Он дразняще указал им на неё, заканчивая:

— Я знал, что ты будешь великолепна.

Она фыркнула и просто намазала ещё один ломтик — который он стащил из её руки на этот раз. Она сердито взглянула вверх, только чтобы быть ошеломлённой его тёплой игривой улыбкой. Синева в его глазах была слишком отвлекающей.

— Ты закончил?

— Нет. — Он обмакнул тост в её блюдце с мёдом, затем отправил его в рот. — Так он твоя первая любо-овь?

Она пожала плечами, жуя хрустящую корочку и проглатывая, прежде чем ответить как следует.

— Нет, но мы останемся друзьями, когда турнир закончится.

— Жаль. — Но он ухмылялся. Почему, да, Фред, сдерживай свой энтузиазм, подумала она. Он взял стакан тыквенного сока. — Твой кавалер знает об этом?

Она закатила глаза. Хорош говорить. — А твой?

— Туше.

Он молча поднял свой стакан в тосте. Его взгляд был слишком нервирующим — но ей это не очень не нравилось. У него был мёд в уголке рта, точно в том же месте, где можно было бы найти спрятанный поцелуй. Её губы дёрнулись.

Она отвела взгляд и не ответила.

Это было в месяцы между четвёртым и пятым курсом, когда её привели в штаб-квартиру Ордена Феникса, чтобы остаться под защитой чар родового дома Блэков на остаток лета. Она приходила в себя после того, как стала свидетельницей криков Гарри, когда он бросился на тело Седрика Диггори посреди поля, — того резкого переключения от празднования к неверию, а затем и к горю. Она разговаривала с парнем летом назад. Они разделили приятную прогулку со своими семьями и друзьями к портключу, который должен был доставить их на Кубок мира.

Теперь он был мёртв.

Она всё ещё была в состоянии шока, когда пошла домой к родителям, которые были категорически не согласны с идеей, что она будет проводить остаток месяцев в доме какого-то безумного серийного убийцы (каким бы невиновным он на самом деле ни был). Даже накричали на неё, когда она попыталась объяснить им, что она доверяла и поддерживала связь с aforementioned серийным убийцей годами. Спор обострился — и они хотели вытащить её и увезти в другую страну altogether — даже строили планы на это.

И поэтому она забрала все и всякие следы себя из их памяти.

Когда она вошла в Гриммо-плейс, с сердцем, тяжёлым от того, что она только что сделала, её встретил безмятежный вид её лучшего друга. Её лучшей подруги, которая раньше была такой жизнерадостной и увлечённой всем — от квиддича до школы, — теперь стала молчаливой, отвечая только когда к ней обращались. И худшее было —

— ГРЯЗНОКРОВКИ! ГРЯЗНОКРОВКИ И КРОВНЫЕ ПРЕДАТЕЛИ В МОЁМ ДОМЕ! Я —

Фред задёрнул шторы с щелчком, вырвав Гермиону из её задумчивости.

— Ты занята, Гермиона?

Она просто покачала головой, её шея начала болеть от того, что она таращилась на тёмную раму большого портрета, который мгновение назад выкрикивал словесные оскорбления в их адрес. Фред закатил глаза и потянул её за руку, и она позволила увести себя.

Пока он шёл, он продолжал говорить.

— Мама уже сходит с ума, пытаясь притвориться, что всё ещё в порядке. В порядке, пф, ага, конечно. Ни у кого сейчас не всё в порядке — и ты не помогаешь, выглядя так, будто собираешься плакать всё время —

— Я — что?

Она не собиралась. Он говорил ерунду.

— Я сказал —

Она перебила его.

— Да, я услышала тебя с первого раза. Это неправда. И куда ты —

Он раздражённо поднял глаза и остановился.

— Ладно, хорошо, ты просто выглядишь так, будто кто-то убил твою кошку и скормил её тебе на ужин, а потом сказал, что ты съела.

И это предложение рисовало такую специфически нелепую картину, что она даже не осознала, что он отпустил её руку и поворачивает дверную ручку одной из комнат Гриммо-плейс.

— Что —

— Я шучу, расслабься. — Но затем он помолчал, подумал об этом, затем хитро подмигнул ей. — Или нет?

Затем он распахнул дверь, чтобы показать ей комнату, полную безделушек и гаджетов, и движущихся кусочков и штучек, которых она никогда не видела за всю свою жизнь, даже укоренённая в магических знаниях, как она была. Она ахнула от изумления. Вся комната, казалось, была в постоянном движении, всё делало что-то увлекательное — от булькающего зелья в углу до само вращающегося механизма в глубине. Она вошла и подняла какой-то волокнистый кусочек плоти со стола.

— Это растягивающееся ухо.

Она повертела его.

— Что оно делает?

— Вот — ты кладёшь другой конец куда хочешь, оно растянется — и это позволяет тебе слышать, что происходит в другой комнате.

Она повернула голову к нему, не в силах сдержать своё волнение.

— Но это потрясающе! Как, ради всего святого, ты это сделал?

Он ухмыльнулся.

— Секрет фирмы. Уже влюбилась в меня, Гермиона?

Это предложение вернуло её на землю. Она фыркнула.

— Что, после всех тех безумных историй о расставаниях, которые ты мне рассказал? Что за дурацкая мысль.

И это было так. Совершенно иррационально. Она огляделась и почувствовала стабильность земли под собой, призывающую её к благоразумию. Ей не следовало быть здесь.

Их пикировка заставила что-то виноватое и приятное пульсировать у неё в животе. Это не должно было быть так. Она должна была оставаться в своей колее, сопротивляясь таким отвлечениям, которые могли бы сбить её с пути. Её главным приоритетом было сохранить Гарри (и себя) живыми.

Она осторожно положила растягивающиеся уши обратно на стол. Ей не следовало быть здесь. Ей не следовало отвлекать своё внимание от важного — не следовало открываться так, восхищаясь магией, словно она была первокурсницей, открывающей её впервые заново. У неё не было времени ни на что другое, каким бы необыкновенным ни было то, что он смог изобрести столько вещей всего за несколько недель.

— Мне нужно идти, — сказала она, избегая его взгляда. Она не проверила, чтобы увидеть его реакцию, просто выбрала выйти за дверь. Она поклялась никогда больше не позволять своему уму бежать впереди её языка.

Она сопротивлялась желанию комментировать любые другие их изобретения весь год, вместо этого выбирая выказывать своё неодобрение. Она недоверчиво хмурилась на его выходки из другого конца гостиной. Она бесконечно спорила с ним об использовании борца, надеясь, что он в конце концов согласится, что она права и что ему, вероятно, не следует использовать его в зелье, предназначенном для первокурсников. А затем — разочарование, приходящее с опозданием каждый раз, потому что разговор заканчивается вот так, так скоро, скорее, чем она думала (скорее, чем она хотела).

А потом они были в бегах. И Рон ушёл. И в том шатре, слыша, как Гарри говорит на парселтанге во сне по другую сторону пологов, страшась часов, пока ей предстояло снова надеть проклятый хоркрукс, всё утешение, которое она могла попытаться найти, было в вещах, которые она оставила невысказанными, в маленьких замечаниях, которые она хотела сделать, в тех временах, когда она сдерживалась. Мысли не задерживались надолго в присутствии хоркрукса. Любое счастье недолговечно — всё утешение исчезало в бесплодный холод.

Она предполагала, что это было просто влияние Фреда на всех — он был из тех сил природы, которые проносятся с юмором и озорством и производят впечатление на всех, кого встречают, будь то хорошее или плохое. Он дал ей шанс развить любовь к маленьким остротам — тем, что регулярно появлялись в трещинах её ума, как бы она ни пыталась их подавить.

В некотором смысле он научил её смеяться над жизнью.

Эта мысль напомнила ей его смех. Она вспомнила тот раз, когда они впервые смеялись вместе — то яркое воспоминание, как она впервые услышала, как он произносит её имя, свечение камина и веснушки, рисующие Лиру вокруг его левого глаза, — и она вытащила палочку.

— Экспекто Патронум, — прошептала она.

Её серебристая выдра появилась, подпрыгивая к ней и обнюхивая её протянутую руку. Она почти могла чувствовать, как усы щекочут кончики её пальцев. Она стряхнула немного тьмы, выпустила воодушевляющее свечение.

Может быть, если они переживут это, она наконец сможет перестать сдерживаться, подумала она. Она впитала утешающее присутствие своей выдры, прежде чем и оно наконец не растаяло.

Ей было увлекательно, что после всех этих лет без единого слова друг другу его глаза всё ещё могли так знакомо искриться теплом и весельем. Воздух вокруг них всегда имел это беззаботное качество — он почти заставляет её думать, что она могла бы узнать, каково это — быть семенем одуванчика, плывущим по ветру. Освежающе, но с крошечной ноткой озорства.

Она не думала об этом слишком глубоко с тех пор, но она скучала по нему — по ним. Она скучала по ним.

Джинни уже вернулась, ругаясь на людей в списке гостей, не давая ей вставить ни слова, несмотря на то что у них были бесконечные слоты, чтобы включить любого, кого они хотели, так как магия была на их стороне.

— Эндрю — тот забавный парень из твоего родного города? Мы встретились в пабе? Он привёл другого парня как плюс-один, и теперь я думаю, как справиться с двумя магглами, когда я даже не ожидала справиться с одним, который появится —

И она просто безмятежно улыбнулась, зная, что это был самый счастливый день в её жизни. Она запланировала его таким, и таким он и будет. Абсолютно ничто не могло испортить ей настроение сегодня.

Джордж выхватил список гостей из рук Джинни и теперь изучал его испытующе.

— Блин, Гермиона, ты даже Малфоя пригласила?

Джинни скорчила рожу.

— Мы что, действительно обязаны были его пригласить? Какое вообще есть слово для таких людей, как Малфой?

Гермиона не смогла удержаться и не сказать это вслух:

— Ты имеешь в виду придурка?

— Гермиона! — воскликнул Фред с восторженным удивлением.

Да, она обрела стержень. Он — тот, кто дал ей его. Честно говоря, однако, он, казалось, получал слишком много удовольствия от этого — он делал маленькие замечания всё послеполуденное время и настраивал шутки, чтобы она присоединилась.

Джинни, с другой стороны, была не так amused. Ей приходилось быть голосом разума.

— Ладно, так, да, хотя я бы с удовольствием присоединилась и нагадила на хорьковое лицо прямо сейчас, мне нужно идти. Фред, Джордж, мы не можем позволить маме узнать.

— Узнать что?

Она не поняла, что было что-то ещё — разве это не была её свадьба? Разве они не должны были советоваться с ней вместо того, чтобы замышлять вместе?

На её испытующий вопрос лица всех вдруг изменились — настроение в шатре стало мрачным. Она сказала что-то не то?

Джинни взяла её за запястье.

— Гермиона — тебе, возможно, стоит сесть.

— Что происходит, Джинни?

— Прежде всего, ты должна знать, мы делаем всё, что можем —

— Рон пропал, — перебил Фред извиняющимся тоном. Джордж кивал рядом с ним.

Она запнулась. Болтовня за пределами её головы затихла — и её ум закружился в множестве направлений. Она правильно слышит?

Но Джинни, по-видимому, уже предвидела это, так как теперь схватила Гермиону за руки и говорила ей торжественно, словно она была какой-то слабой девицей, падающей в обморок при малейшем поводе:

— Гермиона. Гарри и остальные ищут его. Всё, что мне нужно от тебя, — это сидеть тихо прямо здесь — она одарила обоих близнецов острым взглядом — и убедиться, что ты отвлекаешь маму, иначе она начнёт паниковать.

Подожди, что? Почему психическое состояние их мамы было большим приоритетом прямо сейчас? И вообще, что она должна была — «Отвлекать как?»

Джинни покачала головой.

— Ты умная, Гермиона. Ты разберёшься.

Её лучшая подруга, дамы и господа.

Ей следовало знать, что это слишком хорошо, чтобы длиться.