Глава 1: Новая глава

Aaaaaand another one bites the dust.

Драко скрыл ухмылку за чайной чашкой, делая последний глоток, хотя и сомневался в пользе этого манёвра среди людей, знавших о её существовании даже без зрительных доказательств.

Ничего не поделать — сцена была просто уморительной!

Первым делом, новейший претендент в поттеровскую игру «Царь горы» (почему магглы считали почётным быть монархом какой-то горы, Драко до сих пор так и не узнал) получил по заслугам особенно унизительное поражение. После того как его отбросило взрывом от зачинного Конфринго наследницы Гиацинты Поттер; после того как он влился в грациозный танец почти-спотыканий о собственные ноги; падения на колени безо всякой помощи противницы; махания руками при неудачах прицелиться палочкой или изобразить правильное движение; шараханья от каждого вернувшегося к нему заклятия — наследник Кроули был наконец обезоружен и связан беззаботным Инкарцеро.

Он не был бы первым волшебником, решившим, что его испытание состоит в поиске способа одолеть Гиацинту, не покалечив её, — но он был из немногих глупцов, осмелившихся донести эту мысль до дома и истолковать её так, будто её стоит недооценивать. С самого начала было ясно, что он не вкладывал и половины сил, пока Гиацинта не создала — ложное — впечатление, что его жизнь зависит от способности её сдерживать. А когда он всё же собрал волю биться по-настоящему, а не трепыхаться, его потуги восхищения не заслуживали.

Он открыл карты рано: он был из тех волшебников, что нянчатся со своей леди-женой вместо того, чтобы принять мысль, что у неё есть собственная свирепость, с которой она может (и будет) защищаться сама. Он недостоин стоять подле столь одарённой воительницы. Наблюдать, как Гиацинта вбивала в него эту мысль, было самым занятным зрелищем за неделю.

Во-вторых, весь этот турнир отыгрывался столько раз — и заканчивался столькими провалами, — что даже наследник Невилл Долгопупс потерял надежду на многих соискателей ещё до официального начала дуэли с его крёстной сестрой. Сегодня он весь бой выглядел страдающим, морщась так, словно готов был хлопнуться в обморок от одной тупости ухажёров Гиацинты быстрее, чем хлопнулся на первом курсе Хогвартса на уроке с мандрагорами. Зрелище было забавным, даже если Драко и находил в себе сочувствие к положению Долгопупса.

Гиацинта заслуживала куда большего, чем эти мелочные, неверные, бесхребетные балласты!

— А вот за это я, признаться, даже рада. — Миссис Гермиона Грейнджер, сидевшая по другую сторону от Долгопупса и куда ближе, чем Драко, поставила чашку и одарила удручённого мальчика утешительным похлопыванием по плечу. Но глаза её были всецело отданы лучшей подруге — сосредоточенные и одобрительные, пока Гиацинта освобождала противника от поймавших его пут и приседала в реверансе.

Чтобы никогда не сказали, что она неблагородна в победе. Даже когда её, по сути, оскорбляли жалкостью недостойной битвы, она обращалась с противниками уважительно и завершала их поединки честно.

— Наследник Кроули может гордиться джентльменским поведением при любой публике, но мне он всегда казался снисходительным до приторности. Он пытался бы задушить искру Гиацинты под видом хорошего лорда-супруга. — Грейнджер покачала головой. — Да, она заслуживает того, кто сможет её защищать, — но не ценой того, что вплетено в саму её суть.

Долгопупс кивнул в знак согласия и встал, разглаживая мантию. Как и ожидалось, вдовствующая леди Поттер лично провожала наследника Кроули за ворота поместья Поттеров, так что Гиацинта пока осталась в одиночестве. Это был самый подходящий миг для поздравлений — никто не сочтёт их втиранием поражения побеждённого соискателя в лицо.

У самого Драко проблем с этим не возникло бы, но он знал: Гиацинту расстроит столь бессердечное поведение в этой конкретной ситуации. Так что он ждал, шевельнувшись лишь когда Долгопупс повёл всех к крёстной сестре.

Та встретила их лучезарной ухмылкой — искренней в тепле, но чуть натянутой по мере приближения. Драко поставил бы своё месячное содержание, что попытки наследника Кроули няньчиться ещё выветривались из её памяти.

— Впечатляюще, как всегда. — Грейнджер заговорила первой, хотя первый объятие предложила Долгопупсу. Лишь когда тот отстранился от Гиацинты и отошёл за неё, достаточно далеко, чтобы не столкнуться, она двинулась вперёд. Пока Гиацинта практически впечатывала её в себя, Грейнджер говорила осторожно, приникнув к самому уху подруги: — По сей день меня изумляет, что любой, кто дерзок настолько, чтобы выйти с тобой на поле, глуп настолько, чтобы решить, будто нечто меньшее, чем всё, гарантирует ему лучшее будущее, чем полное уничтожение. Воистину, ты щедра, что так долго их потешаешь.

— Эй, у всех равный шанс, Гермиона. Иначе было бы неправильно. — Гиацинта хихикнула. Она ещё раз сжала Грейнджер и отстранилась. Та естественно встала по левую руку от Гиацинты, полностью открыв её фронт для Драко.

Когда их взгляды встретились, наследник Малфоя одновременно ощутил, как сердце его смягчается, а кровь воспламеняется. Его чувства — и множество вытекающих из них мыслей — о Гиацинте всегда были выверенной смесью нежной любви и жгучей страсти. Не было простого способа отличить, где начинается одно и заканчивается другое — и наоборот.

Он хотел — всем сердцем — видеть её счастливой. Он хотел обходиться с ней как должно. Он хотел быть тем джентльменом в её жизни, что будет баюкать её в минуты уязвимости и бесстыдно принимать каждую грань, делающую её Гиацинтой Поттер — будь то мнимый изъян или признанный образец чистого совершенства. Он хотел осыпать её бесконечными знаками внимания, окатывать её неустанным попечением и всеми благами, какие мир мог предложить. Он хотел начинать её дни невинными поцелуями в щёки, щекочущими её до тех пор, пока она не откроет глаза, и встречать их ночи долгими отпечатками на лбу, что отгонят любые кошмары и навеют лишь самые полные сны. Он хотел быть тем, рядом с кем ей безопасно; тем, о ком она знает: он будет её беречь, никогда намеренно не причинит ей боли, оградит её и их семью (нынешнюю и потенциальную будущую) от ЧЕГО УГОДНО.

И одновременно он хотел бросать ей вызов. Он хотел встретить её пламя лицом к лицу, поощрить его, когда они вместе, вместо того чтобы оно томилось за запертой дверью. Он хотел чувствовать, как её суть окутывает его, обжигает, если так необходимо, — чтобы он мог ответить собственным холодом. Он хотел подталкивать её — никогда слишком далеко, никогда во вред, но всегда достаточно, чтобы она оставалась ЖИВОЙ, с той искрой, которая была так неповторимо-Гиацинтой. Он хотел стоять подле неё, когда она выпускает на волю свою неудержимую мощь. Он хотел погребать себя в ней, зная, что будет уничтожен и пересоздан всякий раз, как осмелится подойти слишком близко.

А когда он вернётся — это будет лишь доказательством, что у него есть воля цвести рядом с Гиацинтой. Что это он понимает честь обладания её доверием (к его чести, к его сердцу, к его силе, к его защите) и цену сохранения её боевого духа — сохранения её когтей острыми, так сказать.

— Который это ухажёр по счёту? — Драко поднял бровь в сторону Гиацинты, и самодовольная ухмылка, которую он носил с падения наследника Кроули, сжалась во что-то более безмятежное. — Одиннадцатый, которого тебе пришлось переучивать?

— Почти; двенадцатый. — Натянутость её улыбки постепенно сходила на нет, открывая истинную прелесть настоящего счастья. Того, что ходит рука об руку со спокойствием, — не соревновательный восторг квиддичного матча и не слегка безумное выражение, вспыхивающее на её лице посреди захватывающей дуэли. — Такими темпами я, пожалуй, спрошу у Мамы, нельзя ли всё немного изменить: просить кого-то другого выйти вместо меня, если дойдёт до двадцати. Своего рода представителя. Может, если не я буду стоять с обнажённой палочкой, будущие соискатели будут расположены воспринимать это как настоящую битву.

Предложение не звучало так, будто она им довольна, хоть и придумала его сама. И не выглядела она особо счастливой от необходимости полагаться на кого-то другого в испытании достоинств волшебника, желающего просить её руки. Но Драко понимал, откуда это. Не считая физического изнеможения от стольких дуэлей, должно быть, изнурительно проживать столько разочарований в относительно быстрой последовательности.

Опять же, всё сводилось к тому, что соискатели Гиацинты думали, что ищут она и её мать — против того, что они искали на самом деле.

Драко знал (выучил, по сути) из наблюдений за несколькими этими дуэлями и подслушанных шёпотов, носивших титул Гиацинты на губах участников, что все, кто приходил к вдовствующей леди Поттер устраивать дуэль, считали поставленное ею условие ухаживания способом проверить способности соискателя. Противники Гиацинты, как и множество зевак, полагали, что всё дело в том, найдёт ли Гиацинта волшебника достаточно могущественного, чтобы оградить её от опасности, если та когда-нибудь придёт.

Теоретически это имело совершенный смысл. Каждое магическое существо Европы знало о том, что случилось с её покойным мужем; о том, что совершил покойный лорд Джеймс Поттер ради безопасности семьи, пока Тёмный лорд Волан-де-Морт был на свободе. Как он бросился к леди-жене и дочери в комнату Гиацинты, почувствовав, что защиту поместья прорвали, прежде чем ринуться на первый этаж навстречу чудовищному волшебнику. Как он держал позицию, обмениваясь заклинанием на заклинание с одним из опаснейших магов живых, чтобы выкупать леди Поттер время на возведение последней линии обороны для их единственного ребёнка. Как он исторгнул всю древнюю магию и мощь, доступные лишь истинному потомку Благословенного Дома; и употребил все свои силы — всю свою жизненную силу, — чтобы разорвать душу Тёмного лорда на неопределённое число осколков. Осколков, которым не найти покоя в загробье — если Смерть подхватит бразды оттуда и приумножит наказание Тёмного лорда вместо того, чтобы оставить его скитаться призраком.

Со стороны лорда Поттера это было свирепым зрелищем. Насколько Драко было известно, Поцелуй дементора в сравнении был бы милосерден: дементоры по крайней мере поглощают душу целиком, и жертва в конце концов исчезает полностью, когда тело сдаётся. Небытие может быть благословением — так же, как неведение иногда слывёт блаженством. Но разбить душу на части — значит, что даже когда тело жертвы истлеет и её связь с живыми уже не удержит её в смертном мире, она продолжит существовать в вечном состоянии муки. Они «чувствуют» так, как не могут жертвы, лишённые душ; они осознают, что не целы. Они помнят боль разрыва и живут с агонией вечного разделения.

Воистину страшная, СТРАШНАЯ участь для кого угодно.

Это не значит, что она была неоправданна. Тёмный лорд Волан-де-Морт не заслуживал меньшего за то, что он натворил с их миром, за то, что сделал с Матушкой-Магией и её детьми. Но не бывает победы без трагедии, когда дело касается войны.

Вдовствующая леди Поттер осталась без лорда-супруга, Гиацинта — без лорда-отца. Раны в их семейных узах были бы невыносимы и сегодня, вероятно, так и не зажили после столь жестокого отсечения. Прожив такое, должно быть, казалось самоочевидным, что вдовствующая леди Поттер примет в родню лишь того, кто покажет ту же мощь и решимость защищать Гиацинту, какую явил её покойный лорд-супруг.

Проблема была в том, что все соискатели, признававшие это в вызове леди Поттер, либо игнорировали, либо не понимали, как должна выглядеть настоящая битва. Убивать Гиацинту им не следовало — Драко не это утверждал, — но быть готовыми следовало, если это потребовалось бы для победы. Чтобы не забыть: лорду Поттеру было безразлично, кто его противник, когда он бросился наперерез атакующему. Он не позволил страху или высокомерию затуманить взор. Он бился всем, что имел, до горького конца — и потом всё же нашёл в себе ещё чуть-чуть, чтобы довести дело до конца.

Его жизнь буквально принадлежала его леди-жене и дочери. И он пожертвовал всем, чтобы жили они.

В сравнении с такой преданностью то, что дарили Гиацинте её соискатели, было чудовищно мелко. Для них это могло значить «не желая причинить ей вред» — но для неё и её матери это было совсем иное послание.

Они сдерживались, когда она, следуя стопам отца, отдавала всего себя. Они не были воинами в том смысле, в каком был её отец, в каком была она сама. Они не были готовы показать ей себя ЦЕЛИКОМ — не так, как она приглашала их увидеть её, пробиваясь к их бокам. Они не понимали преданности, которую Гордый и Досточтимый Дом Поттеров предлагал — и просил в ответ.

Это делало их недостойными.

— Кого бы ты позвала? — пробормотал Долгопупс, возвращая разговору фокус. Он не звучал ни осуждающе, ни в восторге. Как Гиацинта имела полное право досадовать на груз разочарований, выпавший ей за весь этот вызов, так и он имел бы полное право тревожиться за крёстную сестру.

Зная, что за человек этот мальчик, Драко видел, как тот изводится вопросом, найдёт ли хоть какой-нибудь заменяющий, которого Гиацинта могла бы позвать, ей достойную пару. В конце концов, она дошла до нынешней высоты трудом; у неё была сырая мощь и достойная Слизерина решимость сделать её своей. С кем попало такое не случается.

— Понятия не имею. — Гиацинта пожала одним плечом. — Но… кто бы ни выбрала я или Мама… кто знает, может, у них будет больше удачи?

…удачи?

Гиацинта заслуживала большего, чем «просто шанс», в своём ухаживании — и в своём союзе!

Хмммм; возможно, СЕЙЧАС было бы самое идеальное время устроить ту встречу между вдовствующей леди Поттер и отцом.

Об этом стоило подумать дома. Найдёт Гиацинта замену (жалкую) или нет, сам факт, что она вслух выражает такое желание, мог означать: она не хочет больше тянуть эти дуэли. Замотивировать себя было проще, когда её условие только предложили, но с каждым разочарованием было ясно, что её терпение истончается. А если так, то дальнейшее промедление с выражением собственного интереса к Предложению может ему дорого обойтись. Он не выигрывает время для тренировок — он рискует потерять время на показ.

Неудачная возможность, что и говорить.

Не повредит выслушать совет собственной матери, прежде чем на что-то решаться. У неё может быть иное мнение насчёт времени — с учётом недавнего поражения наследника Кроули и того, что Гиацинта призналась в запасном плане им троим ИМЕННО сегодня.

А до тех пор…

— Что бы ты ни решила, — Драко выдержал абсолютно спокойный тон, чтобы ничего не выдать, — я надеюсь, это приведёт тебя к счастью. Мерлин знает: ты, из всех людей, заслуживаешь этого как никто.

Улыбка Гиацинты в ответ и слова благодарности за пожелание были в одном дюйме от смущения.

Это было непереносимо мило.

∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾

— Надеюсь, вы понимаете: статус одного из её ближайших друзей не даст вам никакого смягчения.

Ну, интересный способ официально начинать разговор. Особенно когда слова вдовствующей леди Поттер сообщали одно, а манера говорила о прямо противоположном.

С тех пор как просьба лорда Люциуса Малфоя о встрече была одобрена — назначили её на день после поражения наследника Кроули, по рекомендации его жены (что-то о том, что ждать не было никакой настоящей пользы), — вдовствующая леди Поттер сохраняла ту же материнскую теплоту и терпение, что всегда питала к друзьям дочери. Даже когда они миновали вежливую болтовню и углубились в темы, намекавшие, что это будет не «обычный» разговор, она не выказывала ни явного подозрения, ни недоверия ни к одному из Малфоев. Ближайшее к реакции, что у неё было, — изумление: хватка на ручке чашки чуть стиснулась, глаза расширились на продолжительное время, а рот сложился в маленькое «о», когда Люциус официально объявил интерес своего наследника к участию в дуэли соискателей.

Драко нравилось думать, что это потому, что вдовствующая леди Поттер знала: он питает к её дочери истинную нежность. Она не могла знать, как глубоко он любит Гиацинту и как долго хранит эти чувства, но какая разница, если всё, что он намерен предложить, всегда будет искренним? Он был честен с обеими женщинами Поттер с того дня, как встретил Гиацинту лицом к лицу и попросил узнать её, быть её другом. Потом он выстроил их отношения во что-то открытое и доверительное, толкаясь в самых границах близости и не представ случайно себя братской фигурой для Гиацинты.

Это должно что-то значить!

— Я понимаю это совершенно ясно. — Драко держал руки на коленях. Стол достойно скрывал большую часть его ёрзания и от леди Поттер, и от отца, но для верности он всё же положил левую руку на правую: движением пальцев он владел не так, как хотелось бы. Его чесалось схватить палочку; он был сверх меры исполнен надежды на одобрение леди Поттер, поскольку ему ещё не отказали. — И я не просил бы послабления, какие бы ни были отношения и обстоятельства. Это было бы оскорблением её — а оскорблений она хлебнула вдоволь. Мои комплименты ей за выдержку: на её месте я был бы куда менее снисходителен.

В глазах вдовствующей леди Поттер блеснул морозный огонёк — такой, какого Драко не предположил бы у столь открытой и сострадательной женщины, как Лили Поттер, не считая, разумеется, её чувств к покойному Тёмному лорду Волан-де-Морту. Хотя, полагал он, это имело смысл: как один из немногих постоянных свидетелей ВСЕХ дуэлей Гиацинты, она, вероятно, повидала идиотизма сверх того, что выпадало Драко и Долгопупсу. Не говоря уже о том, что именно к ней соискатели и их опекуны должны были обращаться за разрешением на дуэль.

Он гадал, скольких она хотела отвергнуть с порога — и были ли такие. Или были ли соискатели, которых она и правда отшила на встрече (имена, которые просто ещё не добрались до «Пророка», слава Мерлину).

— Приятно слышать. — Вдовствующая леди Поттер плавно двинулась дальше. — Что ж, я не вижу причин отказать вам в шансе. Я поговорю с ней об этом, и мы пришлём вам официальное приглашение с датой и временем самое позднее к завтрашнему дню. Это вас устраивает?

— Разумеется. — Если они придерживались своего обычного порядка, дуэли можно было ожидать в ближайшие пару недель. Две недели, кажется, были максимумом, о котором Поттеры просили при распределении, хотя Гиацинта изредка требовала и одной, чтобы восстановиться после предыдущей битвы.

— Благодарю, что приняли нас в вашем доме, вдовствующая леди Поттер. — Его отец поднялся, почтенно склонив голову.

— Всегда рады, лорд Малфой. — Вдовствующая леди Поттер тоже встала и присела в реверансе, когда Драко поднялся почтить её. Когда все выпрямились и направились к Большому залу — в частности, к более публичным каминным выходам, — Драко мог бы поклясться, что губы вдовствующей леди Поттер сложились в облегчённую улыбку, когда её взгляд остановился на нём.

Знак доброй фортуны, может быть?

Это ТОЖЕ означало бы: пока Гиацинта его не отвергла, возможность заслужить право на Предложение ей была практически обеспечена в тот самый миг.

Превосходно.

∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾∾

— Да будет Матушка-Магия добра к тебе сегодня, дорогой.

Драко принял материнские причитания не чем иным, как благодарным кивком — тем же кивком одарил он отца, когда тот мягко сжал его плечо в поддержку. Весь день он провёл без слов, хотя назвать его «молчаливым» было бы обманом. Его знаменитая малфоевская маска практически отсутствовала со вчерашнего вечера — времени, когда он ещё мог заставить себя говорить. Она открывала правду его мыслей всем: выражение его лица было отягощено раздумьем, и будь оно физическим воплощением, оно могло бы просто содрать плоть с лица. Была в нём и изрядная доля тревоги, всплывавшая во взгляде всякий раз, когда глаза обращались на Драко, — и Драко понимал её без размышлений.

Гиацинта никогда не убивала своих противников и не калечила тех, кто представал перед ней (никто из них не думал, что в такой ситуации она зайдёт так далеко). Но, как Драко хвастал родителям с тех пор, как узнал эту девочку, она была свирепой мелочью. Она была опасной. А Драко добровольно становился в линию её огня.

Всего ради доброго дела, разумеется, но всё же…

Встать в противостояние Поттеру — всегда огромный риск. Это доказал лорд Поттер во время войны, это доказала вдовствующая леди Поттер в эпоху восстановления, и это до сих пор доказывает наследница Поттер магическому миру.

Люциус, при всей вере в своего наследника и при всей своей живучести, был бы наивен, списывая со счетов очевидные челюсти, в которые его единственное дитя добровольно суёт голову. Тревога была более чем оправдана при любых намерениях.

Нервам его наверняка не помогало и то, что в приглашении вдовствующая леди Поттер подтвердила: Гиацинта, похоже, …горит нетерпением… испытать Драко скорее раньше, чем позже. Всякий с достатком здравого смысла прочитает между строк такого заявления: Гиацинта либо рада, что кто-то, кого она уважает, бросает ей вызов, либо она плохо восприняла предложение Драко и не в настроении тратить время, чтобы показать ему это.

(Ради своего сердца Драко надеялся на первое.)

Родители оставили его мгновение спустя, присоединившись к вдовствующей леди Поттер на местах для свидетелей, — оставив его наедине с судьбой, которую он планировал вырезать для себя после этой дуэли.

Он скользнул к «арене» на территории поместья Поттеров, отмечая с немалым удовлетворением, что Гиацинта не выглядит готовой его убить. Поскольку до дуэли им не дозволялось говорить, было великим утешением удостовериться (в какой угодно форме, которую Гиацинта была готова ему предложить), что между ними нет дурной крови из-за… ЭТОГО.

Наоборот — как прямо оговорено вдовствующей леди Поттер, — Гиацинта выглядела подготовленной, сверля Драко взглядом. Он узнал нескрываемый блеск в её глазах, пока она его изучала. Как бы не узнать, когда он был на принимающем конце того же взгляда всякий раз, когда они встречались на квиддичном поле или когда один из них бросал другому вызов на тренировочную дуэль ради оттачивания мастерства. Тот блеск предвещал будущее веселья в той же мере, что и остерегал оставаться начеку. Он получит всё, что Гиацинта предлагала прежним противникам, а может, и больше — и насладится вниманием, которое она обрушит на него, так же, как наслаждался борьбой с ней за снитч или за сладость победы в их учебных дуэлях.

Они сошлись в подразумеваемом «центре» поля, палочки взметнулись — и были отведены к бокам. Если Драко затем поклонился в пояс, то Гиацинта присела в реверансе столь глубоком, что его можно было бы принять за приветствие члену Олигархии. Её глаза не отпускали его — как и он не выпускал её из виду.

— Отдай мне всё, что есть. — Она заговорила первой, поднимаясь.

— А ТЫ посмей только сдержаться. — Драко посмотрел на неё в упор.

С этим покончив, они повернулись друг к другу спинами и отмерили десять шагов. Оказавшись достаточно далеко, они позволили друг другу занять положенную позицию для начала официальной дуэли, и…

И Драко позаботился о том, чтобы первым ударил ОН.

— Бомбарда!

Он послал взрыв прямо под ноги Гиацинте, намереваясь выбить у неё равновесие и обзор. Достойно восхищения, когда её прежние противники пытались на фронтальный штурм (хотя бы признавали, что она выдержит), но было это предельно глупо. Единственную пользу от фронтального штурма, какую Драко когда-либо находил, составляло вынуждение Гиацинты в конкретном направлении: её щиты были слишком крепки и накладывались слишком быстро. И даже тогда шансы увести её в нужном направлении требовали изрядной хитрости — то, что немногие исполнят, думая на ногах.

Ключ — беречь самые взрывные (без каламбуров) заклинания на те моменты, когда её нужно потревожить или направить, а целевые пускать после того, как взрывные проложили путь для сближения. Оказавшись достаточно близко, поиск и создание бреши — единственное оставшееся препятствие на пути к победе.

Гиацинта, как и предсказывалось, успела отпрыгнуть, не потеряв опоры. Прежде чем она восстановила равновесие, Драко уже уходил влево, уклоняясь от её следующего заклинания.

Решение было верным: Ступефай просвистел прямо над его левым плечом, пока он закреплялся на новой позиции.

Дальше битва прошла туманным маревом, к ликованию Драко. Он позволил себе утонуть в адреналине вызова той, кого всегда считал себе равной; позволил себе отринуть все прочие мысли, зрелища и звуки ради того, чтобы держаться вне досягаемости Гиацинты; позволил своему воодушевлению сплестись с магией, возвращая её атаки удар на удар. Он выпустил всё; ничего не сдерживал, и ничто не могло отвлечь его от того, чтобы взять верх.

Чары, дженксы, гексы, проклятия и контрзаклятия наполняли воздух. Если не произносимыми incantationes, то чистой силой магии, пока Гиацинта и Драко гнались друг за другом. На каждый взрывной снаряд Драко Гиацинта старалась запереть его члены или обратить их в желе. На каждое оглушающее, которым она пыталась его пришпилить, у Драко был наготове собственный список частичных трансфигураций, оставивших бы противницу совершенно беззащитной — попадись она. На каждую его попытку связать её Гиацинта стремилась поднять его в воздух (вероятно, чтобы тут же расплескать в солнце). А на каждый случай, когда Гиацинта пыталась лишить его способности колдовать вовсе — выдавив глаза, повредив рот, отняв руку, пересилив его палочку, — Драко с радостью принимал позыв отправить в ответ собственные отсекающие проклятия.

Иные заклятия попадали в цель, иные встречали щит. Одни было легко избежать, другие втягивали цель в вычурный балет, оставивший бы профессионала завистливым и сомневающимся в собственной компетентности. Одни оставляли порванную одежду и открытые раны, тут же запечатываемые, дабы не показать признаков слабости; другие могли оставить лишь память о боли, что входит в доказательство себя — и в просьбу к другому сделать такое.

Всё это; всё шло к одной цели.

Всё это; всё могло кончиться лишь одним способом.

Драко взял свой шанс без колебаний.

— Экспульсо! — Он послал взрыв в правый бок Гиацинты. Всего за мгновения до того обратив вспять её коленный сустав, он лишил её времени отменить его работу и закрыться от надвигающегося взрыва. Оставалось лишь позволить себе упасть влево — направление, куда уже целился Драко: — Экспеллиармус!

Гиацинта, может, и считала это заклинание своим фирменным, но далеко не единственной она была среди тех, кто умел пользоваться им с полной отдачей.

Оно ударило её в грудь без малейшего препятствия, отбросив её силой удара. Её палочка взмыла ввысь, далеко вне досягаемости, когда та рухнула на спину.

— Акцио палочка!

Орешниковая палочка полыхала, подлетев достаточно близко, чтобы Драко схватил её, — всё ещё рябив магией Гиацинты. Он не посмел тронуть её своей: делать такое, когда они не кровная родня, не божественные брат и сестра и не союз, было бы верхом неприличия. Но он позволил её магии окатить себя, пока та шипела, обращаясь в ничто. Без контакта с хозяйкой не было новой магии, чтобы направляться и высвобождаться. И всё же это было ближе всего, что кто-либо когда-либо подберётся к ощущению пера феникса (пока феникс в пламени, в его более славном образе), — она позволила Драко избежать ран и ощутить нечто обжигающее; нечто, испепеляющее сырой мощью.

Когда магия Гиацинты, боровшаяся обратно к хозяйке, перестала ощущаться, он раздумывал: окаменить её или связать. Обезоруживание не всегда означает конец настоящего боя, хотя дуэли обычно отмечают поражение возвращением палочки соперника (среди прочего). И разве не поклялся Драко, что сочтёт это настоящей битвой? Разве не поклялся, что выйдет на это поле, готовый (но не обязанный) убить Гиацинту, если такой настрой нужен, чтобы выжить под её натиском? Разве не поклялся показать ей всё?

Но… но когда он снова взглянул на неё, когда осторожно двинулся вперёд и занял ближайшую возможную позицию, не открываясь под контрудар, когда нацелил палочку и выбирал заклинание…

Он заметил, что она дрожит. Её плечи тряслись, пока она поднималась, упираясь голыми ладонями в землю и перенося большую часть веса на левое бедро. Голова поднялась медленно — непокрытая, если не считать сети косичек, оплетавших бока и затылок. На лице не было слёз — была улыбка. Полная, неудержимая, неконтролируемая улыбка, что, казалось, становилась лишь шире, когда по ней волнами прокатывался смех.

— Ну конечно, это ты. — Она выдавила это между выдохами. — Это… это д-должен… это должен был быть ты…

Драко кивнул.

Это мог быть только он.

Это был бы только он.

— Ты сдаёшься? — прошептал он, продолжая идти к ней, пока носки его туфель не коснулись ткани её брюк. Так близко, он присел на корточки, проследив, чтобы обе их палочки были Гиацинте видны: стиснуты в его тугом захвате. — Ты принимаешь моё Предложение?

— Нет. — Смех оборвался. Гиацинта потянулась вверх, и ладонь её нежно коснулась его лица. Она прижала ладонь к его щеке — так мягко и так бережно, что было бы немыслимо: они только что вели столь яростную битву. Это утишило любые страхи отвержения прежде, чем те успели возникнуть. — Я принимаю твою ПРЕТЕНЗИЮ — так же, как и тебе следует готовиться принять мою.

Драко моргнул несколько раз.

Неужели… она…

Неужели Гиацинта имеет в виду…?

— Я разгадала тебя, знаешь. Когда Мама сказала, что ты хочешь шанса исполнить условие соискателя. — Большой палец Гиацинты рассеянно гладил его щёку. Жест, обычно совершаемый бездумно, — и всё же Гиацинта не могла быть более в здравом уме и сосредоточенной. — Ты был чужим — потом стал моим другом. Ты был моим другом — потом ты… ты стал… большим. А когда осталось нечто, чего это большее не могло тебе дать, ты… ты приготовился… стать…

МОЕЙ.

Это не нужно было произносить вслух. Слово резонировало между ними — от поверхности тел до глубин их магических ядер.

— К чему договор Предложения после всего этого? — Гиацинта прижалась верхней частью тела, позволив их лбам соприкоснуться. И снова Драко чувствовал, как её магия потрескивает вокруг. Он ощущал её присутствие, её мощь, её потенциал — её финальное испытание.

Он не уступил ей.

Но и не стал с ней по-настоящему бороться.

— Ты победил меня в битве. — Гиацинта подняла подбородок и заменила свой лоб губами.

Драко был с ней достаточно долго — достаточно близко, — чтобы знать: это первый поцелуй, который она предложила кому-либо, не связанному с ней узами родства.

— И ты победил защиты, стерегущие моё сердце. — Слова были прошептаны в его кожу, впечатаны в его разум. — Если… если ты… если ты готов… вели отцу прислать договор Союза. И я прикажу матери его принять.

Если Драко готов?!

Настала его очередь смеяться — тёмным, сокровенным смехом, который справедливо напугал бы любого до того, что тот держал бы от него дистанцию в десять футов всегда.

Но не Гиацинту. Никогда не Гиацинту.

— Разумеется. — Он промурлыкал это, роняя их палочки и обвивая Гиацинту руками. Он сдавил их груди воедино — точь-в-точь как Гиацинта вцеплялась в Грейнджер при объятиях. Её губы, увы, покинули его лоб, пока он перестраивал их положение, — но он был готов принять их в другом месте, когда подтянул ноги и усадил её к себе на колени. — Мы подготовим его прямо здесь, если это сэкономит время. Запомни мои слова: мы соединимся быстрее, чем твой отец добыл твою мать.

Гиацинта захихикала; левая рука легла ему на плечо, а правая направилась к его волосам. Она пропустила пальцы сквозь мягкие белокурые пряди, старательно причёсывая их в обычном стиле наилучшим из своих умений. Это был привычный жест между ними, ставший настолько обычным, что ни один из них уже не думал, прежде чем устроиться, чтобы удобнее продолжать. Но здесь и сейчас в нём было нечто большее. Нечто… приглашающее.

Гиацинте разрешалось ухаживать за волосами Драко, её приветствовалось утешать его касанием его волос и её нежностью — но он никогда не касался её волос. Он не получал разрешения и не имел права, как принято между ведьмой и волшебником, не бывшими ничем большим, чем близкие друзья. После сегодняшнего дня это изменится. Гиацинта не останется единственной между ними, кому позволено продевать пальцы сквозь волосы Драко, не единственной, кому позволено касаться его так.

Как её жених, Драко теперь технически имел право отвечать такой заботой — при условии, что Гиацинта даст на то разрешение.

Сладкий Салазар, он мог лишь вообразить, как чарующе она выглядит с распущенными волосами. Уже искушение смотреть, когда они заплетены в плотные косички или висят плетёными цепями. Чем он будет благословлён, когда они водопадом хлынут по её спине? Когда ничто не будет стеснять их естественной формы? Какой будет её магия на его кончиках пальцев? Какой она будет против его собственной магии?

— Значит ли это, что ты так же готов подарить мне ребёнка, как быстро Папа подарил свою магию, чтобы Мама смогла дать мне жизнь? — В словах Гиацинты была поддёвка, но она ничего не подтверждала и не опровергала серьёзности вопроса.

Сердце Драко остановилось в груди.

Ребёнок? Дети? Наследники или наследницы, рождённые от Гиацинты и меня?

— Сколько ты хочешь?