Глава 1: Новая глава

— Отличный удар! — крикнул Сириус, пригнув голову Гарри, когда пара оглушающих заклятий полетела в их сторону. — А теперь я хочу, чтобы ты убрался из—

Они оба снова пригнулись. Зелёная вспышка света едва не задела Сириуса; через весь зал Гарри увидел, как Беллатриса Лестрейндж падает с середины каменной лестницы, её безвольное тело кувыркается со ступени на ступень, а Тонкс смотрит на неё сверху вниз со странным ошеломлённым выражением…

— Если вы спуститесь вниз, в Отдел тайн, Корнелиус, — холодно произнёс Дамблдор, — то обнаружите там нескольких сбежавших Пожирателей смерти, связанных Джинксом-антиаппарированием и ожидающих вашего решения относительно их судьбы. А пока… — он жестом подозвал меня вперёд, — полагаю, вы должны человеку извинение — человеку, которого Министерство жестоко обидело.

— С-С-С-Сириус Блэк! — ахнул Фадж. Он резко обернулся к аврорам, сопровождавшим его. — Арестуйте его! А вы, Дамблдор… вы… в сговоре с ним…

— Можете наложить на него руки, если желаете, Корнелиус, — сказал Дамблдор, — но предупреждаю: я готов сражаться в его защиту — и снова победить. Вы своими глазами видели доказательство того, что весь этот год вас обманывали и что Лорд Волан-де-Морт вернулся. Я могу предоставить дальнейшие доказательства того, что этот человек невиновен и что его несправедливо преследовали пятнадцать долгих лет.

Фадж в отчаянии огляделся в поисках ближайшей фигуры в аврорской мантии, сообразил, что она стоит рядом со мной и что мы оба направили палочки на свиту министра, и впал в беспомощное бормотание.

— Молодец, кузина, — шепнул я, но она, кажется, меня не услышала.

* * *

Разумеется, последовали расследования. Министерство никогда не приходит ни к какому выводу без долгого расследования, обычно завершающегося формальным слушанием перед Визенгамотом, — если, конечно, вывод не является на самом деле ошибочным: в этом случае они, как правило, бросаются к нему со всей возможной скоростью. После смерти Джеймса им понадобилось всего несколько часов, чтобы отправить меня в Азкабан; я смирился с тем, что им понадобится столько же недель, чтобы подготовить слушание, которое снимет с меня все обвинения.

Чего никто из нас не ожидал — хотя, наверное, следовало, — это того, что Тонкс проведёт несколько недель отстранённой от службы без содержания до своего дисциплинарного слушания за сокрытие местонахождения беглеца, поднятие палочки на начальство и общую неподчиняемость.

— Всё будет хорошо, — сказал Артур. — Фаджу нужен козёл отпущения — вся эта история стала для Министерства чудовищным позором, — а на Кингсли он посягать не осмелится. Но председательствующим допросчиком будет Амелия Боунс, и она не потерпит никакого запугивания.

— А кто третий допросчик по этому делу? — спросил Ремус. — Только не Амбридж, surely?

— Джулиан Делани-Подмор. Богач, чистокровный, выбирает процессы по тому, насколько занимательными они обещают быть. Но у него намётан глаз на хорошеньких девушек, и я не думаю, что от него Тонкс много что грозит. Это будет шоу Амелии.

Но Амелию Боунс убили за эти недели, и председательствующим допросчиком по делу оказался Руфус Скримджер.

Тонкс не нанимала Адвоката. Большинство людей не нанимало: их гонорары были непомерны, а половина сидела в карманах у таких, как Малфои. Но мне не слишком нравилась мысль, что она войдёт туда без какой-никакой защиты, особенно со Скримджером в председательском кресле.

Я спросил у Артура, не может ли он потянуть за несколько верёвочек в Министерстве и устроить так, чтобы её процесс состоялся после моего, и он сказал, что устроит. Артур — хороший мужик: он не задаёт вопросов, он просто делает дело. Не знаю, смог бы сам быть таким человеком, но Господь ведает — миру они нужны.

Остальные из нас были так заняты сбором доказательств в защиту моей кузины и мою, что почти не заметили, как ей, похоже, не особенно интересно защищаться самой. Волосы её были натурального каштанового цвета — что я посчитал хорошим, консервативным выбором для зала суда; лишь позже я понял, что ей трудно давалось всё остальное. А если она и казалась резче обычного, я списывал это на нервы.

— Кстати, какое у тебя среднее имя? — спросил я утром в день процесса.

— Трусливая Диафанта, — сказала она. — Но если они назовут меня так перед всем Визенгамотом, возможно, придётся их убить.

— Они обязаны назвать тебя полным именем, — сказал я, — иначе это будет незаконно. И не советую их убивать. Такие вещи производят плохое впечатление.

— Откуда ты вообще столько знаешь о законности? — спросила она.

Я пожал плечами. — Кое-что нахватываешь там и сям. У меня всегда была хорошая голова на всякие мелочи.

Ремус при этом поднял брови, и я испугался, что он выдаст меня, но всё, что он сказал, было:

— Твоё среднее имя действительно «Трусливаадиафанта» или всё-таки просто Диафанта?

— Не будь идиотом, конечно, Диафанта, — сказала Тонкс.

— Ну, откуда мне было знать. Я думал, может, Тед приделал «трусливую» часть, чтобы звучало цивилизованнее.

Она не улыбнулась. Я никогда не знал, чтобы она не улыбнулась на одну из его шуток, и это тоже должно было мне сказать, что что-то не так, но голова моя была занята другим.

— Лунатик, — сказал я, — поднимись на чердак, там найдёшь коробку с надписью «Июнь 1980» с кое-какими моими старыми вещами. Возьми её на процесс, ладно?

— Сделаю, — сказал он. Он не задал ни одного вопроса; не знаю, решил ли он изо всех сил изображать Артура или уже догадался, что я задумал. Скорее всего, догадался. Он хитрее, чем кажется.

Зал суда в то утро был переполнен. Отложенный на пятнадцать лет процесс самого печально известного обвиняемого в убийстве в живой памяти сам по себе был Новостью, но тот факт, что Гарри Поттер явился давать показания в мою защиту, означал, что счастливчики, пришедшие пораньше, стояли в три ряда вдоль стен, а всё остальное волшебное население Британии, судя по виду, выстроилось в коридорах Министерства, слушая представление по беспроводному. Большинство разошлось после того, как меня оправдали и взыскали с Министерства непристойную сумму в качестве компенсации, — ибо дисциплинарное слушание незначительной маленькой младшей аврорши не было Новостью вовсе, а лишь удобным поводом для слабеющего правительства Фаджа в последний раз ухватиться за власть. Так устроен мир: с тех пор как существует Министерство, обычных приличных людей приносят в жертву на его алтарях.

Первым свидетелем был Титус Долиш, который сообщил, что Фадж вызвал его в Министерство посреди ночи, что он обнаружил там Тонкс в компании известного беглеца от правосудия (меня — неважно, что меня только что оправдали), и что она подняла на него палочку.

— Что ж, — произнёс Руфус Скримджер. — Это выглядит достаточно убедительно, и как глава аврорского подразделения должен добавить: мы относимся к подобным нарушениям профессиональной этики крайне серьёзно.

— Мне казалось, на этом этапе обычно принято прибегать к некоторой мере перекрёстного допроса, — пробормотал Джулиан Делани-Подмор. — Есть ли у обвиняемой Адвокат?

— Да, — сказал я, вытаскивая из коробки пук изъеденных молью мантий и надевая их поверх обычной одежды. — Есть.

Я надевал их впервые с выпуска, потому что никогда по-настоящему не собирался заниматься правом. Я три года учился в Судебной палате Визенгамота, потому что так было принято; континентальные волшебные университеты в те дни понятным образом остерегались брать английского студента из семьи известных тёмных волшебников, и хотя моя родословная была достаточно чиста, чтобы удовлетворить учёным мужам колледжа Мерлина в Оксфорде, я не особенно люблю вступать в клубы, которые принимают меня на таких основаниях. В те дни у меня были литературные претензии, и большую часть времени я просиживал в заднем углу паба, сочиняя пьесы (ну, смейтесь надо мной — Лунатик смеётся), — но я как-то выпутался и даже сдал экзамены весьма недурно. Думаю, это одна из причин, почему Барти Крауч отправил меня в тюрьму без суда. Он не хотел рисковать тем, что я действительно стану защищать себя сам.

— Борода Мерлина, это в высшей степени неправомерно, — говорил Корнелиус Фадж. Он огляделся на других допросчиков. — Это вообще позволено? Я был уверен, что мистера Блэка лишили адвокатского статуса при осуждении за убийство.

Делани-Подмор, откинувшийся на спинку кресла с закрытыми глазами, приоткрыл их. — Поскольку его только что рас-осудили, резонно предположить, что его и рас-лишили. К тому же, если бы мы взяли за правило запрещать каждого Адвоката, когда-либо подозревавшегося в преступной деятельности, ни одного бы не осталось. Допрашивайте свидетеля, Адвокат Блэк.

— Аврор Долиш, — сказал я, — аврор Тонкс, как показалось, держала палочку наготове в защиту кого-то конкретного?

— Ну… да, полагаю, могла…

— И кто был тем человеком, которого она, как казалось, защищала?

— Э-э… Альбус Дамблдор.

— Есть ли какая-то особая причина, по которой профессору Дамблдору требовалась защита от группы авроров и министра магии? Он не является, насколько мне известно, представлением большинства людей о тёмном волшебнике. (По скамьям прошёл смех, и я понял, что играю для сочувствующей публики.)

Долиш ощетинился. — Он отказался подчиниться приказам Министерства и напал на меня и моих коллег ранее в том году и на тот момент являлся беглецом от правосудия.

— Понятно. И не нашли ли вы, случайно, каких-нибудь других беглецов от правосудия в Министерстве в ту ночь? Кроме меня, я имею в виду?

Он неловко заёрзал. — Ну… да. В Зале смерти находились одиннадцать Пожирателей смерти, связанные Джинксом-антиаппарированием… и один труп, найденный внизу лестницы, который мы опознали как Беллатрису Лестрейндж.

— И имеете ли вы хоть какое-то представление, как эти Пожиратели были арестованы или убиты? Ваши же авроры, например, этого не делали?

— Нет, — признал Долиш.

— Разумеется, нет, — сказал Скримджер куда более бодрым тоном. — Миссис Лестрейндж была мертва, а авроров учат не применять смертельной силы при задержании подозреваемого. По моему мнению, нам следует выяснить, не следует ли мисс Тонкс — я заметил, как опущено слово «аврор» — заключить в тюрьму по обвинению в неправомерной смерти.

Я покосился на свою кузину. Она была абсолютно спокойна, но очень бледна лицом, и, честно говоря, не скажу, что сам чувствовал себя иначе. Скримджер оказался умнее, чем я успел понять, — опасно умнее.

Аврор Уильямсон дал показания о состоянии тела: у миссис Лестрейндж была рассечена голова, и её нашли посреди большой лужи крови. Я выжал из него признание, что кровотечение должно было произойти до смерти и что раны, полученные при падении, скорее всего и стали причиной смерти, а не какое-либо намеренное действие моей кузины. Фадж, набираясь смелости, предположил, что, возможно, мисс Тонкс прикончила Беллатрису Убивающим проклятием, а потом применила Разжижающее заклинание, чтобы создать видимость, будто смерть стала следствием травм.

— Ах, Корнелиус, вы куда более забавное чтение, чем «Придира», — сказал Делани-Подмор. Фадж выглядел явно задетым.

— Вызываю Ремуса Джона Люпина как свидетеля защиты, — сказал я и добавил вполголоса: — Лунатик, Скримджер попытается тебя дискредитировать, так что отвечай на все вопросы максимально точно и не позволяй ему тебя растревожить. Хорошо? — Дело было не в том, что я сомневался в его способности оставаться хладнокровным и логичным — чёрт возьми, в такого рода вещах он был лучше меня, — но я точно знал, куда ударит Скримджер, и знал также, что это кольнёт куда сильнее, чем он покажет.

— Хорошо.

— Мистер Люпин, вы были свидетелем всей дуэли между аврором Тонкс и миссис Лестрейндж?

— Да, был.

— Какие заклятия применяла аврор Тонкс?

— Это были оглушающие заклятия. Красный свет.

— Вы видели какие-либо цвета, кроме красного?

— Нет.

— Спасибо.

— Мистер Люпин, — сказал Скримджер, — вы оборотень, не так ли?

Среди зрителей раздался слышный вздох, и некоторые ведьмы и волшебники у стен уставились в открытую. Я мгновенно снова был на ногах. — Не вижу значения этого вопроса, кроме как попытки настроить Визенгамот против свидетеля. Разумеется, те из вас, кто по случайности не является шарлатанами-фанатиками, любезно проигнорируют… — Урон был нанесён, и мы со Скримджером оба это знали, но я надеялся, что мне удастся заставить их устыдиться собственных предрассудков настолько, чтобы они не стали им следовать.

— Значение, Адвокат, в том, что волки не различают цветов.

— Оборотни различают, — запротестовал Ремус. — По крайней мере когда мы в человеческой форме.

— Свидетель нарушает порядок, — сказал Фадж. — Никто не задавал ему вопроса!

— Ну, так давайте зададим, раз он, похоже, находится в лучшем положении знать ответ, чем любой из нас? — сказал Делани-Подмор. — Мистер Люпин, какого цвета на мне мантия?

— Э-э… — Ремус выглядел нервным с тех пор, как Скримджер поднял тему оборотня, и теперь краска сбежала с его лица. — Прошу прощения, боюсь, я не знаю.

Неужели он не различал цветов, а я как-то никогда этого не знал? Мне показалось, что судьбы разыгрывают с нами космическую шутку. — Что значит, ты не знаешь? — прошипел я.

— Я имею в виду: это тот цвет, который называют «сиреневый», или это скорее «буро-фиолетовый»? Никак не могу удержать в голове эти различия.

— Опиши его! — яростным шёпотом сказал я.

— Э-э… серовато-фиолетовый, — дрожащим голосом произнёс Ремус.

— Спасибо, мистер Люпин, достаточно.

— Ну, ты же сказал отвечать максимально точно, — пробормотал он, снова садясь.

— Если бы нам снова было по двенадцать, — сказал я сквозь зубы, — я бы проклял тебя так, что ты был бы на волосок от смерти.

Визенгамот проголосовал сразу после этого. Всё пошло не так плохо, как могло бы, — обвинение в том, что Тонкс убила Беллатрису преднамеренно, сняли, — но и хорошо не пошло. Помня о том, что Скримджер, скорее всего, станет новым министром в течение нескольких дней, Визенгамот признал её виновной в неподчинении и поведении, недостойном аврора, и приговорил к году отстранения от службы без содержания.

Она приняла это молча. Она почти ничего не говорила и не смотрела ни на кого прямо, когда мы покидали Министерство, но я списал это на стыд оттого, что её вытолкали с работы. Я пригласил её жить у меня, зная, что ей не потянуть больше квартиру. К тому же мне нравится принимать гостей — это не только оживляет место, но и, с учётом компании, которую я водим, это словно палкой в глаз предкам. Ремус, разумеется, жил у меня большую часть года, и Гарри снова должен был приехать на лето. Даже Дунг Флетчер иногда окапывался у меня, когда надо было залечь на дно, хотя потом нам всегда приходилось пересчитывать ложки.

Теперь, вспоминая об этом, мне следовало просто одолжить ей денег на квартиру. Я, из всех людей, должен был понимать это лучше. Но раньше она, кажется, ничего не имела против этого места — ей, судя по всему, казалось страшно весёлым выкуривать вивер из туалетов, и она всегда давала отпор, когда портрет моей матери начинал на неё орать.

Возможно, Ремус заметил, что что-то не так, раньше меня. Я хотел как следует узнать своего крестника, так что они с Тонкс большую часть времени были предоставлены сами себе. (Судя по тому, что я наблюдал за ними за последний год, я полагал, что они совершенно не будут против, если не считать того, что ледник в медленный день двигался быстрее Лунатика. Всё же я почти уговорил его признать, что он не такой уж плохой вариант, если не возражаешь против добрых, умных, остроумных оборотней, пишущих трактаты о миграционных привычках хинкпанков.)

Но насколько я мог судить, она казалась той же девочкой, что и всегда, — до одного вечера после того, как Гарри уехал провести последнюю неделю каникул к Уизли. Мы втроём сидели перед камином в доме двенадцать по Гриммо-плейс. Кикимер только что забрёл в комнату, таща на ковёр грязь и паутину и почти рыдая над потрёпанной фотографией моей кузины Беллатрисы.

— Выброси это, — рявкнул я.

— Хозяин всё ещё отдаёт приказы, — пробормотал Кикимер. — Хозяин — тот, кому следовало умереть, а не Хозяйка Белла. Это несправедливо. Кикимер сам помогал Хозяйке Сисси расставить ловушку. Кикимер не понимает, что пошло не так.

Мы уставились друг на друга. Мы все настолько привыкли к тому, что Кикимер бормочет мерзости себе под нос, что большую часть времени просто его не слышали. Очевидно, это было ошибкой. — Что ты сейчас сказал, Кикимер? — потребовал я.

— Кикимер — хороший домовик, — сказал он без всякого убеждения. — Кикимер молчит и покорен.

— Мы все слышали, что ты сказал. Объяснись.

Он посмотрел на меня с бунтарским видом.

— Это приказ, Кикимер.

— Кикимер говорит, что Хозяйка Сисси устроила ловушку для Хозяина и для грязного полукровного крестника Хозяина. Хозяин удивлён? Эта семья ест своих собственных уже сотню лет и больше. Спросите её. — Он ткнул кривым пальцем в Тонкс. — Она убийца Хозяйки Беллы. О да, Кикимер слышал. А Хозяин Регулус погубил себя сам, выпив дурное зелье.

Последняя новость была для меня неожиданной, но сердцем я знал, что это правда. Тонкс, должно быть, тоже знала. По её лицу легло тёмное отсутствующее выражение, и её передёрнуло.

— Оставим пока твои преступления, — сказал я. — Какова была твоя роль в этой ловушке, Кикимер?

— Кикимер только выполняет приказы, — заныло жалкое создание. — Хозяин говорит: убирайся из этого дома, и Кикимер подчиняется. Он идёт к Хозяйке Сисси, потому что она — ближайшая родня, и тогда он подчиняется её приказам, потому что Хозяин его не хочет. Кикимер — верный слуга истинных Блэков.

Тонкс вскочила на ноги и схватила церемониальный меч, висевший над камином. — Вижу, ты знаком с традициями нашей семьи, Кикимер, — сказала она ледяным и страшным голосом. — Наверняка знаешь, что мы делаем с предателями-домовиками.

— Нимфадора! — вскрикнул Ремус, хватая её за запястье. — Не надо.

Он звучал по-настоящему шокированным, что примерно соответствовало моим чувствам, кроме… на каком-то уровне я не был. Что-то в её лице было тёмно знакомым. Думаю, Ремус тоже это видел, иначе он не назвал бы её полным именем вот так.

— Хорошо. — Она опустила меч и посмотрела на Кикимера с омерзением. — Но я щажу тебя ради него, а не ради тебя, и если ты посмеешь хоть пальцем шевельнуть против Сириуса снова, я это сделаю.

С того дня Кикимер слушался каждого её слова.

* * *

Ремус покинул нас вскоре после этого. У Дамблдора была наводка, что Фенрир Сивый снова вербует, и он вызвался отправиться в разведывательную миссию, которая, на мой взгляд, была безнадёжным начинанием, но я не сказал ему этого. Он всегда лелеял надежду, что сумеет переубедить некоторых других оборотней и превратить их в таких же образцовых граждан, каким был он сам, а с человеком, лелеющим нежную и глупую надежду, не спорят. Я это знаю; Господь ведает, у меня самого их достаточно.

Он и моя кузина поднялись вместе на крышу в тот последний вечер; я рассчитывал провести его в их обществе, но решил, что они наконец добрались до того, чтобы сказать друг другу несколько вещей, которые при третьем лице не говорят. Я налил себе двойной огненный виски, потом ещё один, а после этого всё расплывается, пока я не проснулся в четверть пятого утра с раскалывающейся головой и ртом, словно набитым ватой.

Я выполз из кровати, чтобы проводить Лунатика. Он уже был на ногах и одет, и он налил мне чашку кофе и не спросил, откуда у меня похмелье. Мудрый человек.

Мы не много говорили. Знаете, как это бывает: вы прошли бы сквозь огонь и воду ради тех последних получаса с кем-то, но именно потому, что они последние, вы едва знаете, что друг другу сказать. Наконец он осушил вторую чашку, аккуратно составил посуду у раковины и сказал: — Позаботься о Доре, хорошо? Я за неё беспокоюсь.

— Конечно, приятель. Вы с ней, э-э…

— Нет. Нет, не мы.

— Да почему ради всего святого нет? Разве я не оставил вас там достаточно надолго?

— Я был прав с самого начала. Ей не нужен в жизни тучный старый оборотень.

Он, возможно, в это поверил, но мне объяснение показалось неудовлетворительным. Он не видел, как она меняет причёску по дюжине раз перед каждым собранием Ордена, и не слышал, как она донимает меня микроскопическими подробностями о его вкусах и привычках, словно я профессор по ремусу Дж. Люпиноведению. — Что именно она сказала?

— Она сказала, что слишком молода для меня… слишком безработна… слишком запятнана, хотя я понятия не имею, что она под этим имела в виду.

У меня появилась догадка, и она мне совсем не понравилась. — И что ты на это сказал?

— Я сказал, что мне всё равно. Миллион раз. Ничего не помогает, она не чувствует ко мне того же.

— Не знаю, приятель. Звучит до ужаса похоже на то, что ты сам говорил не так давно.

— Но в её случае в этом нет никакого смысла. — Он провёл рукой по седеющим волосам и полуобнял меня. — Ну, мне пора. До свидания.

— Удачи.

* * *

Тут в Лунатике вся штука в том, что он такой тихий и неприметный, что вы не замечаете, пока он не заболеет или не исчезнет, как много он делает, чтобы всё держать вместе. Я узнал позже, что он наказал Тонкс заботиться обо мне почти теми же словами, но поначалу мы не так уж хорошо заботились друг о друге — да и о себе тоже. Мы привыкли, что он с нами, когда нам снятся кошмары, и шутит, когда мы хмуримся. Без него я проводил много времени, запершись с бутылкой огненного виски, а она уныло бродила по библиотеке, читая, по какой-то непостижимой причине, «Благородство природы».

— Почему ты всё ещё живёшь здесь? — спросила она меня однажды, водя пальцем по тонким золотым линиям фамильного гобелена.

— Потому что это бесит мою мать сильнее всего остального, что я могу сделать.

— Нет, серьёзно. Ты теперь свободный человек — ты мог бы поехать куда угодно, делать что угодно. Почему ты остаёшься в доме, который ненавидишь?

Я не сразу ответил. Я думал об историях, слышанных в Азкабане, — о стариках, выходящих на дрожащих ногах на солнечный свет по окончании срока и находящих, что это как удар по лицу, о падающих на колени и молящих вернуть их внутрь. Было ли так и со мной?

Её рука двинулась вниз по поколениям от Сириуса к Сириусу и остановилась у прожжённой дыры, которой когда-то был я.

— Думаю, это у меня в крови, — сказал я наконец. — В нашей крови. Я мог бы съехать, но по-настоящему уехать не смог бы, понимаешь?

— Да, понимаю. Так я и думала. — Она поднялась в библиотеку и не выходила до темноты.

Нездоровое зловоние разводимых дементоров висело над Лондоном большую часть времени, но время от времени выдавалась ясная ночь, когда видно звёзды. Я вышел на крышу, как делаю иногда. В воздухе чувствовался осенний холодок; он навевал мысли о Хэллоуине и смерти.

Тонкс немного погодя высунула голову из одного из чердачных окон и выкарабкалась на крышу. — Можно посидеть с тобой? — спросила она.

— Конечно. — Я передал ей бутылку, она сделала долгий глоток и закашлялась.

— Что ты тут делаешь? — спросила она.

— Разговариваю с Джеймсом, — сказал я, глядя на огромные тёмные просторы между звёздами.

— И что он говорит?

— Он ещё не ответил. Так я и знаю, что я наполовину безумен, а не целиком.

— О.

— А у тебя есть кто-то, с кем хотелось бы поговорить? Это хорошее для этого место.

— Да, — сказала она, глядя на наливающуюся луну, — но он не мёртв. Надеюсь.

— Можешь проклясть меня, если хочешь, — сказал я, — но я собираюсь быть крайне бестактным и спросить, зачем ты разбила сердце моему лучшему приятелю, если ты действительно так к нему относишься.

Я заметил, что сказал «лучшему приятелю», только когда было уже поздно. Я молча извинился перед Джеймсом, но, как всегда, ответа не последовало.

— О Господи, Сириус… ты же должен понимать… живя в этом месте… — Увидев, что я не намерен позволить ей увильнуть от ответа, она прошептала: — Я думаю, Министерство справедливо отстранило меня от работы. Я хотела, чтобы Беллатриса умерла.

— О. — Я ждал продолжения, но, похоже, она не была расположена пояснять. — И это всё?

— Ты не очень шокирован. Что я убийца, я имею в виду.

— Это не было убийством, это была битва. Я легко мог сделать то же самое. А Беллатриса проделала бы это с любой из нас не моргнув глазом.

— Да… я знаю, что ты мог бы, а она бы сделала, но это не делает это нормальным. То, что сказал Кикимер… это правда, не так ли? Эта семья ест своих.

— Не верь ни единому слову этого врущего маленького мерзавца, — отрезал я, хотя должен был признать: то был один из редких случаев, когда Кикимер сказал что-то наполовину осмысленное.

— Я не поверила ему на слово, я смотрела семейное древо. Почти никто из нас не дожил до девяноста. Они перебили друг друга. Или себя.

Это объясняло её новый интерес к генеалогии. Я знал семейную историю не хуже её: безумие, пьянство, азкабанская горячка, убийства. Мне пришло в голову, что я с самого выхода из тюрьмы внутренне ждал для себя одного из таких путей, но меня это не тревожило так, как, казалось, тревожило её. Честно говоря, мне было слишком всё равно, что станет с остатком моей жизни, чтобы этим тревожиться.

— Так что видишь… я не могу. Это было бы несправедливо к Ремусу. Он заслуживает кого-то, над кем не висит этой тени.

— Это нелепо, Тонкс. То, что ты случайно родилась в этой семье, — это не судьба. Взгляни на меня, например.

— Я на тебя и смотрю. Ты пьёшь с середины дня, ты квалифицированный Адвокат и за эти два месяца не сделал ничего, чтобы найти работу или открыть собственную практику, и я слышала, как ты говорил Ремусу, что всё ещё просыпаешься с мыслью, что ты снова в Азкабане.

— Не забудь разговоры с парнем, который мёртв уже пятнадцать лет, — холодно сказал я. — Можешь заодно перечислить все признаки того, что я схожу с ума.

— Я бы не била так низко.

— Могла бы меня bloody обмануть.

Мы свирепо посмотрели друг на друга.

— Не окажете ли мне честь столкнуть меня с крыши, или это сделать мне самому? — спросил я. — Если Кикимер прав и нам суждено перебивать друг друга, пока не останется кто-то один, давайте покончим с этим.

Она дрожаще рассмеялась. — Ну, когда ты так это ставишь, звучит действительно глупо.

— Конечно, глупо. — Я швырнул бутылку огненного виски вниз на улицу, где она разбилась с приятным хрустом стекла о мостовую. (Разумеется, в доме у меня оставалось ещё несколько, иначе я не швырял бы последнюю — но, по-моему, это всё равно вышло недурным символическим жестом.) — Мы вырвемся из этого, ты и я.

Она выглядела слегка обнадёженной, но в основном скептичной. — Как?

— Хотел бы я знать.

* * *

— Мы выбираемся из этого дома, — объявил я на следующее утро. Я вывалил содержимое ящика для столового серебра в упаковочный ящик и начал снимать книги с полок. — Тонкс, иди сюда, помоги мне.

— Куда мы едем?

— Понятия не имею. Просто наружу.

Тонкс вяло постаралась снять со стен украшения, но почти сразу отвлеклась на гобелен. — Интересно, как умер Финеас Найджелус, — сказала она. — Смешно подумать, что он был почти ровесником Дамблдора.

— Меня отравили, — раздался скучающий голос из портрета на стене. — На совещании преподавателей.

— Отравили? — Я не знал, что он был настолько непопулярен. — Но… кем?

— Право слово, Сириус, я не знаю, чему вас учили в Судебной палате Визенгамота, но, похоже, это не оставило особого следа. Первый вопрос, который всегда следует задавать, — cui bono?

Мы с Тонкс переглянулись. Финеаса пережили пятеро детей, лишь один из которых был лишён наследства, но ни один из них не пошёл в преподаватели, и я не мог придумать ни одной причины, по которой кто-то из них присутствовал бы на совещании в Хогвартсе. Оставался единственный вероятный подозреваемый, и я никак не мог его приложить.

— Но… но это поразительно, — сказала Тонкс.

Финеас фыркнул. — Милая девочка, если бы я знал, что «поразительно» — единственное прилагательное, которое мои потомки смогут подобрать для описания моего убийства, я бы покончил с этим сам годами раньше.

— О, я не имела в виду «поразительно» в хорошем смысле, просто… абсурдно. Диппит был убийцей?

— Вам, кажется, кажется, — сказал Финеас, — что злодейство всегда рядится в ум и красоту и готические одежды или что все убийцы принадлежат этому дому — что, в общем, одно и то же. Это не так. Нудный старый угодник времени вроде Диппета может быть таким же алчным, корыстным и аморальным, как любой другой человек, и не всем нам суждено быть приконченными друг другом. Мимоходом, Нимфадора: поскольку у вас, кажется, романтические представления о том, что вы родились под проклятием, позвольте заверить вас, что это не так. Если вы решите сойти с ума, это будет целиком и полностью ваше собственное деяние, и я отказываюсь нести за это ответственность.

Она покраснела, и у меня внутри что-то ёкнуло, потому что как бы я ни старался держать бодрое лицо и переубеждать её, я сам наполовину в это верил.

— Почему вы не выдали его? — спросил я, чтобы сменить тему. Портреты при определённых обстоятельствах могли давать действительные показания в волшебном суде.

— Честно говоря, после двадцати лет в должности я считал, что оставить его директором — наказание достаточно. В целом, я почти предпочёл бы быть убитым одним из детей. По крайней мере они унаследовали нечто, ради чего стоит убивать.

— Но вас не убили, — сказал я.

— Нет. Мы не лучше других людей — о, теперь я вижу это достаточно ясно, что бы я ни думал при жизни, — но вы оба можете избавить себя от представления, что мы сильно хуже. — Финеас мрачно оглядел упаковочные ящики. — Между прочим, вам следовало бы лучше менять свои души, а не дом, хотя не думаю, что вы меня послушаете.

Тонкс пожала плечами. — Как хотите. Я устала упаковывать. И не вижу в этом смысла, пока мы не разберёмся, куда, чёрт возьми, мы едем. — Она начала перекладывать вещи из одного ящика обратно в тот, откуда они пришли. — Что теперь? — спросила она, укладывая последнее из блэковского серебра в ящик.

Я оглядел прожжённый гобелен и книги тёмной магии на стенах. — Ты слышала Финеаса. Мы меняем души. Меняем то, что всё это значит.

— Это будет почти невозможно.

— Именно поэтому я считаю, что это правильное дело.

* * *

Именно Артур в конце концов дал нам цель. Он имел привычку заглядывать по пятницам, чтобы ввести Тонкс в курс последних новостей из Министерства. Он не лез с расспросами и не суетился, но и продолжал приходить и говорить с ней, как будто был уверен, что ей не всё равно, что происходит в её отсутствие, — даже когда она изо всех сил изображала человека, которому ничего не интересно.

— Никогда не поверишь последнюю новость, — сказал он. — На Скримджера давят, требуя предъявить нескольких Пожирателей после последней волны нападений, и кого он арестовывает? Стэнли Шунпика, кондуктора Голодного автобуса.

— Каковы доказательства? — мгновенно спросила Тонкс. Пару недель назад она лишь смотрела бы в пространство, каштановая и отсутствующая, так что я принял это за добрый знак.

— Никаких, но Скримджер, видимо, будет держать его до тех пор, пока не появится что-то получше. Предположительно, кто-то слышал, как он обсуждал секретные планы Пожирателей смерти с молодой женщиной в пабе.

— Мы говорим о Стэне Шунпике, — сказала Тонкс. — Он бы сказал девушке, что он сам Сами-Знаете-Кто, если бы думал, что это её впечатлит. Он говорил мне, что его завербовали играть в квиддич за английскую сборную на Чемпионате мира, когда мы учились в школе. Ему нельзя верить ни единому слову.

Я нахмурился. — Какая девушка впечатлилась бы, если бы он сказал ей, что он Волан-де-Морт?

— Ну, теперь таких нет. Тётя Белла мертва.

Мы с Артуром обменялись взглядом. Это был первый раз, когда я слышал, как она говорит о случившемся в Министерстве не как о страшном грехе, от которого ей никогда не отмыться, а как об обычном событии, о котором можно говорить и даже шутить.

— Склонен с тобой согласиться, Тонкс, — осторожно сказал Артур. Было видно, что он старается не раздувать из этого события ни в ту, ни в другую сторону. — Стэн не Пожиратель, но убедить в этом Скримджера и Визенгамот — совсем другое дело.

— Визенгамот? — спросил я. — То есть он получит суд?

— Да. Его держат в Азкабане, но назначили дату процесса на следующий месяц. Правда, без защитника я подозреваю, что это будет формальность, а Адвоката он себе позволить не может.

Я знал, что Артур нарочно раскатывает передо мной приманку, но мне было всё равно. — Теперь может.

* * *

— Мерлин, во что я вляпался? — потребовал я ответа у стен и потолка. — Как мне его вызволить, когда Скримджер точит на него зуб, и мне, скорее всего, даже не разрешат свидание в Азкабане, чтобы поговорить с клиентом до процесса? С чего, чёрт возьми, начинать?

Тонкс вздохнула. — Если бы я не получила отстранение, я, вероятно, могла бы его допросить или по крайней мере получить доступ к записям тех, кто это сделал. Ох, как жаль, что я не…

— Это не ты себя отстранила, это Скримджер. И я рад, что ты здесь со мной, потому что мне нужен твой опыт. С чего бы ты начала, если бы расследовала это дело на работе?

Она задумалась. — Знаешь, Сириус, — сказала она наконец, — это был очень хороший вопрос, который ты задал недавно. Какая девушка впечатлилась бы, если бы думала, что парень, пытающийся её подцепить, знает секретные планы Пожирателей смерти?

— Отчаянно глупая. Или младшая версия Беллатрисы. Выбирай.

— Давай пока остановимся на теории «младшей версии Беллатрисы», потому что я ненавижу расследования, где все поголовно идиоты. Слишком запутанно. — Она протянула руку и призвала перо и пергамент. — Что ты можешь рассказать мне о том, как эти люди мыслят?

— Чего я не могу тебе рассказать? Я прожил с ними шестнадцать лет.

Она ухмыльнулась, и это была настоящая ухмылка, каких я не видел месяцами. — Думаю, это делает тебя идеальным человеком для расследования этого дела.

Но я бы не справился без неё. Она прошла аврорскую подготовку и знала, какие вопросы задавать, и мы медленно составили портрет девушки. Она, разумеется, должна была быть чистокровной, от которой Стэн знал или догадывался, что она на стороне Пожирателей, и достаточно привлекательной, чтобы перевесить скудный запас здравого смысла Стэна. Судя по её воспоминаниям о Стэне со школы, Тонкс сочла, что вернее всего это тёмные кудрявые волосы и большая грудь, хотя полной уверенности у неё не было. Стэну был двадцать один, так что её возраст мы определили между восемнадцатью и двадцатью пятью. Но самым интересным и показательным фактом о ней было то, что она, судя по всему, сама выбрала паб, в который ходит Стэн, чтобы завязать с ним разговор, — а этого я не мог вообразить ни Беллатрисе, ни Нарциссе делающими без скрытой цели.

— Так, — сказала Тонкс, — что бы это была за цель?

— Вербовка, — немедленно сказал я. — Стэн не Пожиратель, но держу пари, что она — да. Что идеально, потому что нам остаётся лишь прошмыгать по пабам в поисках этой девушки. Мы сможем вручить Скримджеру голову на пике, которую он хочет, и одновременно вызволить Стэна. Все довольны.

Мне следовало сразу догадаться, что всё будет не так просто — не там, где замешано Министерство Скримджера.

* * *

Мы не могли получить доступ к министерским записям, которые сказали бы, кто донёс на Стэна и в каком пабе он тогда находился, но из газетных отчётов об аресте мы узнали, что он родом из Клэпхэма, и начали с волшебного паба, ближайшего к его дому, расширяя круг. Я попросил Дамблдора достать нам фотографии выпускных вечеров за последние семь-восемь лет. Мы определили с полдюжины вероятных подозреваемых и взялись за кропотливую работу — спрашивать персонал и завсегдатаев, узнают ли они кого-нибудь из лиц. Прямые вопросы не слишком продвинули нас в местном пабе Стэна, как вы легко можете вообразить: паранойя была на подъёме. Мы повторили на следующий день, после того как Тонкс сменила черты лица и скинула министерские манеры, а я трансформировался. Ничто так не растапливает лёд, как дружелюбный пёс, а у Тонкс был миллион разных трюков: она билась об заклад с молодёжью, что те не назовут и половины собственных однокурсников, спрашивала старших, не родня ли они её школьным друзьям, «случайно» роняла фотографии на пол. На этот раз нас приняли теплее, но к концу дня зацепок всё равно не было.

Добрая часть недели ушла у нас, чтобы добраться до центрального Лондона, до паба, где, на перемену, люди, казалось, только рады были помочь — половина завсегдатаев была из Министерства, привычного к сотрудничеству и не задающего лишних вопросов. И мы получили нечто вроде опознания по фотографии, сделанной в гостиной Когтеврана два-три года назад. Бармен не узнал Бриони Паркинсон, которую мы записали в подозреваемые, но сказал, что одна из других девушек на фотографии выглядит знакомой. В самом деле, она пила там вечером накануне ареста Стэна, и у него было смутное впечатление, что она заигрывала с прыщавым парнишкой и проявляла к нему больше интереса, чем можно было бы ожидать, учитывая, что она была куда красивее его. Нет, понятия не имеет, о чём они говорили. Вечер был загруженный.

Я заказал пару пинт в знак благодарности, и мы сели в угловую кабинку обдумать это новое обстоятельство. — Она подходящего типа, — сказал я. — Брюнетка и кудрявая. Как вышло, что мы не записали её в кандидатки?

Тонкс покачала головой. — Я знаю её по школе. Не та кровь. К тому же у меня есть подозрение, что она пошла работать в Министерство после школы. Почему бы ей не заходить выпить после работы, если место прямо за углом?

— Ужасно много сочувствующих Пожирателям — полукровки, знаешь ли, — сказал я. — Иногда худшие из них именно такие. Само-ненависть — ядовитая вещь. (Что было действительно отличным куском философии о человеческой природе, если я сам так скажу, но думаю, нам обоим с Тонкс можно было бы обойтись без личных применений. Я не стал их указывать.)

— Эта девушка не полукровка, она магглорождённая.

— Питер тоже был, — сказал я. Я не знал девушку на фотографии от Эвы, но снова взглянул на неё и вздрогнул, размышляя, не является ли она чьим-то ещё Питером.

— Справедливое замечание. Но я не думаю, что девушка, которую мы ищем, магглорождённая, потому что с чего бы Стэну думать, что намёки на связи с Пожирателями — путь к её сердцу?

— Ты права. Это загвоздка. Если только она не притворялась кем-то другим? — с надеждой предположил я.

— Ты просто надеешься, что нам не придётся опрашивать ещё людей. — Тонкс вздохнула. — Не виню тебя. Я тоже. — Хотя, признаться, она выглядела лучше, чем всё лето, и, похоже, у неё больше не было проблем с метаморфством. Для нас обоих было полезно выбраться наружу и иметь цель, думал я.

Я залпом допил остаток пива. — Всё в порядке. Мы посетим каждый волшебный паб Британии, если понадобится. Стэн нуждается в нас, и мы его не подведём.

* * *

Мы посетили каждый волшебный паб Британии. К счастью, за пределами Лондона они встречались куда реже, но я избавлю вас от подробностей о том, где мы были и что говорили, потому что слушать этот рассказ было бы ещё утомительнее, чем делать работу. Всё, что важно: за наши труды мы не получили ничего, кроме горсти ложных следов и маленького состояния, потраченного на пиво и огненный виски. К тому времени, как мы добрались до самого последнего паба — маленького, однокомнатного, с торфяной крышей заведения на Оркнейских островах, — я был готов поклясться бросить пить на всю жизнь.

— Что теперь? — сказала Тонкс. Она звучала почти так же уныло, как всё лето.

Я провёл пальцем по краю своего стакана «Старого односолодового Огденов». (Нет, разумеется, я не поклялся на самом деле; это называется гиперболой.) — Не знаю, но у меня странное чувство, что мы всё это время делали не то. Как сказал Финеас: первый вопрос, который нам следовало задать, — cui bono?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, подумай вот так. Что приобрели бы Пожиратели, завербовав Стэна Шунпика? Он не блещет умом, у него нет особых навыков и доступа к важным людям. Что он должен был для них делать — переехать Гарри автобусом? Нет, стоп — он даже не водитель.

— Может, он был бы полезен как шпион, — с сомнением сказала Тонкс. — Он, наверное, много чего слышит.

— И он органически неспособен держать рот на замке, что не совсем та черта, которую ищут в шпионе. И его арестовали на следующий же день, так что, если бы они его завербовали, пользы он бы им не принёс. Так кто выиграл от всей этой катастрофы?

— Только кровавый Руфус Скримджер, насколько я могу судить, — сказала она, и потом: — Господи!

— Что?

— Помнишь девушку, которую опознал бармен в Лондоне? Так вот, её зовут Пенни Клоушотер, и она была девушкой Перси Уизли, когда они учились в школе. Может, и остаётся. Что делает её, по всем практическим меркам, девушкой Министерства. — Она пригубила огненный виски и нахмурилась. — Финеас был прав и ещё в одном. Опасаться следует нудных угодников времени.

Я покачал головой. — Ты действительно думаешь, что Перси отправил бы свою девушку по пабам подцепливать чужих парней и подставлять их, притворяясь чистокровной фанатичкой, — только чтобы Скримджер выполнил план по арестам?

— Ты никогда не встречал Перси, — сказала Тонкс. — А я встречала. Думаю, он продал бы всю свою семью, если бы Скримджер ему приказал. Он практически это и сделал.

— И всё же… О чёрт, это ранит Молли и Артура. Не похоже на то, что сделал бы Уизли.

Она дрожаще рассмеялась. — А шарахаться по всей стране в поисках доказательств, чтобы вытащить кондуктора автобуса из тюрьмы, — похоже на то, что сделал бы Блэк? И тем не менее вот мы здесь.

Она была совершенно права, конечно, и я был рад, что это сказала именно она.

* * *

Мы одолжили у бармена каминный справочник и выяснили, что Перси Уизли и Пенелопа Клоушотер живут вместе в квартире в Лондоне, не в миле от того места, где мы начинали. А мы здесь, на Оркнеях. Наверное, в этом крылся какой-то моральный урок, но мне не хотелось думать о нём слишком глубоко. Мы отправились домой на несколько часов измученного и, к счастью, свободного от кошмаров сна, а утром снова вышли, чтобы застать их до того, как они уйдут на работу.

Перси уже выходил за дверь, очень щеголеватый в своей министерской мантии, оглядывая наши опухшие и помятые особы с некоторым отвращением. — Чем могу быть полезен? — спросил он тоном, который давал понять, что предпочёл бы не быть полезным никак.

— Мы хотели бы поговорить с вами, — сказала Тонкс. — Это займёт всего несколько минут. Мы можем поговорить здесь, в коридоре, но, думаю, вы предпочтёте что-то более приватное. Привет, Пенни. — Девушка появилась в дверном проёме ровно в тот момент, когда Перси собирался закрыть дверь.

— Привет, Тонкс, — сказала Пенни. — Лучше входите.

Перси не выглядел слишком счастливым от перспективы пускать нас в свой дом, но женщины обменялись каким-то тайным взглядом школьных подруг, и нас препроводили внутрь квартиры. — Кофе? — предложила Пенни.

— Да, пожалуйста, — сказал я. У меня раскалывалась голова, и одно только то, что нам предстоял разговор, который, вероятно, будет крайне неприятен нашим хозяевам, не было причиной отвергать их гостеприимство.

— Мне нет, спасибо, — сказала Тонкс.

Пенни вручила мне кружку кофе, и я сказал в качестве представления: — Меня зовут Сириус Блэк.

— Мы знаем, — довольно раздражённо отозвался Перси.

— Я Адвокат, представляющий мистера Стэнли Шунпика.

Было ясно, что они этого не знали. Пенни прикусила губу и посмотрела в пол, и мне показалось, что я заметил лёгкую дрожь на обычно невозмутимом лице Перси, но он довольно быстро оправился. — Это очень интересно, — сказал он, — но не объясняет, что вы делаете в моей квартире.

— Вы не имеете ни малейшего представления, зачем мы хотим с вами поговорить?

— Никакого.

— Бывал ли кто-то из вас в пабе под названием «Непознаваемая комната», что за углом от Министерства магии?

— Раз или два, — сказал Перси. — У меня не так много времени на пабы.

— А вы, Пенни?

— То же. — Едва слышно. — Раз или два.

— Вы были там двадцатого сентября?

— Не помню.

— Кто-то другой помнит, — мрачно сказала Тонкс. — Мы говорили со свидетелями, которые слышали ваш разговор со Стэном Шунпиком и готовы присягнуть, что вы притворялись чистокровной ведьмой, сочувствующей Пожирателям, что вы льстили ему, флиртовали с ним и подбивали его притворяться, будто он знает о секретных планах Пожирателей больше, чем знает, — короче, что вы подстроили ему ловушку.

Я не ожидал от неё настолько дерзкого блефа, но она проявляла ту же стальную жилку, которую я уже видел с Кикимером.

— Это неправда, — прошептала Пенни.

— Значит, вы хотите сказать, что действительно сочувствуете Пожирателям? Потому что по показаниям очевидцев это, пожалуй, единственное другое объяснение, которое покрыло бы кое-что из сказанного вами.

Перси и Пенни переглянулись. — Хорошо, — наконец сказал Перси. — Вы правы. Это вас удовлетворяет?

— Мы пришли не для того, чтобы быть правыми, — сказал я. — Мы пришли, чтобы сделать правильно. Мы пришли просить вашей помощи.

— Вы сказали, у вас уже есть свидетели, — сказала Пенни. Она начинала восстанавливать самообладание и, как мне показалось, скептицизм. — Что вам нужно от нас?

— Ваши показания о том, кто приказал вам подстроить ловушку моему клиенту, — сказал я. — Мы не пытаемся причинить вам вред. Мы идём за министром.

Я сам не знал до того момента, что мы идём за министром, но с того момента пути назад не было.

— В такое время? Вы, должно быть, шутите, — сказал Перси, хотя было слишком очевидно, что он знает: я не шучу.

— Для вас справедливость — шутка, мистер Уизли? — сказал я. — Вы думаете, было бы смешно, если бы Стэн отправился в Азкабан за то, чего не делал, чтобы купить людям дешёвую иллюзию безопасности? Потому что, если да, ваше чувство юмора искривлено сильнее моего. А это, откровенно говоря, о многом говорит.

— Пора говорить, Перси, — тихо сказала Тонкс. — Скажи правду перед Визенгамотом. Это заставит твою семью гордиться.

Я мог бы сказать ей, что упоминать его семью — плохая идея. Перси резко встал и сжал кулаки. — Кто вы такие, чтобы указывать мне, что делать? — потребовал он. — Вас отстранили без содержания — вот всё, чего добилось то, что вы встали и высказались! И мне до тошноты надоело слышать о моей семье — я исполнял свой долг, и я не понимаю, почему люди продолжают выставлять меня злодеем…

Это было словно голос призрака. Я вспомнил другого парня, ещё моложе Перси: «Хватит указывать мне, на чьей стороне мне быть! Ты лишён наследства — вот чего тебе стоила твоя бунтарская выходка. И у меня даже нет любимого дяди, чтобы проследить, что я не помру с голоду. Я всё делал правильно, но почему-то тебя всегда любили больше…»

То был последний раз, когда я говорил с братом. Я снова посмотрел на Перси и увидел то, чего не разглядел тогда: страх в его глазах и веснушки, проступившие на белом лице.

— Перси, — сказал я, — что самое худшее, что вы можете вообразить для себя? Самое-самое худшее?

Он выглядел паникующим. Я мог догадаться, о чём он думает: худшее, что он был способен вообразить, — это потерять работу, но он точно знал, насколько глупо и поверхностно это прозвучало бы, скажи он это вслух. (Может, это и не так поверхностно. Потерять своё место в мире страшно; мой брат предпочёл потерять жизнь. Тогда я считал его трусом. Теперь я не так уверен.)

— Что бы это ни было, — сказал я, — это ничто по сравнению с тем, что происходит с людьми в Азкабане. И я говорю это не для того, чтобы грузить вас виной за Стэна. Я говорю это, потому что я живое доказательство того, что человек может выжить в Азкабане, — и вы переживёте всё, что мир в вас швырнёт, если выскажетесь, если только удержитесь за свою цельность. Я выбрался из того ада, потому что у меня было знание о моей невиновности, удержавшее меня в здравом рассудке. Из Министерства вы выйдете с таким же запасом?

Он посмотрел на меня, испуганный и виноватый, но, как мне показалось, я увидел на его лице занимающуюся надежду.

Напряжение между мной и Перси было таким сильным, что я почти забыл про Пенни, и для меня стало сюрпризом, когда она заговорила. — Я дам показания, — сказала она. — Только… обязательно ли, чтобы имя Перси там фигурировало? Потому что это я ходила по всем пабам и изображала одну из… из них. — Она тяжело сглотнула. — Министр Скримджер представил это так, будто это не совсем провокация — мы, мол, просто вскрывали то, что уже было, — но я… я знала, что парнишка врёт, и сказала об этом в отчёте министру. Но он ответил, что решать Визенгамоту — он расставил в пабе других министерских людей как свидетелей, и, если я не донесу, донесут они, а от меня требовалось только держать рот на замке. Но я не собираюсь. Если Визенгамот будет решать, он имеет право знать всю правду.

Перси на большую часть этой речи закрыл глаза и, казалось, переживал внутренние муки. — Всё в порядке, — сказал он, когда наконец открыл их. — Я тоже дам показания. Она не сделала бы этого, если бы я не попросил её.

* * *

Ну, вы знаете, что случилось после, если читали газеты. Показания Перси и Пенелопы потрясли нацию, а я приобрёл изрядную известность как Адвокат, который на своём втором процессе не только вызволил клиента из тюрьмы вопреки безнадёжным шансам, но и обрушил министерство Скримджера. Несколько человек, похоже, заинтересовались моими услугами, так что я снял контору в Лиг-элли, нанял секретаря и осел, в возрасте тридцати семи лет, на первой настоящей работе в своей жизни. Но это не история о Министерстве и не история о моей карьере. Это история о семье.

После процесса Артур решил, что некоторые вещи, сказанные им Перси, были несправедливы. Я склонен думать, что он проявил больше великодушия к событиям прошедшего года, чем Перси заслуживал, но, так или иначе, хорошо, что извинился именно он, потому что Перси нужен был какой-то способ спасти гордость. Забавная вещь — гордость: я был там и видел выражение лица Перси, когда он выходил из Министерства в последний раз, и не думаю, чтобы парень в жизни делал что-то, чем имел большее право гордиться, но сомневаюсь, что он увидит это так, пока не станет гораздо старше. Нет; уверен, он вспоминал день, когда впервые приносил министерскую клятву вместе с лучшими и ярчайшими своего выпуска из Хогвартса, выстроившимися в новеньких мантиях под июньским солнцем над Британией, где царил мир. Он ушёл под осенним дождём, и ушёл тихо.

Он и Пенни действительно присоединились к остальной семье у Молли и Артура на Рождество. Он немного говорил; он слегка ошалело смотрел, как быстро его младшие братья и сестра выросли в солдат, и был поражён, встретив свою будущую невестку. Но он держал подбородок высоко, и я его за это уважал. Как ни тяжело уйти из семьи, иногда ещё тяжелее вернуться.

Я так и не съехал из дома номер двенадцать, Гриммо-плейс. Одно и другое сговорилось удержать меня там: сначала я был слишком занят устройством конторы в Лиг-элли, а на следующее лето, когда Гарри снова приехал погостить, я узнал, что почти всё, что я, как мне казалось, знал о своём младшем брате, — неправда, и нам предстояло обыскать дом сверху донизу в поисках кусочков души Лорда Волан-де-Морта. И как бы я ни ворчал, что затерянные хоркруксы — это как раз то, что следовало ожидать от моей семьи в качестве домашней утвари и почему я не подумал об этом раньше, к тому времени я сердцем знал: наследие Блэков сложнее этого, и всегда было.

И потому я остался. Не из безразличия и не из окольных соображений на этот раз, не из какого-то извращённого нежелания принять, что я свободный человек, а потому, что некоторые вещи, вышедшие из этого дома, стоили борьбы и сохранения, и мы с моей кузиной были теми самыми людьми, чтобы вести эту битву.

Не думаю, что Тонкс полностью простила себя за случившееся в Отделе тайн. Убийство оставляет след на душе, даже когда это несчастный случай. Но помогло немного то, что Ремус вернулся к нам — уже не универсальный раздаватель доброты и утешения, а человек, отмеченный шрамами и израненный почти так же, как она. Я никогда не прощу Фенрира Сивого за то, что он сделал с моим другом (или, точнее, за то, что заставил его сделать), но это позволило им встретиться на равных и со временем стать целителями друг для друга.

У них теперь есть малыш. Мой крестник, родившийся здесь, в этом доме. Мне понадобилось время, чтобы убедить Лунатика, что я не позволю малышу упасть, но я только что вынес его на крышу — на первый взгляд на ночь.

— Видишь звёзды? — шепнул я. — Твои предки были названы в честь этих звёзд. Однажды я расскажу тебе о них.