Глава 1: Новая глава

Через две недели после битвы Кэтлин — её старейшая подруга — усаживает её за кухонный стол. Кэтлин, которая рядом с ней с тех пор, как они были одиннадцатилетними девочками и разучивали Вингардиум Левиоса на первом уроке чар.

— Я знаю, что ты хочешь делать всё сама, но пожалуйста, Андромеда… тебе нужна передышка. Позволь кому-нибудь другому позаботиться о Тедди — хотя бы какое-то время.

— Нет, — говорит Андромеда. — Я должна это делать.

Чего Кэтлин не понимает, так это того, что забота о Тедди сейчас и есть то, что удерживает её в живых. Потому что младенцев нужно кормить, переодевать, успокаивать — и всё это мешает Андромеде лежать в постели и пытаться присоединиться к призракам.

— Мы просто хотим помочь, — говорит Кэтлин.

— Я знаю, — говорит Андромеда. — И я люблю тебя за это.

В последующие недели и месяцы в дом приходит столько людей, желающих помочь. И двое из них — мальчик и девочка.

Даже если бы Андромеда никогда не читала газет, она знала бы, кто эта девочка. Потому что можно уехать из дома, но дом никогда по-настоящему не отпускает. Так что она всё ещё узнаёт девочку, которая училась танцевать вальс в пустом бальном зале со стопкой книг, уравновешенных на голове.

Но в ней есть и что-то ещё.

— Знаешь, — говорит Андромеда немного погодя, пока мальчик играет с Тедди, выпуская мыльные пузыри, — ты немного похожа на одну мою однокурсницу — Лиссу Бёрк.

Бёрки катились по наклонной, примерно как когда-то Гонты, и Лисса Бёрк каждое лето стояла за прилавком «Борджин и Бёрк». Компании студентов наведывались туда ради забавы.

«Ой», — говорила Офелия Роул, и её алые губы изгибались в улыбке, сталкивая статуэтку со стола. Снова и снова, и каждый раз Лиссе приходилось наклоняться и поднимать всё это. Её щёки заливало краской — красной-красной, — но она ни разу не дрогнула.

(Вот чего вам не рассказывают о Слизерине: жестокость начинается дома. Иногда внутри дома травили почти так же, как снаружи.)

— О. — Девочка вздрагивает. — Да… это моя мать.

И тут Андромеда вспоминает то, что слышала много лет спустя, из вторых рук: что Лисса выросла и вышла замуж за младшего сына Корнелиуса Паркинсона, устроила свадьбу сезона и не забыла продемонстрировать презрение каждому, кто когда-либо её перешёл.

— Как она? — спрашивает Андромеда, потому что ей немного стыдно, что она смотрела и никогда не вмешивалась.

— С ней всё хорошо. — Девочка колеблется. — То есть… всё сложно.

И Андромеда, которая знает всё о семьях и о слове «сложно», не давит.

«Сложно» — снова ключевое слово, месяцы спустя, когда девочка спрашивает её:

— А ты по ним скучала? Потому что… — Она прикусывает губу. — Иногда я скучаю. А потом мне становится ужасно. Как я могу по ним скучать, если они выбрали неправильную сторону?

Белла вставляла слово «магглорождённая», как знаки препинания, а Сисси выбрала своего ужасного мужа-Пожирателя вместо Андромеды — но да, она скучала. А потом ненавидела себя за то, что скучает по людям, которые хотели жить в мире, где Тед мёртв.

— Да, скучала, — говорит Андромеда. — Это естественно — скучать по ним. Но со временем станет легче. И ты найдёшь другую семью.

А потом её глаза начинают щипать, потому что она создала другую семью — и большую её часть у неё отняли.

— Иногда кажется, что все хотят, чтобы у нас ничего не получилось, — тихим голосом говорит девочка. На этот раз она здесь одна, а мальчика нет. Последнее время такое случается всё чаще — они приходят по отдельности.

Через год после школы Рабастан Лестрейндж зажал Андромеду в Косом переулке, обдавая её горячим дыханием, и сказал: «Он никогда не сделает тебя счастливой, знаешь ли. Но не вздумай приползать обратно к нам, когда всё закончится. Никому не нужны объедки магглорождённой».

Его хватка на её руке причиняла боль, и ей хотелось плакать, но если её ужасная мать и научила её чему-то, так это никогда не терять самообладания. Поэтому она просто вскинула подбородок и сказала: «Убери руки, пока я не наложила на тебя проклятие».

— Я просто думала, что после всего, через что мы прошли, будет легче, — говорит девочка. Её ресницы мокрые. — Почему всё не может быть просто?

Однажды Дора сидела за этим самым столом и, плача, говорила: «Он меня не любит. Если бы он любил меня, мы были бы вместе. Всё ведь так просто».

Но «любовь побеждает всё» — это для детских сказок, а эта девочка пережила слишком много, чтобы ей лгали. Поэтому Андромеда накрывает ладонь девочки своей и говорит:

— Я знаю, как это тяжело. Я не могу сказать тебе, что делать. Но я поняла одно: один человек не может быть всем для другого — и наоборот. Тебе всегда будут нужны и другие люди тоже.

И тут она вдруг понимает, что не хочет, чтобы Тедди был в смятении. Может, ей стоило подумать о том, чтобы не пускать в его жизнь людей, которые однажды могут уйти. Но в первые месяцы она была не в том состоянии, чтобы отказываться от помощи. И, в любом случае, уже поздно.

Словно прочитав её мысли, девочка поднимает взгляд и говорит:

— Вы же знаете, что я всё равно захочу… с вами и с Тедди… даже если… — Она не может закончить.

Тёмные волосы и тёмные глаза, но она не выглядит ни как Блэк, ни даже как Паркинсон. Она выглядит как её мать. Как девочка, которая когда-то наклонялась и поднимала вещи с пола «Борджин и Бёрк», не дрогнув.

— Конечно, — говорит Андромеда. — Тебе здесь всегда рады. Что бы ни случилось. Обещаю.

Мальчик ей, конечно, тоже нравится — он нравится всем. Но он не доверяет ей свои тайны, и даже если бы доверял, она не думает, что когда-нибудь стала бы относиться к нему так, как к девочке. Потому что, в конце концов, девочка когда-то была ею самой.

А потом наступает день — первый раз, когда она рассказывает историю про Теда не вздрагивая, не запинаясь и даже, по правде говоря, особо об этом не думая. Она осознаёт это, только когда история уже закончилась и мальчик говорит:

— Это так смешно.

Они снова здесь, вместе. Никогда не узнаешь наверняка, что творится внутри чужих отношений. Но прошло много месяцев, и теперь они, кажется, действительно смотрят друг на друга иначе — в хорошем смысле. Меньше как в лихорадке первой любви и больше как два человека, которые учатся вместе преодолевать расстояние.

— Как бы я хотела, чтобы вы его знали, — говорит она им обоим.

Это одна из тех вещей, о которых вам никогда не рассказывают, когда речь о потере: однажды у вас появятся люди, которые никогда не знали того, кого вы потеряли, — и вам придётся понять, как всё это объяснить.

— Я тоже хотел бы, — говорит мальчик, и от этого она улыбается, потому что знает: они двое понравились бы друг другу.

Свет падает на витражные окна ровно так, как нужно, когда толпа затихает. Столько людей говорили: «Мерлин, чтобы такая девушка выходила замуж в церкви — кто бы мог подумать?» Но это церковь в Годриковой Впадине, да и, кроме того, Андромеда прекрасно знает, как иногда жизнь приводит туда, где ты никак не ожидала оказаться.

Мальчик и девочка стоят впереди — только они уже, в сущности, не мальчик и девочка: с того дня, как Кэтлин усадила Андромеду за стол, прошли годы. Если Андромеда когда-нибудь и сомневалась, что у них всё получится, теперь она не сомневается никогда.

— Дорогие возлюбленные… — говорит священник, и, возможно, дело именно в этом слове — возлюбленные.

— Ты плачешь, бабуля? — шепчет ей Тедди в недоумении.

— Я плачу, потому что я счастлива, любовь моя, — говорит она и гладит его по волосам.

Январский полдень, и девочка у неё на кухне. Она совсем не похожа на Дору — ничто и никогда не вернёт её прекрасную дочь, — но Андромеда всё равно думает о розовых волосах, смеющихся глазах и раскрасневшихся щеках.

— У нас будет девочка, — говорит девочка.

А Дора тогда сказала: у нас будет мальчик.

Это ведь правда, то, что говорят, — сияние.

— Я так рада за вас, — говорит Андромеда.

Девочка разматывает шарф.

— Мы хотели спросить… мы хотим, чтобы её второе имя было Андромеда. Но только если вам это нравится, конечно.

— О. — Она замирает на мгновение. — Для меня это честь. Но вы уверены? Знаете, в мире столько имён…

— Мы уверены, — говорит девочка и накрывает своей ладонью руку Андромеды. Весь свет мира у неё в глазах. — Лили Андромеда. Её назовут в честь самых сильных женщин, которых мы знаем.

Тёплым июльским вечером, много-много лет назад, когда им обоим было всего по семнадцать, она сказала Теду: «Я люблю тебя, правда люблю, но временами мне так страшно от того, что будет дальше». И он коснулся её волос и сказал: «Не бойся. Всё будет хорошо. Обещаю».

Это было правдой — и в то же время нет, но она ни разу не пожалела о своём выборе.