Глава 1: Новая глава

Мантия — подарок отца на одиннадцатилетие — позволяет Гарри идти незамеченным, защищая его, как всегда, от любопытных глаз. Он тихо останавливается в Входном зале и заглядывает в Большой зал.

Зал полон, но родителей легко найти по отцовской растрёпанной шевелюре и медно-каштановым волосам матери; они негромко разговаривают друг с другом.

Они серьёзны, но, когда Гарри смотрит на них, он видит сквозь грязь и ссадины на лицах, сквозь следы битвы; он видит даже дальше героев Первой войны, которыми их считает все остальные. Он видит своих родителей.

Маму и папу.

Каким-то образом, в конце его пути, легко вспоминать все хорошие мгновения. Он думает об отцовской тёплой усмешке, когда тот терпеливо учил Гарри летать, подбадривая его лететь выше, никогда не сдаваться, время от времени не бояться риска; о карих глазах Джеймса, смотрящих на него с гордостью и досадой каждый раз, когда Гарри оказывался втянут в одну из своих авантюр за все эти годы; и о том, что Джеймс Поттер никогда его не подводил, всегда приходил на помощь и поддерживал, стоило Гарри попросить.

Глядя в лицо, так похожее на его собственное, Гарри просто хочет, чтобы отец ещё раз взъерошил ему волосы («Пап, ну хватит», — ворчал бы он, хотя ему всегда нравилось, что после этого его волосы становятся такими же, как у отца), чтобы сказал ему, что всё будет хорошо, если только он никогда не сдастся, чтобы послушать одну из отцовских историй про Мародёров, потому что, как он теперь понимает, он всегда воспринимал отца как должное. Даже с угрозами смерти и войной он всегда считал отца неуязвимым, всегда был уверен, что у них будет ещё одно мгновение вместе.

Он гадает, что отец шепчет сейчас матери, и мысль о том, что он никогда больше не услышит спокойных, рассудительных слов отца, почти ломает его.

Даже издалека, даже посреди хаоса и разрушения, Гарри кажется, что он видит, как глаза матери словно сияют решимостью, которую Волан-де-Морт никогда не смог бы у неё отнять. Это глаза, унаследованные Гарри, и глаза, за которые Снегг отдал свою жизнь. Он гадает, почему мать никогда не рассказывала о том, что когда-то дружила со Снеггом, и понимает сейчас, сколького он так и не спросил у неё. О её жизни в Хогвартсе; о её сестре; о её работе, её мечтах. Целый мир Лили Поттер, который он так и не узнал.

Как и отца, мать он тоже воспринимал как должное, думая, что ещё будет время на всё то, к чему он не спешил. Он хотел бы обнимать её чаще, по-настоящему показать, как сильно он её любит и как благодарен ей за поддержку в каждое мгновение своей жизни.

И ему хочется ещё одной минуты с ней — услышать её смешливый смех в ответ на очередную отцовскую шутку, увидеть озорные искорки в её глазах, почувствовать её любящие руки, которые защищали его надёжнее любого заклинания.

Но Гарри знает, что лжёт себе, потому что одной минуты не хватило бы. Он мог бы стоять тут вечно, глядя на них, и всё равно этого было бы слишком мало — видеть родителей вместе.

Даже сейчас, усталые и измотанные битвой, впервые выглядящие на свой настоящий возраст, они, как ему кажется, всё равно сияют вместе, Джеймс и Лили Поттер, чья любовь создала кровную защиту и столько раз спасала Гарри.

Но на этот раз именно любовь Гарри к ним должна спасти их.

Это справедливо, думает он, и это честно; у него уже было семнадцать чудесных лет с ними. Единственное, что причиняет боль, — это знать, как сильно они будут страдать, когда его не станет, как они не поймут, что Гарри сделал это ради них. Он идёт на последнюю встречу с Волан-де-Мортом, потому что мать научила его не мириться с предрассудками, а отец — всегда поступать правильно.

Гарри надеется, что однажды они снова будут счастливы и обретут покой.

И он знает, что когда-нибудь они увидятся вновь.

Они стоят в объятиях друг друга, отец нежно целует мать в лоб, и Гарри запечатлевает в памяти этот последний образ родителей, чтобы он защищал его, как Патронус, сквозь дементоров, чтобы дать ему последнее мужество встретить Волан-де-Морта и пожертвовать собой.

Когда Гарри открывает снитч и находит Воскрешающий камень, Джеймс и Лили не появляются.

Одна минута.

Первая война научила Джеймса, что иногда, даже посреди хаоса битвы, нужна одна минута, чтобы остановиться и выдохнуть, одна минута, чтобы паника овладела тобой — до тех пор, пока ты снова не сможешь мыслить ясно и сосредоточиться на том, что нужно сделать.

Лили у него в объятиях, и он позволяет себе насладиться этой одной минутой, потому что, когда она закончится, он знает: предстоит работа. Людям нужна помощь — столько раненых, столько тел, которые нужно уложить. Это война и кровь, и его сердце горит от скорби обо всём потерянном и от знания, что потери ещё будут. Они ещё не победили.

Но Лили обнимает его — он не знает, кто кого поддерживает — и он позволяет её знакомому запаху наполнить его, успокоить, перенести туда, где он помнит, ради чего сражается.

Ради неё — всегда было ради неё — и ради Гарри. Их сына.

Он делает глубокий вдох, и его минута истекает. Джеймс мягко целует её в лоб, как делал бессчётное число раз до этого, и прогоняет страх, что это последний поцелуй, который он ей подарит.

Отчаяние никогда не помогает. У него есть только надежда, и он будет цепляться за неё. Каким-то образом, знает он, всё это скоро закончится. Так или иначе.

Но сейчас он думает только об одном исходе, веря, что у Гарри есть план. Он не видел сына с того момента, как Волан-де-Морт объявил перемирие, но он видел Рона и Гермиону, а если с ними всё в порядке, то и с Гарри тоже.

Нелегко принять, что столько лежит на плечах его семнадцатилетнего сына, но он доверяет Гарри. Что бы Джеймс ни совершил в своей жизни, его величайшим достижением всегда будет то, как они с Лили вырастили сына — каким прекрасным молодым человеком он стал, с сердцем, бьющимся в правильном месте.

А когда всё это закончится, Гарри наконец сможет жить в мире.

Легче думать о возможностях будущего, чем о том, сколько молодых жизней было унесено в этот день и сколько разрушений причинил Волан-де-Морт, но он клянётся, что они всё отстроят заново. Свою веру, Хогвартс, веру в доброе. Они создадут лучший мир.

Джеймс укладывает юношу, который после смерти выглядит так молодо, что мог бы сойти за его сына, и старается не думать о том, каким хрупким кажется парень и как легко им мог бы оказаться Гарри.

Нет, никакого отчаяния. Как он всегда говорит Гарри, хорошее приходит, если просто никогда не сдаваться. И пока Джеймс дышит, он будет сражаться. Он вспоминает тот хэллоуинский вечер много лет назад, когда он думал, что умрёт, и был готов умереть, лишь бы дать Гарри и Лили ещё немного времени — он бы с радостью обменял свою жизнь на их, если бы это значило, что они будут в безопасности…

— Мистер Поттер? — слышит он мягкий голос, и, обернувшись, Джеймс видит встревоженное лицо Джинни Уизли. — Профессор Макгонагалл просила вас позвать, ей нужна помощь с укреплением барьеров снаружи.

Джеймс кивает.

— Сейчас приду. И Джеймс, Джинни.

Она смотрит на него, её карие глаза впервые без обычной тени весёлости, и Джеймс думает, что ей, как и Гарри, пришлось взрослеть слишком быстро.

— Пожалуй, я пока ещё побуду на «мистере Поттере», — говорит она, и Джеймс вдруг понимает. Джинни всегда звала его официально — просто чтобы поддразнить. Если она начнёт звать его Джеймсом сейчас, это будет слишком похоже на их последний разговор.

Им обоим нужно верить, что впереди будет ещё время.

— Хорошо, будущая миссис Поттер, — говорит он наконец, и от этого она почти улыбается.

Когда они покидают замок и уже собираются разойтись на территории, она оборачивается с обеспокоенным лицом.

— Ты не видел Гарри? — спрашивает Джинни, и он слышит в её голосе страх, от которого его пробирает дрожь.

— Нет, но с ним наверняка всё хорошо, — говорит он, потому что не может допустить иной вариант.

— Гермиона сказала, у него было что-то, что нужно увидеть, — говорит Джинни, будто сама себе. — И что, по её мнению, он пошёл наверх, но я могла бы поклясться, что чувствовала…

Она осекается, качает головой и смотрит в сторону леса.

— Что чувствовала? — настаивает Джеймс, хотя инстинкты подсказывают ему, что он не хочет знать.

— Ничего, — говорит Джинни, и её тон ясно даёт понять, что она тоже не хочет думать о худшем. — Уверена, он просто просчитывает следующий ход. Сын Лили на самом деле очень умён, знаете ли?

Джеймс принимает её подколку.

— Спешу сообщить, что половина этого ума — от меня.

— Я думала, от тебя ему досталась та часть, где он постоянно попадает в неприятности.

— Нет, от него мне досталась та часть, где он всегда из них выбирается, — говорит Джеймс, и на мгновение они обмениваются тихими улыбками.

Потом Джинни моргает.

— Удачи с чарами, — говорит она и с последним кивком уходит.

Джеймс провожает её коротким взглядом и думает, что, когда всё это закончится, ему с сыном понадобится серьёзный разговор о том, что нельзя заканчивать очень хорошие отношения по глупым благородным причинам.

Следующие пятнадцать минут он работает не покладая рук, помогая укреплять магические барьеры замка и восстанавливать входную дверь, чтобы лучше контролировать ситуацию. У Пожирателей численное превосходство, он знает, но, как всегда говорит Ремус, численность не выигрывает битвы. Если им удастся сосредоточить главное сражение в Большом зале, тогда внутрь сможет прорваться лишь ограниченное число Пожирателей, и у них будет больше шансов против самого Волан-де-Морта, если он сдержит своё обещание прийти…

И тогда Джеймс сможет увидеть последнюю дуэль между сыном и Волан-де-Мортом, и одна эта мысль наполняет его ужасом. Он не может просто стоять и смотреть. Он должен быть рядом с Гарри, он должен быть плечом к плечу с сыном, потому что он никогда не оставит Гарри одного —

«Гарри Поттер мёртв. Он был убит, когда пытался скрыться, спасая свою жизнь, пока вы отдавали свои за него. Мы приносим вам его тело как доказательство того, что ваш герой ушёл».

Он не слышит больше ничего из того, что говорит Волан-де-Морт, потому что его разум кричит в отрицании. Нет, нет, нет.

Волан-де-Морт лжёт. Гарри никогда бы не убежал, никогда бы не умер. Гарри никогда бы не пожертвовал собой, чтобы дать им всем шанс —

Кроме того, что его благородный, храбрый, чудесный сын, конечно же, поступил бы именно так.

Одна минута, безумно думает он. Я буду верить в это одну минуту, а потом увижу, что это ложь.

Когда он видит, как Хагрид несёт его, эта минута не заканчивается никогда.

Есть минуты, которые кажутся длиннее других.

Иногда это к лучшему. Лили может вспомнить минуту чистого хохота с Доркас и Марлин в спальне девочек много лет назад; причина смеха давно забыта, ушла вместе с её подругами, но память о том счастливом, беззаботном мгновении осталась.

Или первый раз, когда она проснулась рядом с Джеймсом, в его всё ещё обвивающих её руках, с его медленным мягким дыханием, и она смотрела на его спящее лицо и думала, что правда любит его — они сказали это друг другу накануне вечером, но в ту одну минуту тишины и покоя (прежде чем Джеймс проснулся и начал её щекотать, и она захихикала, и он поцеловал её), она просто упивалась этим чувством любви.

Или ту минуту, когда она задержалась в ванной, глядя на тест на беременность, который говорил, что, несмотря на то что это было незапланированно, несмотря на ужасное время, они с Джеймсом вместе создали жизнь — их любовь породила его, их сына. Она смотрела на тест, держа руку на своём всё ещё плоском животе, и одну минуту это были только она и её малыш — прежде чем она пошла поделиться новостью с Джеймсом.

Есть и другие, плохие минуты, но Лили старается о них не думать. Она оптимистка в той же мере, что и реалистка. Жизнь состоит из хороших и плохих мгновений; она просто выбирает сосредотачиваться на хороших, а не отчаиваться из-за плохих.

Поэтому она сосредотачивается на предстоящей задаче, раздавая зелья, когда их просят, и в голове у неё всё время крутится, какие ингредиенты лучше подойдут против того, с чем сталкиваются люди — порезы, ожоги, яд акромантула…

Когда выдаётся мгновение затишья (которое её не обманывает — это всего лишь затишье перед бурей), Лили позволяет себе осмотреться. Джеймс, должно быть, снаружи, на территории — на открытом пространстве ему всегда было легче, — но Гарри она всё равно никак не может найти. Наверняка занят, её бедный трудолюбивый сын. Он не успокоится, пока —

По её телу пробегает дрожь, необъяснимая и холодная, и она вспоминает выражение, которое использовала её мать — будто кто-то прошёлся по её могиле.

Глупости, конечно: это, вероятно, просто страх и адреналин перед битвой, тот самый, который Джеймс всегда советует ей обращать себе на пользу, чтобы обострить чувства.

Вот только боится она не за себя. Она думает о Гарри, о своём маленьком счастливом малыше, чьи глаза всегда словно светились чистым восторгом от того, что он жив. Она думает о том, как видела, как он растёт, становится взрослым — красивым, храбрым мужчиной, и, как это бывало, когда он был младенцем в своей колыбели, она думает, что могла бы смотреть на него вечно, и этого было бы мало.

Он её драгоценный сын. Тот, за кого она без колебаний отдала бы жизнь, потому что всё, чего она хочет, — чтобы он был в безопасности. С Гарри surely всё хорошо.

И всё же это чувство не отпускает, грозя раздавить её, будто дементор — то, чего она всегда боялась больше всего, — стоит прямо рядом, вытягивая всё счастье и надежду, и Лили безумно думает, что сейчас ей нужен Джеймс, нужны его руки, обвивающие её, чтобы она снова почувствовала себя дома. Его присутствие всегда действовало на неё успокаивающе — в том, как он целует её в лоб, в том, какой он тёплый.

С Джеймсом она всегда чувствует, что всё будет хорошо. Не только для неё — для всей их семьи.

Но сейчас она одна, и ей холодно, и Лили сглатывает крик, будто поднимающийся из самой груди. Нет явной причины этому необъяснимому страху, ничего не изменилось. Люди всё так же ходят вокруг, помогая чем могут, успокаивая раненых и тех, кто кого-то потерял, или просто ища своих близких —

Любовь.

И вдруг, так же внезапно, как пришло, это чувство исчезает, будто унесённое лёгким дуновением ветра. На сердце остаётся лишь тень его, как шрам давно зажившей раны, но тревога ушла, и Лили поднимает глаза к зачарованному потолку, почти ожидая, что вот-вот рассветёт.

Снаружи всё ещё темно, но рассвет уже недалеко. Новый день приносит новую надежду, как всегда говорила её мать.

Но тут голос лорда Волан-де-Морта разносится по залу, и она слышит его слова, понимает их — но не верит ему.

Гарри не может быть мёртв. Волан-де-Морт не убил его шестнадцать лет назад, он не убьёт Гарри и сейчас. Её любовь — её и Джеймса — защищала его.

Вот только защита закончилась, когда он стал совершеннолетним.

Лили выходит наружу, скорее скользя, как призрак, чем шагая, как человек, вокруг неё люди, но она их не замечает — может быть, Молли сжимает её руку, может быть, Невилл (этот удивительный молодой человек, которым Фрэнк и Алиса гордились бы безмерно) зовёт её по имени. Она не знает, она не может ничего, кроме как подчиниться тому порыву выйти наружу и убедиться своими глазами, что Волан-де-Морт лжёт.

— Нет! — кричит кто-то, и она думает, что это профессор Макгонагалл, которая когда-то написала ей и Джеймсу, чтобы сообщить, что их сын стал самым молодым ловцом за столетие, и они могли прочитать в её письме удовольствие и гордость.

Макгонагалл всегда благоволила Джеймсу и Лили, и Лили всегда думала, что это благоволение распространилось и на Гарри, как бы Макгонагалл ни отрицала.

Это был крик отчаяния. Она никогда не думала, что Макгонагалл способна издать такой звук, но Минерва, должно быть, ошибается, другого быть не мо—

А потом Рон и Гермиона тоже плачут, и Лили думает о том, что они — такая же семья Гарри, как она и Джеймс; она думает о том, что у Гарри всегда были верные друзья, как Сириус и Ремус всегда были рядом с Джеймсом. Она доверяет Рону и Гермионе — доверяет их любви — направлять и защищать Гарри и быть рядом с ним, что бы ни случилось; Рон всегда был сердцем, а Гермиона — разумом, и вместе они, знает она, стали Гарри лучшими друзьями на свете.

Нет, не стали. Становятся. Всё ещё.

Но Джинни плачет, зовя Гарри, а он не отвечает, и каким-то образом это прорывается внутрь Лили, потому что Гарри так влюблён в эту девушку, что, конечно, он бы ответил ей. Лили думает о том, как глаза Гарри всегда загораются, когда рядом Джинни, каким счастливым он казался в те недели, что они были вместе, как он беспокоился за неё, пока был вдали («Обещай мне, что присмотришь за ней, мам», — попросил Гарри в день, прежде чем исчезнуть со свадьбы Билла и Флёр, — я не смогу… если с ней что-нибудь случится… пожалуйста»).

И она знает своего сына и знает, что Гарри всегда видел в Джинни обещание нормальной жизни — жизни, где он не Избранный, а просто обычный мальчик, влюблённый в обычную рыжеволосую девушку, как однажды его отец.

Вот только Хагрид несёт его, и Гарри безвольный и неподвижный, и она вспоминает, как впервые держала этого младенца на руках, как он двигался и плакал, но, когда посмотрел на неё — теми яркими зелёными глазами, что она ему передала, — он, казалось, успокоился.

Он проснётся, безрассудно думает она, и ждёт, что он вскочит и рассмеётся, но Гарри остаётся неподвижным в течение той минуты, что Волан-де-Морту нужно, чтобы подойти ближе, и это худшая минута в её жизни.

Заклинания и проклятия летают вокруг них, но Джеймс и Лили не отводят глаз от красных глаз Волан-де-Морта.

Это очень похоже на дежавю, ведь они уже были здесь, лицом к лицу с ним, противостоя ему. Четырежды. Четырежды они выжили, и в четвёртый раз им удалось защитить сына.

Может, для Гарри уже слишком поздно, но оба они знают: Гарри никогда бы не хотел, чтобы они сдавались. И если всё, что им остаётся, — это добиться этой последней капли правосудия, они её добьются.

Уголком глаза Джеймс видит, как падает Беллатриса Лестрейндж — и это доставляет ему мрачное удовольствие, — но тут Волан-де-Морт отбрасывает его и Лили с дороги, обращая своё внимание на Молли Уизли.

— Протего! — кричит кто-то, накладывая щитовые чары между Молли и Волан-де-Мортом, и сердце Лили бьётся чаще ещё до того, как её разум осознаёт, кому принадлежит этот голос.

И вот Гарри стягивает с себя Мантию-невидимку, и Джеймс вспоминает изумление Гарри, когда он подарил ему мантию на одиннадцатилетие, и тот торжественно обещал заботиться о семейном наследстве. Глаза Гарри искрились всеми открывающимися возможностями; каким бы ответственным ни был его сын, внутри Гарри тоже жил Мародёр.

Они кружат друг вокруг друга, Волан-де-Морт и Гарри, и хотя Лили хочется броситься к сыну, каким-то образом она знает: не сейчас. Впервые она по-настоящему принимает, что это судьба Гарри, это его мгновение. Они с Джеймсом сделали всё, что могли — они вырастили Гарри, они любили его и научили всему, что по-настоящему важно. Их сын — выживший.

Гарри говорит о любви (Снейп, серьёзно?, думает Джеймс), о свойствах палочек, о раскаянии, и вот Гарри произносит любимое своё заклинание — то самое, которое он защищал, когда Джеймс говорил, что надо быть агрессивнее (он просто хочет, чтобы Гарри был в безопасности, чего бы это ни стоило, но Гарри отказывался расшвыривать людей заклинаниями). А потом всё кончено. Наконец-то.

Рассветает, и каким-то образом первая связная мысль Лили — что её мать была права: новый день всегда приносит новую надежду. А потом она кричит — или Джеймс, она не знает, — и их руки обвивают Гарри, они чувствуют, как бьётся его сердце, и он жив. Их сын жив, и всё будет хорошо. Они стоят в объятиях друг друга, семья Поттеров, целую вечность — но это лишь одна минута, потому что Гарри нужно обнимать и чествовать и любить других.

Эта минута начинает целую жизнь.