Глава 1: Новая глава

1 сентября 1991 года

Гарри даже не оглядывается, проталкиваясь сквозь барьер, отделяющий платформу девять и три четверти от остального Кингс-Кросса; он торопится на ту сторону, Джеймс и Лили следуют за ним, а впереди Лили видит несколько рыжих макушек и кого-то, кричащего о том, что, судя по всему, может оказаться гигантским тарантулом. Ну разумеется, без Уизли не обошлось.

— Он пойдёт в отца, да? — мечтательно улыбается она, отвешивая Джеймсу короткий чувствительный подзатыльник, и тот лишь смеётся. Лили не против, честно говоря — её собственной одиннадцатилетней версии было страшно проходить сквозь барьер, страшно прощаться с родителями: а вдруг всё это шутка, несмотря на слова Северуса? И как бы она сейчас ничего не изменила, она рада, что её сыну не придётся никому ничего доказывать. — Хотя готова поспорить, наш сын найдёт большинство тайных ходов Хогвартса без всякой карты. Может, в нём и твоё дух авантюризма, но здравый смысл — мой.

— Мог бы и огрызнуться, но мы оба знаем, что это скорее по части Рема, — отвечает Джеймс и окликает Гарри.

Лили наблюдает издали, как он выбирается из кучки, в которой, похоже, собрался почти весь Гриффиндор, и Рон, прижимающий к себе что-то, очень похожее на жабу, одной рукой приглаживая волосы, подбегает к ним.

— Только не позорь меня, мам, — умоляет он, и Лили просто смеётся, потому что это говорят все дети, каждый год, когда их провожают на платформе, и она вовсе не собирается требовать для своего сына исключения. — Сириус сказал… — и он осекается, опустив глаза, а Лили притягивает его в объятия, стараясь не волноваться: с ним всё будет хорошо, всё будет хорошо. Джеймс сзади кладёт подбородок ей на плечо и обнимает её за талию. Лили позволяет себе прижаться к нему, крепко держа Гарри. — Я очень хочу попасть в Гриффиндор, ладно? Я же могу просто попросить Шляпу? Она ведь не станет меня игнорировать, так ведь?

Она чувствует, как Джеймс за её спиной расслабляется и подбадривающе сжимает её руку, и улыбается. Потому что храбрость — это не то, что ты есть, это то, что ты делаешь. Они с Джеймсом усвоили это трудным путём: месяцами, на седьмом курсе, кружили друг вокруг друга, ни один не решался сказать вслух то, что думал. Поэтому она просто проводит пальцами по волосам Гарри и говорит:

— То, что ты знаешь, чего хочешь, Гарри, — для нас с твоим отцом это всё, о чём можно просить.

— Ты мне всю причёску испортила! — восклицает Гарри, вырываясь, и убегает к друзьям, когда проводник начинает подгонять отстающих студентов.

Лили просто отпускает его. На минуту ей самой кажется, что всё это — какой-то розыгрыш: неужели ей могло так повезти, что всё это у неё есть?

Вместо раздумий она просто сплетает свои пальцы с пальцами Джеймса, они стоят плечом к плечу в конце платформы, оба машут вслед, когда поезд трогается со станции, и она изо всех сил старается не расплакаться.

Бесполезно, конечно: рядом Джеймс уже достаёт носовой платок, чтобы вытереть собственные слёзы, и вот по ней она и понимает: всё у них будет хорошо.

~*~

1 сентября 1992 года

— Миссис Поттер, — раздаётся голос откуда-то сзади, и Лили оборачивается: перед ней стоит Гермиона Грейнджер, робко улыбаясь, мантия безупречно выглажена, под мышкой — учебник. — Рада видеть вас, как всегда. Мои родители просили поблагодарить вас за тот набор леденцов без сахара, что вы прислали на каникулах. Я просто хотела спросить, вы не видели Гарри?

— Он был с Роном, у выхода, — подсказывает Джеймс рядом, и уголки губ Гермионы слегка подрагивают, опускаясь в лёгкую гримасу, которая вызывает у Лили любопытство. Из всех друзей Гарри к Гермионе у неё особая слабость. — Хочешь, поможем тебе его найти?

— Нет, — и её нижняя губа едва заметно дрожит. — Рон уже в красках объяснил мне, что он думает о том, что я провожу дорогу в поезде, повторяя intermediate-чары. Я как-нибудь справлюсь.

И вот оно.

— Не знаю, говорил ли тебе Гарри, — говорит Лили, чуть наклоняясь к Гермионе, — но у меня тоже родители маглы. И я всегда чувствовала себя безнадёжно отстающей из-за этого. Скажи об этом Рону — уверена, он поймёт.

Рядом Джеймс тепло улыбается, и она так благодарна судьбе, что нашла того, кто понял. Джеймс по непонятным ей причинам до сих пор обращается с ней, как с подарком, и рядом с ним Лили чувствует себя в безопасности, защищённой, готовой, чтобы с неё сняли все обёртки.

— Он старается, — говорит Гермиона. — Дело не в этом. Просто его куда больше волнует этот дурацкий квиддич. — Она качает головой, поднимая глаза на Лили. — Как я однажды сказала Гарри, есть вещи поважнее книг. Но это не значит, что мне хочется два часа обсуждать лучшую polish-пасту для мётел.

— Разумеется, есть, — говорит Лили, крепко сжимая руку Джеймса между ними. — Но знаешь что? Однажды появится человек, которому будешь интересна не вопреки книгам, а благодаря им. — Она наклоняется и добавляет: — Только не говори мистеру Поттеру, что я вам рассказала, но он был куда лучше в приготовлении Delirium-настойки, чем хотел показать.

Джеймс издаёт рядом возмущённый звук, похожий на мяуканье котёнка.

Гермиона переводит взгляд с одного на другую и говорит:

— Ну, мальчика я сейчас, в общем-то, не ищу, но спасибо, миссис Поттер. Ах да, мистер Поттер — профессор Слизнорт предложил мне дополнительные занятия, чтобы учиться с опережением, и, если попросить, я уверена, он позволил бы мне отправить с Гарри домой пару учебников, если бы это вам пригодилось.

— Гермиона, — говорят они хором и оборачиваются друг к другу, но поезд испускает пронзительный гудок, и она одними губами произносит «спасибо» и убегает.

— Будем надеяться, что наш сын со своей тягой всех спасать выручит её из Слизеринского клуба, — говорит Джеймс, и оба смеются, потому что это было то ещё приключение, но Лили знает: эти дети со всем разберутся. У них с Джеймсом ведь получилось.

~*~

1 сентября 1993 года

— Не могу поверить, что вы это делаете, — вздыхает Ремус, стоя по другую сторону от Джеймса; все трое появляются на платформе, и Лили поправляет воротник мантии Гарри, прежде чем тот убежит искать Рона и Гермиону. Она научилась отпускать его, и если за два года ей пришлось отправить всего три Громовещателя, один из которых был шуткой Сириуса, то она считает, что с родительством они справляются. (Хотя, если её сын пошёл в отца — они, скорее всего, и половины не знают о том, что он на самом деле вытворяет.) — Казалось бы, как преподаватель я должен бы иметь хоть какой-то авторитет даже на платформе.

— Ты замещаешь Златопуста Локонса, Ремус, — усмехается Джеймс. — До сих пор не понимаю, как этому болвану удалось магически оторвать себе часть уха, восстанавливая зелье для волос, но вот поди ж ты. И всё же, кто бы мог подумать — один из нас станет учителем. — Выражение его лица — такая смесь изумления и восторга, что через мгновение Лили и Ремус тоже начинают смеяться, и Ремус внезапно выглядит куда менее усталым, мышцы лица расслабляются, и Лили почти удаётся забыть о тонком верёвочном шраме под его челюстью.

Она вдруг так благодарна Дамблдору за то, что он дал Ремусу этот шанс, — даже если ей уже пришлось предупредить Джеймса и Сириуса, что ни при каких обстоятельствах им нельзя даже думать о «воссоединении» у Гремучей ивы.

— Присмотри за Гарри для нас, — просит Джеймс, — и, так уж и быть, учитывая истории, которые я слышал от нашего сына и его друзей, когда они думают, что мы не слушаем, я бы приглядел и за близнецами Уизли.

— Я не могу выделять любимчиков среди студентов, Джеймс, — отвечает Ремус, но в его глазах пляшут те самые искорки, которые Лили мгновенно узнаёт: это поздние вечера с бутылками медовухи на террасе летом, когда Гарри уже спит, и тот взгляд, который у него бывал, когда Сириус небрежно накидывал ему на плечи гриффиндорский шарф — будто кто-то и правда верил его протестам, что на матч по квиддичу его тащить не для чего. — Обещаю, что, если он попадёт в наказание, рядом не будет ни одного бумбоксла.

Лили пресекает нахмуренные брови Джеймса быстрым поцелуем в щёку и шепчет ему на ухо:

— Ты же понимаешь, что Ремус заставит его разбирать бумаги, чтобы просто спросить о твоём впечатляющем послужном списке наказаний и всё такое?

— Я всё слышу! — откашливается Ремус. — Пожалуй, я попрошу его помочь мадам Пинс протереть все книжные обложки в библиотеке, раз уж ты так низкого мнения о моих дисциплинарных способностях.

Но все трое смеются, и в конце они обнимаются втроём: Лили сжимает руки Ремуса и Джеймса и целует Ремуса в щёку, а потом они с Джеймсом отходят в сторону и смотрят, как Ремус находит себе место в вагоне. Она вспоминает, как они вдвоём сидели в вагоне старост на своём пятом курсе, хохоча над историями Ремуса о том, как он в детстве объелся шоколадных лягушек, и сравнивая конспекты к СОВ, и это забавно, право слово: иногда взросление заставляет её чувствовать себя такой юной — будто впереди ещё столько жизней, которые они могли бы прожить, а они всё ещё стоят на самом краю, способные сделать любой из этих выборов. То, что Ремус — после стольких лет тайной хитрости — станет учителем, заставляет её задуматься, какими ещё могли бы быть возможности.

Гарри подходит к ним попрощаться, и Лили просто обнимает его так крепко, что он вырывается и смущённо бормочет: «Мам!»

Она отпустит его через минуту. Она, в общем-то, вполне довольна именно этим выбором.

~*~

1 сентября 1994 года

— Просыпайся, Джеймс, — бормочет Лили, устраиваясь коленями по обе стороны от него; он перекатывается на спину и щурится на неё снизу вверх, одной рукой тянувшись к палочке на тумбочке. Она осыпает его подбородок серией быстрых поцелуев, спускаясь к плечу, и отстраняется, лишь когда его рука наконец дотягивается до цели и ей приходится уворачиваться от летящих через всю комнату очков.

— Что случ… — спрашивает Джеймс, надевая их, и уголки его губ медленно расползаются в сонной полуулыбке, пока он смотрит на неё снизу. — Чёрт. Уже почти… Гарри-то готов? А, и — блин, Лили, нельзя так с мужчиной, которому ещё нужно выглядеть прилично, чтобы провожать сына в Хогвартс.

Лили только смеётся, позволяя дыханию скользнуть по коже Джеймса, целует его в грудь, а потом смотрит вверх и ухмыляется. Всё его тело вздрагивает под её ладонями, и она позволяет этой энергии Conductиться сквозь неё, как молния; кожа горит, словно белое пламя fiendfyre, в точках соприкосновения; она — Лили, и он — Джеймс, и после стольких-то лет между ними всё ещё больше искр, чем на первом курсе на уроке чар.

Это опьяняет; после всех тех лет, когда она пыталась отвлечь внимание Джеймса от себя, теперь всё её тело по орбите тяготеет к нему — будто они провернули полный круг по той самой линии, по которой всегда ходили на цыпочках, каждый со своей стороны.

— На случай, если ты был слишком отвлечён, чтобы заметить, — говорит она, — Гарри совой написал нам часа три назад от Уизли. Он поедет в Хогвартс с ними, чтобы по дороге успел втолковать Артуру всё то, что узнал за лето у моей сестры. И знаешь, — задумчиво добавляет Лили, приваливаясь на бок рядом с Джеймсом, — нам стоит убедить Молли что-нибудь сделать с этой ужасной совой. По крайней мере, на этот раз ей повезло приземлиться в мои гортензии.

— Лили, — говорит Джеймс, поднимая палец, — ты хочешь сказать, что разбудила меня, чтобы сообщить, что нам не нужно везти нашего сына в Лондон к поезду, потому что, откровенно говоря, это звучит слегка нелогично.

— Джеймс, — вздыхает она, наклоняясь ещё за одним поцелуем, — я разбудила тебя потому, что это первый день остатка нашей — вплоть до Рождества — жизни без ребёнка, и я хочу убедиться, что смогу насладиться им сполна.

— Ага, точно, — отвечает Джеймс, чуть приподнимаясь. — Потому что у меня есть план, от которого мы будем выглядеть как угодно, только не приличные родители, — и он тянется к ней для поцелуя.

Лили улыбается в его губы, когда его ладони ложатся ей на плечи халата, думая обо всех будущих утрах — с Гарри и без, — пока её тело пылает, но сердце согрето, как очаг.

~*~

1 сентября 1995 года

Вспыхнула эпидемия разнообразных кожных болезней, которые пациенты то и дело приписывают новой лавке близнецов Уизли в Косом переулке, но Лили подозревает, что на деле всё куда проще: люди слишком усердно праздновали на Чемпионате мира и слишком тесно соприкасались. Она на смене в Мунго с восьми вечера, и не похоже, что её скоро отпустят — тем более не к тому времени, когда нужно провожать Гарри на станцию.

Лили уворачивается от пациента как раз вовремя, чтобы избежать ярко-зелёных брызг, взмахивает палочкой на эту мерзость, крича «эванеско», и поднимается в совятню больницы, чтобы связаться с Джеймсом. Она знает: он вполне способен сопроводить Гарри до Кингс-Кросса. Да и вообще — в пятнадцать лет Гарри мог бы и сам, если бы им не хотелось выглядеть совсем уж безответственными родителями в Хогвартсе, и то, что её старая подруга Мэри Макдональд справляется с тройняшками, вовсе не означает…

Она глубоко вдыхает, заставляя руку не дрожать, хватает пергамент и перо из ящика и пишет:

Джеймс,

Застряла на работе до полудня — проследи, чтобы Гарри благополучно уехал, хорошо? И НЕ смей использовать это как предлог, чтобы доехать до Кингс-Кросса на мотоцикле Сириуса, что бы ты там ни говорил про то, как ненавидишь летучий порох и как легко найти парковку. Обними его за меня.

Люблю,

Лили

Она выбирает маленькую, но надёжную сипуху, привязывает свёрнутый пергамент к её лапке и выпускает в окно. Она смотрит, как сова улетает, взмахивая крыльями и растворяясь в темноте. В одной из клеток позади неё сова ухает, когда лунный свет на миг скользит по ней. В такие ночи, когда от её волос пахнет рвотой, сколько бы заклинаний она ни накладывала, и когда ей отчаянно хочется домой, к семье, она иногда забывает, зачем она вообще здесь. Восемнадцатилетняя девочка, странным образом и мудрая не по годам, и наивная, переполненная противоречиями так, что она чувствовала себя живой в мире, где столько людей хотели её смерти; с «Превосходно» по СОВ по зельям и желанием помочь войне всеми возможными способами.

Война, пожалуй, закончилась задолго до победы — благодаря тяжёлой работе Ордена и Регулуса Блэка, — но иногда Лили слишком отчётливо помнит все «а если бы»: как маленькие магловские фильмы, прокручивающиеся в её голове по кругу. Джеймс никогда этого не понимал до конца, потому что все его страхи были заперты между страницами газет и книг, без воздуха; он умел прятать свой страх лучше неё, но справляться с ним — хуже.

Оглянувшись на ночь, где луна ярка, но на горизонте мерцает лишь одинокая звезда, Лили делает последний глубокий вдох и возвращается в палаты, натягивая улыбку, как пальто, на мгновение слишком большое, — пока не втягивается в неё плечами, и она не садится по фигуре, как вторая кожа. И это ощущение — то самое. Она будет бороться, будет бороться всегда; даже если лишь за то, чтобы её муж и её сын не стали жертвами общебританской чумы.

~*~

1 сентября 1996 года

Лили как раз беседует с Гарри о важности его СОВ-экзаменов… точнее, ЖАБА, — стараясь не хмуриться, пока он пассивно кивает на каждое её слово. Она знает своего сына: последняя минута и внезапное упорство — это его стиль; и потом, она почти уверена, что у Гермионы Грейнджер планы занятий для него и Рона будут готовы раньше, чем закончится первая учебная неделя.

— У нас снова будут встречи с Макгонагалл по поводу карьеры в конце года, конечно, я буду заниматься. Никто не приходит на её урок, не сделав домашнее задание. Ты правда думаешь, что я заявлюсь с плохими оценками и без плана на оставшуюся жизнь?

— Ну смотри, у меня не забалуй, — отвечает Лили. — Я вполне могу попросить Хагрида присматривать за тобой на Уходе за магическими существами, ты же знаешь.

Она не сделает этого, не по-настоящему, и Гарри это знает — они с Джеймсом оба уверены, что лучшие свои решения — как, например, влюбиться друг в друга — они приняли лишь потому, что им позволили ошибаться на этом пути. Эта философия всегда была частью их родительства.

Тут подходит Молли, Артур — на шаг позади; её волосы блестят в свете фонарей в конце платформы.

— Мы просто хотели ещё раз поздравить Гарри, — говорит она. — Капитан команды по квиддичу — это серьёзно. Уверена, Чарли передаст пару советов, я попрошу его отправить сову. — Она заключает Гарри в широкие объятия, от которых он на мгновение теряет опору, пока Артур не трогает Молли за плечо и она не отступает, смущённо улыбаясь Лили.

Хотя, честно говоря, Лили совершенно не против; она уж точно не станет запрещать людям хвалить её сына (если это не Слизнорт. Ей действительно нужно поговорить с Дамблдором о том, что этот человек всё ещё преподаёт).

— Наверное, Джеймс гордится, — говорит Артур, протягивая Гарри руку. — Молли, наверное, рада, что никто из наших не пошёл в меня — я чуть не взорвался на четвёртом курсе, пытаясь… — он, должно быть, ловит краем глаза недовольный взгляд Молли, потому что спешит добавить: — но мы об этом не говорим.

Лили просто кивает, кивая головой в сторону, где Джеймс громко рассказывает Ремусу, как рад, что Гарри — ловец, иначе его собственные рекорды по голам оказались бы в опасности; Ремус уворачивается от одного из его оживлённых жестов.

— Я тоже им горжусь, — говорит она.

В отца пошёл, как по нотам. Но маленькая улыбка, которую Гарри прячет, как только замечает её взгляд; то, что она знает — у него есть мечты, даже если он не всегда озвучивает их ей; всё это заставляет её думать: он и немного в мать.

~*~

1 сентября 1997 года

Платформа девять и три четверти кишит жизнью, пока Джеймс и Лили пробираются сквозь толпу за Гарри, который одной рукой неуклюже балансирует клетку Букли, а другой — сумку, набитую сладостями, чтобы поделиться с друзьями в поезде. Лили только смеётся, глядя, как Джеймс делает отвращённое лицо при виде двух когтевранцев, целующихся у столба, и тычет его палочкой в бок, потому что они сами были той самой парочкой в конце седьмого курса, перед тем как она уехала на месяц к родителям. (К тому же Гарри загадочным образом куда-то испарился, и она подозревает, что вместе с Джинни.)

— Пусть развлекаются, — говорит она. — Тут это куда менее неловко, чем делить с ними купе в поезде.

Джеймс просто трёт плечо, куда она ткнула, хмурясь. Она ни за что не признается ему под страхом смерти, но его нахмуренные брови в момент, когда он вдруг подхватывает то же воспоминание, что только что посетило её, — это kinda мило.

— Это верно, — говорит Джеймс, приподнимая бровь. — Помню, как Муни и Хвоста передёргивало от нас. Вот бы узнать, как они умудрились подменить мой тыквенный сок оборотным зельем в тот вечер. — Он на мгновение выглядит оскорблённым до глубины души, проводя рукой по волосам, словно одно воспоминание о том, что он на короткое время выглядел как кто-то другой, было непереносимо. — Один случайный глоток — и я минут десять был как Флитвик!

— Жаль, конечно, я не видела, — смеётся Лили. — Мне бы так хотелось на это посмотреть. Фотография, которую Сириус отправил совой, была недостаточна.

— Да уж, — отвечает Джеймс, и его голос становится таким хриплым и низким, что на мгновение звучит почти не по-настоящему — здесь, на вокзале, среди всего student населения Хогвартса, снующего туда-сюда. — Я был маленького роста, и у меня была борода. Я же знаю тебя, Лили Поттер. Ты бы ни за что этого не одобрила.

Она делает вид, что задумывается, и говорит:

— Я бы это одобрила, потому что это был ты. Настоящий ты, внутри. К тому же, ты это полностью заслужил — ты в тот день не слушал ничьи прощания, даже собирался увидеться со всеми позже, — и тут она толкает его назад, тянется к его подбородку, ботинки Джеймса на мгновение неровно стучат по кафельной платформе, пока он восстанавливает равновесие, и они вдвоём ныряют в нишу — по счастью, свободную от целующихся подростков, — и она привстаёт на цыпочки для поцелуя.

Если её руки всё ещё в карманах пальто Джеймса, а щёки обоих пылают и дыхание сбито, когда на них натыкается Гарри, тут же разворачивается на пятках и бормочет: «Как мне теперь в глаза смотреть профессору Слизнорту, когда он говорит, что я напоминаю ему родителей?» — что ж…

Они ведь тоже когда-то были детьми.