Глава 1: Новая глава

Дорогой Сохатый,

Джеймс немного выходит из себя, запертый здесь. Он старается не показывать этого, но я вижу —

Гарри плачет.

Это необычно, потому что Джеймс всегда так быстро бросается к детской кроватке, словно сам возложил на себя задачу — стать лучшим отцом на свете, как будто этот титул ещё не был за ним закреплён. К тому же Гарри никогда не плачет долго, потому что Джеймс так хорошо его успокаивает.

Мать не должна быть незнакома с плачем собственного ребёнка, но Лили, можно сказать, избалована.

— Джеймс? — зовёт она, по локоть в закваске для хлеба. — Можешь взять Гарри?

Ей хотелось бы сказать, что они с мужем поровну делят родительские обязанности. Но это было бы наглой ложью, потому что правда в том, что Джеймс почти не даёт ей даже подумать об усталости, не говоря уже о том, чтобы поддаться ей на его глазах. У него бесконечный запас энергии, как всегда было, только теперь он отдан ей и Гарри.

Это другая усталость — быть единственным объектом внимания Джеймса Поттера.

Он не отвечает, а Гарри продолжает плакать, так что она решает, что он вышел прогуляться. Желудок у неё переворачивается, пока она вытирает руки кухонным полотенцем, снимает фартук и берёт палочку с раковины. Они об этом говорили.

Щиты, разумеется, крепки, как всегда, но Мантия-невидимка Джеймса всё ещё у Дамблдора, и рисковать не стоит. Они уже не дети. У них есть ребёнок, и она отказывается растить Гарри одна, чёрт побери.

— Джеймс! — снова зовёт она, входя в гостиную, зная, что здесь его не найдёт. То, что он уходит, когда им ясно велели сидеть дома, — одно. Уйти и не сказать ей —

Она останавливается.

— Джеймс?

Потому что вот он, на диване, где она оставила его полчаса назад. У него что-то в руке, понимает она. Она подходит ближе и хмурится, пытаясь разглядеть незнакомую форму.

О.

— Я не знала, что у тебя всё ещё есть эта старая штука, — говорит она, садясь рядом с ним на диван. Плач Гарри наверху на мгновение стихает, словно он знает, что утешение матери нужнее в другом месте.

Джеймс моргает и смотрит на неё, словно только что заметил её присутствие.

— Что?

— Снитч. — Она кивает на него. — Я никогда не понимала, знаешь ли. Ты не был ловцом.

Он поднимает его и даёт покатиться по ладони. Только тогда она замечает, что крылья у него обвисли и он неподвижен, будто кто-то вынул из него батарейки.

— Сломан, — говорит Джеймс в объяснение.

— Я даже не знала, что они ломаются, — говорит она, мягко забирая его из его руки.

— Всё в конце концов ломается.

Она бросает на него взгляд, пытаясь понять, имел ли он в виду, чтобы это прозвучало так меланхолично, как прозвучало. Всё в конце концов ломается. В последнее время с Джеймсом часто так. Он не хочет этого делать, конечно, но ему давно пора знать, что её счастье необъяснимо связано с его.

Он резко встаёт.

— Пойду прогуляюсь.

— Ты… — Она ненавидит, что он ставит её в такое положение. Она ему не мать, она не Дамблдор. Но она не будет жить в мире без него. — Ты не можешь, Джеймс.

— Ты собираешься меня остановить? — огрызается он.

На мгновение это её волнует — увидеть эту искру её Джеймса. Того, в кого она, вопреки всему и даже больше, влюбилась. Но потом он, кажется, осознаёт, что только что сказал и кому, и падает обратно на диван.

Он поворачивается к ней, берёт её руки в свои и опускает голову в раскаянии.

— Прости. Я… я не знаю, что со мной, Лил. Я…

Она не знает, как сказать ему, что предпочла бы, чтобы он устроил ссору.

— У нас почти кончилась мука, — говорит она вместо этого. — Я… — Она высвобождает руки и встаёт. — Я пойду за Гарри.

У неё есть идея. Не новая и, конечно, не то, чего она не пробовала раньше, но… Орден на передышке, по крайней мере если то, что Ремус сказал им на прошлой неделе, правда. Это, конечно, не хорошо. Потерять столько членов, что требуется перерыв и перегруппировка, вряд ли стоит праздновать, но — возможно, есть светлая сторона.

Гарри уже проснулся и смотрит на неё снизу вверх, беззубо улыбаясь, когда она открывает дверь в детскую. Она берёт его на руки и пробирается в кабинет, покачивая Гарри, и начинает писать.

…

Поздно. Они уложили Гарри больше двух часов назад, и у Лили заканчиваются идеи, почему им с Джеймсом тоже не стоит ложиться. Но если ей удастся заставить его подождать ещё мгновение —

— Ты уверена, что это сегодня?

— Конечно, уверена, — говорит она. — На западе, они сказали. Так что должно быть как раз там…

Он снова щурится в телескоп, потом отстраняется, зевая.

— Не то чтобы я тебе не верил, Эванс. Просто —

— О, тише. Просто ещё не время. Метеорные потоки очень привередливы.

— Ты сказала одиннадцать вечера. Уже почти полночь, и —

— Ну, полагаю, я ошиблась со временем.

— Может, ты и с днём ошиблась, потому что —

Он отпрыгивает от окна, выхватывая палочку и направляя её на входную дверь.

Она встаёт рядом с ним и яростно качает головой.

— Нет, Джеймс. Это —

— Возьми Гарри, — говорит он, стиснув челюсти. — Возьми —

— Всё в порядке! Это просто —

Его челюсть сжимается, когда он смотрит на входную дверь, и Лили замечает, что его рука слегка дрожит. Она подходит к нему и обхватывает своей рукой его руку поверх палочки, заставляя опустить её к боку.

— Всё хорошо. Это просто… это Сириус.

Странное выражение пробегает по лицу Джеймса, словно он не уверен, радоваться ли перспективе присутствия лучшего друга или сомневаться в словах жены.

— Клянусь, — говорит она. — Я написала ему и…

Внезапно она чувствует себя глупо. На что она надеялась? Сириус появится и волшебным образом исцелит депрессию её мужа?

Она идёт к двери, ощущая на спине пронзительный взгляд Джеймса. Она ободряюще улыбается ему через плечо и открывает дверь.

— Лили Эванс Поттер. Любовь всей моей жизни. Самая красивая девушка на свете! Ты отрада для больных глаз, говорю тебе!

Её тут же заключают в медвежьи объятия. Её удивление тает в смехе, когда она обнимает его в ответ, наслаждаясь теплом человека в их доме. Это было так давно, и —

— Перестань клеиться к моей жене и иди сюда, ты, придурок.

Сириус отстраняется, театрально подмигивая ей, затем сбивает Джеймса с ног своими объятиями. Лили не думает, что её хрупкая фигура выдержала бы объятия такой силы.

— Что ты здесь делаешь? — восклицает Джеймс, когда они разнимают руки.

Лили закрывает дверь (не раньше, чем окинув взглядом безмолвные улицы Годриковой Впадины) и идёт к ним в гостиную.

Сириус бросает ей маленькую сумку; она едва ловит её.

— Слышал слух, что на кухне Поттеров не хватает кое-каких необходимых вещей. — Он жестом указывает на сумку. — Чары незримого расширения, как ни странно, не означают невесомость. Не знаю, каков коэффициент пересчёта, но я определённо почувствовал разницу, когда бросил туда бананы. — Он наклоняет голову, затем улыбается. — Хотя это могло быть связано с тем, что я нёс её в зубах пару километров.

Лили хихикает.

— Я думала, что чувствую запах собаки.

Сириус закатывает глаза и пожимает плечами.

— Нельзя быть слишком осторожным.

Джеймс переводит взгляд с одного на другую, наблюдая за обменом, и что-то меняется на его лице.

— Ты… ты купил нам продукты?

— Сделал всё, что мог. В вашем местном магазине ужасно не хватает всего, Сохатый. Почему ты выбрал Годрикову Впадину, а? У твоих родителей было около 14 домов на выбор —

— Четыре, — поправляет Лили, смеясь.

— И вы выбрали эту лачугу в чёртовой глуши!

Она фыркает.

— Нам здесь нравится, Сириус. Здесь уютно.

Сириус качает головой.

— Конечно, конечно. Спорим, старушка Бэтти Бэгшот устраивает знатные вечеринки. Только если —

— Зачем ты купил нам продукты? — перебивает Джеймс.

Лили и Сириус переглядываются, быстро как хлыст, но Джеймс это видит. Конечно, видит.

— Что здесь происходит, о чём я не знаю?

— Ничего, — говорит Лили, подходя к нему. — Я услышала, что Орден на передышке, и подумала, не заглянет ли Сириус и —

— И принесёт нам продукты.

Сириус хмурится.

— Не надо зацикливаться на этом, приятель. Я съел больше, чем мою долю готовки Лили за эти годы, если ты беспокоишься о стоимости. Это даже не часть —

— Я могу купить себе продукты сам.

Лили бросает на Сириуса ещё один взгляд.

— Приятель…

Она пытается сказать ему, чтобы он не говорил. Сириус давно научился читать её так же легко, как она научилась читать его за эти годы. Он абсолютно видит её лицо и знает, что она просит его ничего не говорить.

— Это последняя неделя.

Джеймс смотрит.

— О чём ты говоришь?

Но очевидно, что он прекрасно знает, о чём говорит Сириус.

— Дамблдор говорит… — Сириус неловко ёрзает, дёргая свою кожаную куртку. — Мы должны установить Фиделиус. С Орденом так мало народу —

— Я сказал ему, что с радостью помогу с —

— Ты не можешь этого сделать. Да ладно, Сохатый, мы же говорили об этом.

— Я принёс бы больше пользы там —

— Что, дать себя убить и оставить после себя этот бардак?

Лили задаётся вопросом, стоит ли ей обижаться на то, что он упоминает её таким образом, по крайней мере отчасти. Впрочем, это не так, чтобы это не было на сто процентов правдой.

Она чувствует себя чужой в собственном доме, наблюдая, как они ссорятся.

— Я умнее этого, Сириус. Я —

— Чёрта с два! Ты думаешь, Дамблдор забрал твою Мантию, потому что не может наложить чары Отталкивания первого курса? Брось, приятель. Он надеялся, что ты перестанешь быть таким глупым и —

— Меня никогда не ловили! Я —

Сириус фыркает.

— Послушай себя! У тебя есть семья, Джеймс. У тебя есть ребёнок. Все эти годы, стонал и вздыхал по ней, — он грубо тычет пальцем в сторону Лили, — ради чего? Чтобы ты пошёл и дал себя разорвать на куски и оставил её одну с чёртовым ребёнком? Что, чёрт возьми, с тобой не так?!

Крик Гарри пронзает дом.

На мгновение Лили думает, что Джеймс воспользуется этим как рычагом. Смотри, что ты наделал, Бродяга. Ты разбудил Гарри своей болтовнёй о моей смерти!

Вместо этого он поворачивается к лестнице.

— Нет, я — — Сириус проводит рукой по волосам. — Я его разбудил. Дай я уложу его обратно. Я… я всё равно хотел бы увидеть арахис, даже если всего на мгновение.

Он не ждёт разрешения, прежде чем сбросить куртку на диван и подняться по лестнице.

Джеймс смотрит на куртку мгновение, прежде чем повернуться к Лили.

— Прости, — говорит она, пытаясь опередить его.

— Как хочешь.

— Не делай этого. Не закрывайся от меня только потому, что… — Она делает дрожащий вдох. — Мне тоже больно, ладно? Ты думаешь, меня радует это положение?

— Положение? — выплёвывает он. — Это тюрьма, Эванс. Чёртова тюрьма! И я не слышал, чтобы ты сказала хоть слово против Дамблдора, когда он —

— Это наш единственный вариант, Джеймс! — кричит она.

— А как же я? — требует он, тыча пальцем себе в грудь. — Я могу тебя защитить. Я… ты мне не доверяешь? Ты не думаешь… я имею в виду, разве я не могу… — Его лицо мучительно искажается, пока не становится угрюмым, глаза устремлены в пол.

Она берёт его руку в свою и подносит к губам.

— Конечно, я тебе доверяю. Но… — Глубокий вдох. — Ты нужен мне здесь.

— Я никогда не позволю чему-либо случиться с тобой, Лили. Я умру, прежде чем —

— Я знаю это, ты, глупый болван, — говорит она, опуская лоб на их соединённые руки и закрывая глаза. — Я не могу этим рисковать. Я не могу тебя потерять.

— Но Гарри —

— Нужен его отец. Я имею в виду, боже, Джеймс… — Она жалко смеётся. — Я едва умею менять подгузник сама.

— Я не против менять его, — быстро говорит он. — Я —

— Я знаю. — Глупый, замечательный человек. — И я люблю тебя за это. Но я… мне действительно нужно, чтобы ты не был мёртв, Джеймс.

— Не мёртв, — повторяет он с оттенком смешка.

— Пожилые люди всегда говорят: «Я прожила с ним больше половины жизни» и всю эту сентиментальную чушь, и я просто… боже, мне 21. Я только сейчас дошла до того, что могу сказать, что знаю тебя половину своей жизни, и я провела те первые несколько лет, крича на тебя!

— Ты всё ещё кричишь на меня, довольно часто, Эванс.

— Когда ты говоришь о том, чтобы быть глупым героем, ты это вполне заслуживаешь, Поттер.

Джеймс использует их соединённые руки как рычаг и притягивает её, пока она не врезается в него, её другая рука находит опору вокруг его шеи.

Он роняет поцелуй на макушку и вздыхает.

— Ты действительно думаешь, что пришло время?

Она кивает, её голова стукается о его подбородок.

— Думаю, да.

На лестнице слышен скрип —

— Мерзость.

Джеймс не отстраняется от Лили, но она чувствует, как он ухмыляется.

— Ничего, чего ты раньше не видел.

— Пожалуйста, не напоминай мне, — говорит Сириус, зажимая нос. — Дамблдор заслуживает Азкабана за то, что дал вам двоим доступ к личному кабинету на год и не сказал мне, что вы будете использовать его исключительно для того, чтобы трахать друг друга до изнеможения.

Лили смеётся, отстраняясь от мужа.

— Забавно, но мы не совсем сказали ему, что трахаем друг друга до изнеможения.

— Он должен был заставить вас… — Он неопределённо жестикулирует между ними. — Подписать соглашение.

— Соглашение о не-трахании?

— Да. Но… — Он смотрит наверх. — С некоторыми условиями и исключениями. Я всё ещё хочу Гарри.

Джеймс ухмыляется.

— Прости, Бродяга. Никакого трахания — никакого самого милого ребёнка в мире.

— Боже, как же отстойно, что вы двое такие раздражающие и красивые одновременно. Это не комплимент. Ваши гены. Они просто… самый милый ребёнок в мире.

— Ты думаешь, я красивый? — спрашивает Джеймс.

Сириус закатывает глаза и плюхается на диван.

— Это значит, что мы закончили ссориться?

— Зависит от того, заскочил ли ты в магазин по соседству с продуктовым.

Он ухмыляется, широко.

— Брось мне сумку, Ше-Сохатая.

Лили ненавидит это прозвище, и именно поэтому Сириус его использует, конечно. Она бросает ему сумку, разочарованная тем, что её бросок в его голову сорван его не совсем запылёнными рефлексами ловца.

— Спорим, старушка Бэтти свалилась бы, если бы увидела это.

— Старушка Бэтти круче, чем ты думаешь.

— Но круче ли она «Старого Огдена»?

— Она старая, — говорит Джеймс. — Давай сюда.

Лили воздерживается — и в знак уважения к ответственности, и потому что «Старый Огден» — оскорбление человечества. Никогда не существовало ничего более мерзкого. В любом случае, кто-то должен оставаться трезвым на случай, если Гарри что-нибудь понадобится.

Языки только-только начинают развязываться, когда Сириус говорит это.

— Вы думали ещё о моей идее?

Им не нужно уточнять.

— Это дерьмовая идея, — говорит Джеймс.

— Почему? Я —

— Потому что это не можешь быть ты, приятель. Ты мой лучший друг. Ты —

Сириус стонет и осушает ещё один глоток.

— Очевидно. В этом вся идея! Ты не можешь выбрать Пити. Он —

— Будь добр, — вмешивается Лили.

— Я не говорю ничего обидного. Просто… зачем тебе поручать это ему, когда он такой —

— Будь. Добр. — Она свирепо сверкает глазами. — Что Питер когда-либо тебе сделал?

Сириус ворчит, но всё же подчиняется.

— Всё, что я говорю, это… это сработает. Я хочу это сделать.

Джеймс качает головой.

— Они убьют тебя.

— А они не убьют Хвоста? — Он лает тёмным смехом. — Он умрёт гораздо быстрее, чем я, Сохатый, и ты это знаешь. А если он сломается? А если он —

— Он не сломается.

— Откуда ты —

— Потому что, — говорит Лили, — мы уже говорили с ним.

Рот Сириуса плотно закрывается. Лили тут же чувствует себя виноватой за то, что была так прямолинейна. Они с Джеймсом много говорили об этом. Кого выбрать, как сказать Сириусу…

— Дамблдор настаивал, чтобы мы выбрали быстро, — тихо говорит Джеймс.

— С каких пор тебе есть дело до того, что говорит Дамблдор? — требует Сириус. — Только что ты ныл, что он не даёт тебе купить продукты. Теперь ты хочешь просто лечь и —

— Это было нелёгкое решение, Сириус, — говорит Лили.

Она хочет протянуть к нему руку, но знает, что он её оттолкнёт. Он никогда не любит, когда к нему прикасаются, когда он злится.

Столько лет она не знала, что гнев — это то, на что он способен. Он всегда был просто… там. Беззаботный, невозмутимый, немного чокнутый. А потом — она подружилась с Джеймсом и унаследовала остальную часть пакета.

Она быстро поняла, что недооценивала его все эти годы. На самом деле он всегда злился. На своих родителей, на Волан-де-Морта. В отличие от Джеймса, чей гнев, кажется, всегда на стороне праведности, у Сириуса есть мстительность, которую он держит под плотной крышкой. Но она была с ним спина к спине в достаточном количестве дуэлей, чтобы знать, насколько он может быть ужасающим.

— Это чушь, — говорит он и переводит взгляд с одного на другую. — Вы оба это знаете, правда?

— Бродяга.

— Нет. У меня нет семьи или… или чего-то, ради чего стоит жить, кроме вас троих, и Ремуса, и Пита, и… это должен быть я. Что мне терять? Они могут пытать меня, убить, вернуть к жизни, убить снова. Мне плевать. Это должен быть я.

Лили смотрит на Джеймса, затем обратно на Сириуса.

— Мы… уже наложили заклинание.

— Фиделиус? — бормочет Сириус.

Джеймс и Лили кивают. Предательство проникает внутрь. Она видит это на его подвыпившем лице: Они не выбрали меня. Они действительно не выбрали меня.

Она тянется к его руке и сжимает её. Он отдёргивает её, как она и знала.

— Оно ещё не активно, — говорит она. — Мы не сказали Дамблдору. Казалось… чем меньше людей знают, тем лучше.

— Отдай мне это обратно, — говорит Сириус и тянется к огневиски в руке Джеймса.

Он не злится на них. Лили это знает. Это ситуация, и, честно говоря, она думает, что у неё есть довольно веские основания претендовать на титул Самой Злой Из-за Того, Что Волан-де-Морт Хочет Убить Ребёнка.

Мальчики продолжают пить, Лили продолжает наблюдать. Они достигают пьяного дна около двух ночи, и Лили на мгновение чувствует себя матерью трёх мальчиков, а не только ребёнка наверху. Она силой выхватывает бутылку из руки Джеймса, только чтобы обнаружить, что там осталось едва ли на глоток.

Она опрокидывает её под бурные аплодисменты Джеймса и Сириуса.

В такие моменты легко забыть, что они здесь, а не в Хогвартсе, прячутся в спальне мальчиков или бездельничают у камина в гостиной.

Они говорят о тех ночах и воспоминаниях между ними. Хороших воспоминаниях, в основном, потому что то, что они считали «плохим» тогда, не идёт ни в какое сравнение с ужасами, которые они видели за последний год.

Есть разговор о том, чтобы Сириус остался на ночь на диване, но он всегда трезвеет быстрее остальных, а утром собрание Ордена. Лили гордится Джеймсом за то, что он не задаёт слишком много вопросов об этом, хотя знает, что он жаждет.

Сириус стоит у двери, уверяя их, что доберётся до выхода из района как Бродяга, прежде чем аппарировать за пределы щитов.

Они прощаются минимум пять раз каждый, обнимаясь и смеясь. В какой-то момент Джеймс обнимает Лили, и они все разражаются приступом смеха.

— Я тоже здесь живу, придурок.

Сириус наконец тянется к двери, когда его рука падает обратно к боку, и он оборачивается.

— Подождите. — Его брови сходятся в глубокой концентрации. — Фиделиус. Он…

— Что?

— Если вы активируете его на этой неделе, я не смогу войти. Я… — Он смотрит между ними, хмурясь. — Я больше вас не увижу.

Лили смотрит на Джеймса, надеясь, что он сделает ту свою Штуку и скажет что-то обнадёживающее, правдивое и совершенное.

Он просто смотрит пусто.

— Это ненадолго, — говорит Лили. — Только пока Орден перегруппировывается. Я не… — Она заставляет себя засмеяться. — Честно говоря, я не думаю, что всё так серьёзно, как говорит Дамблдор. Я знаю пророчество, но… — Она замолкает, потому что это дерьмо, и они все это знают.

Это ровно настолько серьёзно, насколько говорит Дамблдор.

Она выдавливает улыбку.

— Я приглашу тебя на ужин, как только нас выпустят.

— Обещаешь?

— Нам придётся пригласить и Джеймса, только если ты хочешь, — говорит она с подмигиванием.

Сириус смеётся и обнимает её, притягивая для ещё одного объятия.

— Не могу поверить, что у Сохатого действительно хватало ума все эти годы, в конце концов.

— Я же говорил тебе, — обиженно говорит Джеймс. — Она была умной, доброй и —

— О, заткнись, ты, придурок. Ты не потому встал в четвёртом классе на Чары, что она была умной —

Лили чувствует, как краснеет от смущения, даже когда смеётся. Джеймс, со своей стороны, пытается сохранить надутый вид, но не может не рассмеяться, когда Сириус переключается с Лили на хлопанье его по спине.

— Мне нужно твоё заверение, что если всё пойдёт наперекосяк и ты умрёшь, ты не будешь меня преследовать за то, что я украл твою семью.

— Я начинаю сомневаться, искренна ли твоя забота о моей безопасности.

— Просто не могу с собой поделать, Сохатый. Самый милый ребёнок в мире. Ты и глупая Эванс. Красивые люди. Я ненавижу вас обоих.

— Спокойной ночи, Сириус, — говорит Лили, качая головой от смеха.

Он роняет поцелуй на её щёку.

— Ночь, любовь моя.

Он поворачивается к Джеймсу и отдаёт ему честь.

— Ночь, прекраснейший.

И с щелчком — он исчез.