Глава 3: Глава 3. Мини-ты, мини-я

Они в кровати, голова Лили у него на груди, пока он гладит её волосы; оба всё ещё восстанавливают дыхание, когда она впервые заговаривает об этом.

— Как ты насчёт ещё одного?

Джеймс поднимает брови.

— Не знаю, радоваться ли, что тебе так понравилось и ты уже хочешь ещё, или беспокоиться, что ты не удовлетворена, Лили.

— Что? Нет… — она хихикает, поворачиваясь в кровати, чтобы посмотреть на него; её рыжие волосы разлетаются вокруг. — Я имела в виду ещё одного ребёнка.

Джеймс молчит несколько секунд, обдумывая.

— Значит, ты не удовлетворена.

Она закатывает глаза, но Джеймс видит веселье на её лице.

— В постели с тобой — да, удовлетворена, — заверяет она, кладя мягкий поцелуй ему в грудь, прямо над сердцем. — А насчёт детей… я об этом думала.

Джеймс закусывает губы.

— Ты знаешь, что я к этому чувствую, — шепчет он. — Я так ненавидел быть единственным ребёнком, что нашёл себе братьев, как только смог.

— Да, и ты сделал мне предложение, упомянув, что хочешь дом, полный детей — достаточно, чтобы собрать команду по квиддичу, если я правильно помню.

— Я нес чушь, я боялся, что ты мне откажешь! Ты знаешь, что нельзя использовать чьё-то отчаянное предложение против него самого.

Она мягко улыбается.

— Так ты не хочешь кучу детей?

Он снова касается её волос, не отрывая глаз от рыжих прядей, и ему приходит в голову, что он хотел бы ребёнка с этими её великолепными волосами.

— Хочу. Может, не семерых, но я не хочу, чтобы Гарри был единственным ребёнком. Просто…

Он не заканчивает, но Джеймс знает — этого и не нужно. Гарри всего пятнадцать месяцев, незапланированный ребёнок посреди войны, которую они далеки от того, чтобы выиграть, и, честно говоря, будь у Джеймса и Лили больше здравого смысла, у них не было бы и одного ребёнка, не говоря уже о втором.

И есть ещё тот факт, что их единственный сын и так слишком замешан в этой войне.

— Эй, — она берёт его лицо в ладони. — Давай планировать вместе.

В её голосе молящая нотка, и он знает: то, о чём Лили просит, — это надежда. На лучшие дни, на время, когда они смогут иметь больше детей, не боясь за их судьбу.

Он смотрит на неё, и когда их взгляды встречаются, его сердце бьётся быстрее. Это должно быть глупо, с учётом того, чем они занимались минутами раньше и как он, возможно, кричал очень цветастыми словами, что любит её, но это одно из тех мгновений, когда время словно останавливается, и он осознаёт — с волной электричества, пробегающей по телу, с уверенностью, не оставляющей места сомнениям, — что любит её всем, что у него есть.

Вот почему они вместе, вот почему он сделал ей предложение. Не потому что он боялся за будущее, не потому что отчаянно хотел насладиться каждым оставшимся с ней мгновением.

А потому что он любит её уже, как кажется, вечность, и он не откажет Лили ни в какой надежде — не тогда, когда сам на ней живёт.

Он мягко целует её.

— Давай планировать, — соглашается он. — Думаю… может, четверо детей было бы хорошо. Два мальчика, две девочки.

Она улыбается.

— Ну, это мы запланировать не можем. — Затем Лили кидает на него понимающий взгляд. — Ты думаешь о том, чтобы собрать новую компанию Мародёров, да?

Он улыбается без всякого смущения.

— Только представь семейные фотографии. Каждый наш ребёнок в образе одного из Мародёров. Это будет самое милое зрелище на свете.

Её глаза сияют, видя дальше него.

— Будет. Хорошо, четверо детей. Нам понадобится дом побольше.

— Мы можем расширить дом, знаешь. Мой папа всегда говорил, что думал пристроить новое крыло — земли здесь достаточно.

— Две комнаты для начала. Они могут жить вместе, пока не подрастут.

— Сириус всегда спал у меня в комнате, когда приходил, — с нежностью вспоминает Джеймс. — Мы один-два раза чуть не спалили дом, должен предупредить.

— Считай, предупредил. У нас с Петуньей были отдельные комнаты, но когда я была младше… — она внезапно умолкает, и Джеймс видит тревогу на её лице. — А если они не поладят? — шепчет она.

— Поладят.

— Ты не можешь этого знать наверняка. Ну, то есть… ты же видишь, какая Петунья со мной. И Сириус даже не может говорить о Регулюсе — что если…

— Ты слишком волнуешься, Лили, — мягко говорит он, целуя её в макушку. — Может, они станут лучшими друзьями, может, нет. Но я уверен: они будут семьёй, что бы ни случилось.

Она задумчиво смотрит, но через минуту кивает.

— Что насчёт следующего года? Гарри будет два — хорошая разница в возрасте.

— Было бы здорово. Можем начать тренироваться прямо сейчас, если хочешь.

— Я думала, мы уже начали, — подмигивает ему Лили. — Но можем повторить завтра.

— Хэллоуинские забавы? — ухмыляется он. — Будешь в костюме?

— Только если ты тоже будешь — и нет, твой ободок с рогами не считается.

Он надувает губы, отчего она хихикает и целует его, пока его выражение не смягчается.

— Эй, Лили, — окликает он её голосом, в котором звенит та самая надежда, что он у неё ассоциирует. — Давай родим ещё одного ребёнка.

Когда Гарри исполняется пять и он идёт в маггловскую школу, Джеймс вдруг понимает: его сыну не хватает других детей в жизни. Дело не в одиночестве — оно невозможно, не с ним и Лили, всегда рядом, не с почти ежедневными визитами Сириуса и Римуса, — но ему внезапно хочется, чтобы в доме было больше детей.

Рассчитывать на помощь Сириуса или Римуса он не может — оба, похоже, избегают отношений как чумы, хоть и по разным причинам, — так что он подстерегает Лили в её кабинете, пока она готовит зелье.

— Джеймс? — удивлённо окликает она, когда его руки обнимают её сзади и он целует её открытую шею (Джеймс обожает, когда Лили варит зелья, потому что она собирает волосы в пучок, а у него слабость к её шее). — Оно взорвётся, если я не помешаю.

— Пусть взорвётся.

— Это Настоящая смерть, мы превратимся в зомби, если…

— Давай сделаем ребёнка.

От этого она хватает палочку, чтобы заморозить зелье, и поворачивается к нему с нежной, забавной улыбкой.

— Это странный способ просить секс? Если так — у тебя были реплики и получше.

— Нет, ну, секс тоже хорош и более чем необходим, но я серьёзно, Лили. Давай попробуем ещё одного ребёнка.

Лили моргает.

— Почему сейчас?

— Почему не сейчас? Гарри ещё мал, мы определённо молоды — что мешает нам иметь больше?

Она кусает губу, задумавшись, и Джеймс внезапно чувствует уныние.

— Если только ты не хочешь больше детей?

— Дело не в этом, я хочу — просто… со всем, что произошло…

— Я знаю, у меня это тоже вылетело из головы. Но сейчас мы живём в этом мире уже какое-то время…

— Но это не продлится, правда? — шепчет она, словно чувствуя себя виноватой за одну только мысль. — Дамблдор говорит, что он не по-настоящему мёртв, и когда он вернётся…

— Может, он останется в подполье навсегда. Может, он слишком слаб, чтобы что-то предпринять.

Она грустно улыбается.

— Каждый раз, когда я смотрю на шрам Гарри, я знаю: что-то произойдёт, Джеймс. Это не обычный шрам, он что-то значит, и мне страшно.

— Эй, — он обнимает её. — Пока мы вместе, мы справимся с чем угодно — разве мы уже не доказали это?

— Да, но… это честно? Ставить кого-то невинного посреди нашего месива?

— С Гарри это тоже было нечестно, но мы справились. Можем повторить.

— Джеймс…

Лили смотрит на него, и Джеймс видит: она не убеждена, не по-настоящему; он знает Лили достаточно, чтобы понимать — она рациональна, ей свойственно сначала думать, тогда как Джеймс всегда был порывистее. Они дополняют друг друга. Он берёт её в полёт, она напоминает ему возвращаться на землю.

И он понимает, что она имеет в виду, даже если хотел бы, чтобы всё было иначе.

— Ты права, — вздыхает он. — По крайней мере, пока — пока не увидим, каково всё на самом деле.

Она улыбается, с нежностью касаясь его лица.

— Я этого хочу, правда. Не забывай об этом.

Джеймс целует её руку на своём лице.

— Не забуду. Кстати, если хочешь начать тренироваться прямо сейчас…

Лишь потому, что дом теперь пуст, когда Гарри уехал в Хогвартс, тема возвращается; они не говорят об этом прямо. Джеймс просто видит, что Лили больше не принимает свои зелья — они переглядываются, и понимание проходит между ними (одно из преимуществ брака длиной более десяти лет), — и вот, вдруг и просто так, они пытаются.

Немного странно впервые за долгое время надеяться, что из их мгновений вместе что-то выйдет, но это Лили. Он забывает обо всём, когда с ней, сосредотачиваясь лишь на том, чтобы наслаждаться её обществом, прикосновениями, тем, какие чувства они дарят друг другу.

Но время идёт — и ничего не происходит. Прошло всего три месяца, в этом нет ничего необычного, и Лили заводит разговор о враче, когда прилетает сова, чтобы рассказать, как на первом матче по квиддичу кто-то сглазил метлу Гарри.

Добрым знаком это не кажется.

Когда они возвращаются домой месяцы спустя, в июне, увидев Гарри всего в бинтах в больничном крыле, услышав его рассказ о встрече лицом к лицу с Волан-де-Мортом, они ничего не говорят. Он покупает травы для Лили, и она не удивляется, когда он их ей приносит.

Говорить об этом не нужно.

Большую часть времени их жизнь полна событий, и Гарри всегда в центре бури, так что когда Джеймс об этом думает — Лили была права. Он не может себе представить, как бы он шёл в Орден после встречи с дементорами, имея на руках маленького ребёнка.

Он не может представить, как их ребёнок стал бы мишенью, каким уязвимым и беззащитным он был бы — без защиты любви, без пророчества, каким-то образом связывающего его судьбу. Они сделали правильный выбор, отложив второго ребёнка.

Это рациональная часть его существа, которая мгновенно исчезает, когда он видит, как Лили впервые держит на руках младенца Тедди Люпина — этого милого пухлого малыша, который хихикает ей, закрывая глаза на минуту, а потом его синие волосы становятся такими же рыжими, как у неё, а глаза — ярко-зелёными.

Это словно мини-Лили, и вдруг Джеймсу больше всего на свете хочется, чтобы эта война скорее закончилась — или чтобы она вообще никогда не начиналась, потому что он видит ту другую жизнь, ту, где не было Волан-де-Морта. Жизнь, наполненную детьми Джеймса и Лили, счастливыми сияющими детьми, чьи худшие проблемы — сдать школьные экзамены, а не выжить. Жизнь, которую он всегда хотел для Гарри.

Его глаза встречаются с глазами Лили, и она улыбается ему, предлагая подержать Тедди. Джеймс не держал младенца целую вечность, но тело всё помнит — все те ночи ухода за Гарри не забыты. Тедди — тихий малыш, он тоже улыбается ему, поднимая ручку, чтобы попытаться схватить его очки.

— Он идеален, — шепчет Джеймс, глядя на Римуса. Его друг сияет — Джеймс понимает это счастье, которое приходит, когда впервые держишь своего ребёнка, видишь это чудо в форме младенца, которое клянёшься защищать всем сердцем.

— Разумеется, идеален, — бодро говорит Тонкс, пока Римус обнимает её, прижимая к себе, словно не веря, что ему позволено быть настолько счастливым.

Джеймс понимает и то чувство, когда проживаешь этот светлый яркий миг сразу после выхода из тьмы. Ничто с этим не сравнится.

Он возвращает Тедди Тонкс, когда тот начинает хныкать в поисках матери, и смотрит на Лили.

Её зелёные глаза полны тоски по жизни, которую они обещали себе, и ещё немного боли. Как они упустили из виду свои мечты?

Оба знают ответ, но утешением он не служит.

Позже, когда они аппарируют обратно в своё убежище — жалкую маленькую квартиру, где они притворяются обычной скучной парой, — они не ждут, пока выключится свет, и не говорят ни слова, прежде чем их губы встречаются, и это отчаянно и жёстко так, как давно не было.

Почему-то Джеймсу кажется, что они навёрстывают упущенное время, которое никуда не денется и которое им всё равно не вернуть.

Неважно.

Когда они только поженились, всё, что у них было, — это любовь и мечты. Они всё ещё любят друг друга, и ради этих мечт — они их осуществят.

Они никогда не произносят этого вслух, но как-то по следам последней битвы ощущается правильным, что они получают новое начало — как и все остальные.

Всё дело в восстановлении — Хогвартса, потом волшебного мира: Министерства, мракоборцев, наведения порядка в явно устаревшей системе — и их дома. Это долгий процесс, и посреди него они забывают о тревогах, о планировании; они просто плывут по течению, и как-то само собой всё выходит, хотя они и не стремились.

У Лили странное выражение лица, смесь недоверия и изумления, когда она поворачивается к нему однажды утром и говорит, как о самой естественной вещи на свете:

— Джеймс? Кажется, я беременна.

Вот первое отличие от первого раза. Теперь именно он отправляется в аптеку, пока Лили готовит зелье — они проверят дважды, для верности, — и они вместе ждут, пока оба теста не скажут им, верно ли её чутьё.

Оно верно.

Две полоски на маггловском тесте на беременность, и зелье синеет, и вот, вдруг, они знают: они снова станут родителями.

Она обнимает его, глаза полны слёз чистой радости, и смеётся, увидев, что Джеймс теперь плачет по-настоящему.

— Я так тебя люблю! — ярко заявляет он, покрывая поцелуями каждый сантиметр её лица (но осторожно, потому что беременная Лили всегда кажется ему хрупкой — невзирая на то, что он знает, что это не так).

И он чувствует: вот что ему следовало сделать в первый раз, когда она сообщила ему о Гарри. Им следовало просто радоваться. Без тревог. Это второе отличие.

Есть и параллели, думает Джеймс. Шок Гарри от идеи, что у его родителей будет ребёнок, напоминает ему реакцию Сириуса — будто тот физически не в состоянии понять, как это произошло (каким-то образом, несмотря на то, что пару раз натыкался на них, Сириус всё ещё поражается факту, что они занимаются сексом). Лили тошнит так же, как при первой беременности, так что первые месяцы тоже по большей части проводятся дома.

И как тогда, Сириус приходит навестить её каждый день, когда может, старательно принося всё, что ей может захотеться съесть, и предлагая массаж ног, в котором Лили не нуждается, но всё равно наслаждается.

— Я всё ещё вижу свои ступни, Бродяга, — поддразнивает она, лениво развалившись на диване в гостиной, пока руки Сириуса творят магию на её правой ступне. Джеймс подмигивает ей.

— Просто наслаждайся, Лили. Он пытается заслужить твоё расположение. Хочет снова стать крёстным.

Сириус беззастенчиво кивает, ухмыляясь ей.

— Следующий в очереди — Римус, — говорит Лили, пожимая плечами. — Но продолжай массаж, и мы подумаем о тебе, если когда-нибудь появится третий ребёнок.

— Всё ещё без имени для второго?

— Прекрати называть маленького Сохатика по номерам, — отчитывает Джеймс без всякого зла.

— Мы тоже не будем звать её Сохатик, Джеймс.

— Конечно нет, Лили. Мы назовём её Эльвендорк.

Лили закатывает глаза.

— Только не это опять.

— Это унисекс!

Они и правда зовут своего малыша Эльвендорком просто потому, что это удобнее, чем называть «оно» или «малыш», и Гарри кидает на них растерянные взгляды, с тревогой думая, что его нового братика или сестрёнку и правда так назовут, хотя Лили уверяет его, что этого не случится.

Но правда в том, что они действительно не выбрали имя, всерьёз даже не обсуждали этого, пока не вернулись от врача с известием, что будет девочка (Джеймс плакал от этой новости так же, как плачет каждый раз, когда они ходят к врачу и он слышит сердцебиение малыша или ту крохотную тень на УЗИ, в которой ничего не разобрать).

Они на кровати, Джеймс с восхищением смотрит на ставший круглым живот Лили и представляет свою маленькую девочку (может, ту самую мини-Лили, о которой он однажды думал, может, маленькую Гарри, может, маленького Джеймса — неважно, он уже любит её), когда шепчет:

— Мы не можем назвать её Эльвендорк.

Лили кидает на него удивлённый взгляд.

— О нет! Бедный Эльвендорк!

Он слишком в неё влюблён, чтобы спорить.

— Ты думала о каких-то именах?

— У меня есть список имён, — признаётся она. — Но ни одно не кажется правильным.

Они вместе проходят её список: там красивые, странные и креативные имена, но, как сказала Лили, ни одно пока не подходит.

Идей, разумеется, не хватает. У каждого, похоже, есть мнение.

Сириус, конечно, за звёзды (но Джеймс думает, что он дразнится, хотя некоторые звучат неплохо), а Гарри предлагает героинь.

— А как насчёт ваших матерей? — предлагает Римус, когда они с Дорой приходят на ужин. Лили сидит на диване, играя с Тедди. Мальчику четыре, и он, кажется, очарован большим животом Лили — во время беременности Флёр Викторией он был слишком мал, так что это первый раз, когда он по-настоящему видит беременную женщину и понимает, что это значит.

Тедди уже называет малышку своей маленькой кузиной, звуча гордым и взволнованным предстоящей встречей.

— Роза было бы хорошим именем, — размышляет Лили, но это всё ещё, похоже, не то, что она ищет.

К этому времени, за месяц до рождения их малышки, Джеймс полагает, что они надеются: одного взгляда на её лицо после рождения будет достаточно — а если нет, он просто выплачет первое имя, которое придёт ему в голову, когда будут подписывать свидетельство о рождении.

Он лишь надеется, что сумеет не подписать «Эльвендорк». Лили бы его убила.

— Я бы не стал выбирать Эуфемию, — заявляет он, пожимая плечами.

— Как человек с устаревшим именем, поддерживаю, — ухмыляется Дора.

Но Лили смотрит на них обоих с нахмуренными бровями, и Джеймс знает: у неё что-то на уме. Она ничего не говорит, пока они не остаются вдвоём позже.

— Знаешь, кажется, у Римуса может быть верная идея.

— Всё-таки понравилась Роза?

— Нет, вообще-то я думала о твоей матери.

Мысль о матери приносит Джеймсу запах свежеиспечённого пирога, тепло её объятий — она всегда была рядом, чтобы выслушать и направить, — и не только его. Она была матерью и для Сириуса, и даже для Лили в те несколько месяцев, что им выпали вместе до её смерти.

Он мягко улыбается.

— Я скучаю по ней, но Эуфемия — это не…

— Это необязательно должна быть Эуфемия. Твой отец звал её Миа, верно? Мы можем сделать что-то в этом духе.

— Миа Поттер?

— Я думала об Амелии. А коротко могли бы звать её Миа. Как Тедди или Джинни.

— Миа Поттер, — повторяет он, смакуя слова.

— Амелия Роза Поттер? В честь обеих бабушек?

Джеймс сияет, обнимая Лили и позволяя руке ощутить её живот.

— Мне нравится.

Малышке, кажется, тоже нравится, потому что в следующую секунду Лили морщится, и Джеймс чувствует, как ребёнок пинается.

— Знаешь что, Лили? Думаю, Миа тоже станет отличной игроком в квиддич.

Она театрально вздыхает.

— Хотела бы я только, чтобы она подождала с тренировками, пока не выйдет наружу.

Поскольку судьба иногда забавничает, Миа Поттер рождается в ночь Хэллоуина, и первый раз, когда Джеймс берёт её на руки, на нём всё ещё надет ободок с рогами, который он забыл снять и о котором никто не предупредил.

Позже он, вероятно, проклянёт Сириуса за насмешки по этому поводу, но сейчас он просто садится рядом с Лили на её больничную кровать, и она сияет ему несмотря на усталость.

— Мы сделали это, — шепчет она, звуча изумлённо, и Джеймс понимает это чувство. Им за сорок, они пережили две войны, они вырастили великолепного юношу — и вот они держат второго ребёнка, крошечного младенца, который кажется невероятно совершенным во всех смыслах.

Одна минута, думает Джеймс. Позвольте нам насладиться этой одной минутой, совсем чуть-чуть.

Когда минута проходит, он возвращает спящую Миа на руки Лили и идёт открыть дверь. Гарри меряет шагами коридор перед дверью, выглядя взвинченным так же, как Джеймс чувствовал себя всю роды, хотя он ни на минуту не отходил от Лили.

— Ну? Можно мне увидеть мою сестру?

— А мою крестницу? — встревает Сириус, ухмыляясь. Джеймс смеётся.

— Крестница — у Римуса, и да, можете войти. Она спит.

Они столпились у кровати; Сириус обнимает Лили и заявляет её самой поразительной женщиной на свете («Ты пьян, Бродяга?» «Да, я нервничал!» «Ты не подержишь Миу, пока не протрезвеешь»), а Гарри трогает тонкие пряди тёмных волос на голове сестры, глядя на неё так, словно это самое драгоценное, что он когда-либо видел.

Джеймс думает, что ошибался насчёт той эгоистичной минуты наедине с Лили и Мией. Глядя, как Гарри и Сириус сюсюкают над малышкой, он понимает: вот такие минуты он и хочет в своей жизни побольше.

— Хочешь её подержать? — предлагает Лили, и Гарри кивает, не в силах отвести взгляд. Он садится на стул прямо у кровати, и Джеймс помогает ему взять сестру на руки. Она просыпается, плача, и мгновение Гарри, кажется, в панике, пока он не приподнимает её и не начинает мягко покачивать — точно так же, как делал со своим крестником.

— Привет, Миа, — шепчет Гарри. — Всё хорошо, вот так. Я твой старший брат, видишь? Я рядом, с тобой всё будет хорошо.

В голосе Гарри есть нечто убаюкивающее, и через несколько минут Миа действительно, кажется, расслабляется, её плач переходит в всхлип, вызванный, скорее, незнакомым миром, в который она попала, чем чем-либо ещё.

— У неё твои глаза, пап, — улыбаясь, говорит Гарри.

Джеймс смотрит на дочь — и больше, чем ореховый цвет, так похожий на его собственный, он видит то, как она словно с любопытством изучает всё вокруг, будто хочет увидеть всё, что мир может предложить.

У Миы действительно его глаза.

Миа в трёхлетнем возрасте, когда Джинни окликает её, и Миа подходит с виноватым выражением лица, говорящим Джеймсу, что она натворила чего-то, чего не следовало. Его это не удивляет. Он видел, как его дочь носилась с Тедди и Викторией, и когда эти трое вместе, всегда что-нибудь случается.

Чаще всего какая-нибудь мелкая шалость, подающая Джеймсу большие надежды на дочь.

— Это была не моя вина, — заявляет Миа, выглядя смущённой.

— Уверен, это был Тедди, — говорит Гарри, обмениваясь с Джеймсом ухмылкой, потому что когда их раскрывают, Тедди всегда объявляет себя виновным, хотя Джеймс точно видит, когда это была Виктория (с её бурными идеями) или Миа (с её идеями в лоб), — явно считая это своей ролью старшего.

— Всё в порядке, Миа, — нежно заверяет её Джинни, раскрывая объятия, и Миа без колебаний идёт сесть к ней на колени.

Миа любит родителей, обожает Гарри, но Джинни она боготворит. Как с метлой: Миа научилась летать в год, как и Гарри, подаривший ей первую метлу, но именно прошлым летом, когда они взяли её на матч по квиддичу, где Джинни забила шестнадцать голов, Миа объявила, что хочет стать загонщицей, когда вырастет.

Джеймс с притворным отчаянием покачал головой из-за того, что его дочь не впечатлили его собственные квиддичные навыки, но на самом деле он не против: любой повод проводить вечера в полётах с ней был ему только в радость.

— У нас есть что тебе рассказать, — говорит Джинни под сосредоточенным взглядом Миа. Лили обменивается улыбкой с Джеймсом; они уже знают, но услышать это снова делает их счастливее любых слов. — Ты станешь тётей.

Она моргает.

— Как ты?

Джинни улыбается.

— Ты знаешь, что такое тётя?

— Знаю, что Вика зовёт тебя тётей, а Тедди зовёт тебя Джинни.

— Ну, я тётя Вики, потому что отец Вики — мой брат.

— Как Гарри — мой брат.

— Да. Так что ты станешь тётей, потому что у Гарри будет сын или дочь.

— О! — она смотрит на брата, всплёскивая руками. — С кем?

— Со мной, — объясняет Джинни под общий смех. — У нас с Гарри будет малыш.

— А. Как у тёти Флёр появилась Доминик?

— Именно.

— Я люблю малышей, — заявляет Миа. — Где малыш? Хочу с ним познакомиться!

— Через несколько месяцев. Он или она пока ещё… не готов.

— О. — Миа выглядит расстроенной, потом пожимает плечами. — Можно я поиграю на улице, пока он не будет готов?

Джинни смеётся и целует Миа в щёку.

— Конечно. Мы позовём тебя, когда придёт время.

— Миа, — окликает её Лили со смехом в голосе. — Ты знаешь, как Гарри заботится о тебе? — Миа кивает. — Вот это и делает тётя.

— Я тоже смогу водить малыша в парк?

— Когда он подрастёт, — заверяет её Джеймс.

Миа улыбается, её ореховые глаза сверкают.

— Я буду лучшей тётей на свете, — заявляет она, и вот она уже бежит на улицу (Миа не умеет ходить — она умеет только бегать), обратно к Тедди и Виктории.

Джеймс наблюдает за ней в окно: она возбуждённо что-то рассказывает им, вероятно, все свои новости.

— Думаю, в будущем с ними у вас будет хлопот полон рот.

— У меня? — смеётся Гарри. — Если Макгонагалл не уйдёт на пенсию к тому времени, когда ваш ребёнок и внук оба будут в Хогвартсе, я удивлюсь.