Глава 2: Глава 1

Смеясь, я держу миску с подливкой над головой. Флёр, прижавшись ко мне, пытается — безуспешно, должен заметить, — её отобрать.

— Билл! Отдай! — жалуется она, но я замечаю, как подрагивают уголки её губ. Её терпение иссякнет через пару минут, но сейчас я могу позволить себе прервать её кулинарные хлопоты ради маленькой шалости. Завтра моя очередь готовить ужин, и нет никаких сомнений, что у Флёр уже созрел коварный план, как отыграться — и притом вдвойне. Мне всё равно. Мало что на свете стоит того, чтобы не вытерпеть ради улыбки моей жены. Сейчас у нас так мало поводов для радости, что подобные мгновения становятся для меня бесценными.

Резкий звонок прерывает мои размышления. Всё замирает.

— Ты откроешь? — слышу я голос жены. Вся лёгкость, что была в нём секунду назад, исчезла без следа. — Я закончу с ужином, — добавляет она, и её руки слегка дрожат, когда она забирает у меня миску с подливкой.

— Конечно, любимая, — соглашаюсь я, отчаянно пытаясь удержать иллюзию нормальной жизни от того, чтобы она не разлетелась вдребезги.

Перед дверью я даю себе секунду, чтобы подготовиться к тому, что ждёт нас за порогом, а затем отодвигаю заслонку глазка.

— Ты подарил мне свою коллекцию комиксов из «Безумного магла», когда мне было семь, — приветствует меня хриплый голос.

— Рон? — Сердце уходит в пятки, и я почти машинально распахиваю дверь. Мой младший брат смотрит мне прямо в глаза. Его щека в синяках, рыжие волосы всклокочены, а зелёная толстовка висит на его худощавой фигуре, словно на вешалке. Мы застыли, глядя друг на друга, целую вечность. Затем мой взгляд мечется за его спину, ища очертания ещё двоих ребят, которые, как я знаю, должны быть там. Их отсутствие бьёт наотмашь, выжигая глаза. Моя решимость тает с каждой секундой, пока я стою, окаменев в дверном проёме и пытаясь разглядеть двух призраков. Резко заставляю себя прийти в движение. — Заходи, мы как раз собирались ужинать.

Он молчит, лишь слегка задевает моё плечо, проходя мимо.

— Это всего лишь Рон, Флёр! — кричу я и в ответ слышу лязг миски с подливкой, которую ставят на стол.

— У нас есть гостевая комната, можешь спать там, — говорю я брату, провожая его вглубь коттеджа. Краем глаза вижу, что он кивает, принимая приглашение.

Гостевая обставлена скромно; у нас ещё не было много гостей, так что украшать её не было нужды. Рона, кажется, это не смущает. Он просто ставит свой потрёпанный рюкзак на пол, не проронив ни слова. Тишина говорит сама за себя — историю, которую я не должен и не хочу знать. Поэтому я извиняюсь и ухожу на кухню. Закрывая дверь, я бросаю последний взгляд в его сторону. Мой младший брат всё ещё стоит у кровати, не двигаясь.

Мягкий свет кухни встречает меня, когда я обнимаю жену, чувствуя, как её всё ещё слегка бьёт дрожь. Без лишних слов я помогаю ей накрыть на стол ещё на одного человека. Смех, наполнявший комнату всего несколько мгновений назад, исчез, словно его никогда и не было. Флёр не комментирует появление лишней тарелки.

Когда стол накрыт и еда готова, я иду за Роном. Он сменил место и теперь сидит на краю кровати, рюкзак всё так же нетронут лежит на полу.

— Ужин готов, — говорю я и вспоминаю маленького мальчика с рыжими волосами и грязным носом, который дулся: «Не хочу идти! Фред и Джордж меня обидели!»

Но Рон молчит. Он просто встает и следует за мной на кухню; от света его кожа кажется ещё более восковой, чем была до этого.

Мы садимся друг напротив друга, а Флёр идёт за едой. Я жду. Жду, что брат заговорит, сделает хоть что-нибудь. Он поднимает голову, снова встречаясь со мной взглядом. Но он не объясняет, почему здесь. Я и не спрашиваю. Флёр возвращается с едой, ставя миску с подливкой в последнюю очередь.

Ужин проходит под аккомпанемент звяканья посуды, скрежета ножей о тарелки и нашей неловкой попытки поддержать светскую беседу. Рон ест мало, поэтому я кладу ему ещё порцию, с болью осознавая, как сильно висит на нём одежда. Он не жалуется, просто снова берется за вилку, а я замечаю, что у него не хватает двух ногтей. Остаток трапезы я провожу, ломая голову над тем, как он их лишился.

Когда мы заканчиваем, Рон встает и произносит первые слова с момента появления в нашем доме:

— Спасибо за еду. Можно мне пойти в гостевую?

Внезапно ком в горле становится таким огромным, что я не могу вымолвить ни слова, поэтому просто киваю.

Рон исчезает в своей комнате и больше не выходит, кроме как к завтраку, обеду и ужину. Время летит в этом проклятом убежище, и с каждым днём Рождество всё ближе. Я извинился перед мамой, сказав, что мы хотим провести наше первое семейное Рождество вдвоём. Флёр это не особо расстроило, да и, полагаю, Селестина Уорбек никогда не была в её вкусе. С приближением праздника вопрос подарков всё чаще занимает мои мысли.

Однажды ночью я не сплю до самого утра, работая над сложным заклинанием для серёг, которые должны стать рождественским подарком для Флёр. Это два прекрасных цветка, призванных защитить то, что мне дороже всего. Если бы я только мог понять, почему заклинание не ложится как надо. Я едва не выкалываю себе глаз палочкой и решаю, что на сегодня хватит. Стараясь не шуметь, я пробираюсь на кухню. По пути в дальнюю часть дома мягкий звук становится всё отчетливее, нарушая ночную тишину. Мой разум всё ещё занят заклинанием. Это единственное оправдание, которое я могу найти тому, почему мне потребовалось так много времени, чтобы распознать рыдания, доносящиеся из комнаты брата. Несколько мучительных мгновений этот звук наполняет весь дом, пока я не замираю на месте. Маленький мальчик с дикими рыжими волосами сидит на полу передо мной, и его опухшие глаза и шмыгающий нос никого не обманут, хотя он изо всех сил пытается подавить всхлип. Заставляя себя двигаться, я продолжаю путь, босые ноги едва слышно ступают по холодному полу. В ушах стоит гул, и лишь спустя время я замечаю, что мои руки дрожат, пока я стою посреди тёмной кухни. Наверное, ночью здесь довольно холодно. Зная, что нужно сделать, зная, что статус-кво должен быть сохранён, я включаю воду на полную мощность и ставлю стакан на стол с большей силой, чем следовало бы. Мне действительно стоит перестать так долго бодрствовать, от этого глаза раздражаются. К тому времени, как я возвращаюсь к Флёр в постель, плач стихает. Тяжёлая тишина снова поглощает наш дом.

Несколько дней спустя, утром в сочельник, я просыпаюсь на рассвете. Флёр всё ещё спит рядом, мягко освещённая одиноким лучом солнца, пробившимся сквозь жалюзи. Каждое утро у меня перехватывает дыхание от того, как она прекрасна. Иногда меня до сих пор поражает, как невероятно мне повезло называть её своей женой. Вздохнув, я осторожно приподнимаю её руку, лежащую на моей груди, и выбираюсь из постели. Вчера вечером я наконец закончил серьги, осталось только упаковать их. Выбрав золотистую обёрточную бумагу и подготовив подарок, чтобы положить его под ёлку, я иду на кухню готовить завтрак. Как только я открываю дверь, мой взгляд падает на сгорбленную фигуру младшего брата, сидящего на стуле. Он не подаёт виду, что заметил моё появление, а я начинаю хлопотать у кухонной стойки, повернувшись к нему спиной. Я работаю в тишине, подогревая молоко магловским способом на плите, а затем разливаю его из чайника по кружкам; несколько капель попадают на руку, обжигая кожу. Хриплый голос нарушает тишину — совсем не похожий на звонкую, возбуждённую болтовню мальчика из моих воспоминаний.

— Я оставил их, Билл, — говорит он.

— Всё в порядке, — даже для моих ушей ответ звучит пусто. Рон смеётся, но в этом звуке нет ничего весёлого.

— Мы оба знаем, что это не так.

На это нечего ответить, поэтому я молчу, позволяя тишине снова заполнить кухню.

Наконец, закончив размешивать какао в горячем молоке, я поворачиваюсь и ставлю одну кружку перед братом, а другую напротив.

— Будь осторожен, оно ещё горячее, — замечаю я, садясь на своё место. И, может быть, только может быть, выражение лица Рона почти напоминает улыбку.

Остаток дня мы проводим в нелепых рождественских свитерах, печём печенье, устраиваем ужасный конкурс рождественского караоке, о котором никогда больше не будем вспоминать (Флёр разгромила нас безжалостно) и смотрим магловские рождественские фильмы. В конце концов мы засыпаем на диване в гостиной, аромат корицы и апельсинов медленно наполняет воздух, а три кружки с чаем быстро остывают на журнальном столике.

В то мгновение, когда я просыпаюсь рождественским утром, я знаю: Рон ушёл. Единственное, что он оставил после себя — это маленький свёрток под ёлкой, на котором нетвёрдым почерком моего младшего брата выведено всего одно слово: «Спасибо».