Глава 1: Глава 1

— Рамона?

Услышав своё имя, Рамона оторвалась от выполнения задания по травологии. К ней, нервно теребя мантию, приближался кто-то из младшекурсников Хаффлпаффа — кажется, со второго или третьего курса.

Она отложила перо и повернулась к девочке.

— Да? Чем я могу помочь?

— София, — подсказала та, продолжая теребить край формы. — Эм... я просто хотела предупредить, что снаружи тебя ждёт какой-то мальчик из Слизерина. Точнее, требует твоего выхода. Он... он сам не свой.

Брови Рамоны сошлись на переносице; это мог быть только один человек.

— Хорошо. Спасибо, что сказала.

София кивнула и резко развернулась на каблуках. Рамона сгребла перо и пергамент в сумку и направилась к выходу из гостиной, чувствуя, как в желудке образуется тяжёлый, неприятный узел. Что могло так сильно взволновать Себастьяна? Обычно он просто отправлял сову.

Когда дверь гостиной отворилась, Себастьян судорожно обернулся к ней, и у Рамоны сжалось сердце. Вид у него был ужасный. Волосы растрёпаны, галстук сбит, глаза красные и опухшие.

— Себастьян, что?

Он подался вперёд и крепко вцепился руками ей в плечи мёртвой хваткой. Она отшатнулась от неожиданности.

— Её больше нет!

Его голос звучал надломленно и хрипло, а карие глаза источали отчаяние. Было очевидно, что он плакал.

Рамона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она сразу поняла, что это значит. С тех пор как больше года назад погиб их дядя, Энн не отступала от своего решения — с тех пор она не виделась с Себастьяном и не разговаривала с ним.

Единственной ниточкой для Себастьяна оставались скупые обрывки сведений, которые удавалось добывать Оминису, хотя тот крайне неохотно делился подробностями.

И всё же Оминис нашёл в себе силы сообщить Себастьяну, что в последнее время состояние Энн ухудшилось, хотя и наотрез отказался называть её местонахождение.

«Я не предам её доверия, Себастьян! Хватит меня об этом просить. Если она захочет, чтобы её нашли, я, конечно же, скажу тебе!» — «Если ей становится хуже, я должен её увидеть!» — «Нет. Я не могу. Прости».

Больше он на эту тему не говорил. Теперь же стало очевидно: Энн уже никогда не поправится.

— Что случилось? — спросила она, уже зная ответ.

Себастьян рухнул вперед, прислонившись лбом к её плечу. Его руки соскользнули с её плеч.

— Оминис... он только что сказал мне. Она... прошлой ночью.

Его голос срывался снова и снова, словно он не мог заставить себя произнести эти слова. Так, будто произнести их вслух означало сделать правдой.

Рамона подняла руки и обвила его за плечи. Её сердце разрывалось от боли — за Энн, за Себастьяна, за Оминиса, за всю эту страшную неразбериху.

— Мне так жаль.

Он тоже поднял руки, вцепившись в спину её мантии, как утопающий за соломинку. Его дыхание было прерывистым.

— Я не... я не знаю, что делать.

Слова звучали до боли по-детски, приглушённые её плечом.

Она не знала, что ответить. Да и нечего было сказать. Ничто на свете не могло исправить случившееся.

Они долго стояли так неподвижно. Затем он отстранился, и от выражения его лица по спине пробежал холодок. Он был в ярости.

— Я никогда ему этого не прощу.

Слова сорвались с его губ с такой злостью, что она вздрогнула.

— Себастьян...

— Нет! — оборвал он её. — Он знал. Он знал, как ей плохо, и всё равно не позволил мне увидеть её... увидеть мою сестру, когда она умирала!

Теперь он кричал.

За последний год Оминису и Себастьяну удалось отчасти восстановить дружбу, но тот факт, что Оминис знал, где находится Энн, и отказывался выдать её тайну, навсегда лишил их прежней лёгкости в общении.

Рамона тем временем сблизилась с Оминисом. Он был спокойным и приятным собеседником. Он ценил её поддержку в попытках уберечь Себастьяна от тёмных искусств, и они обнаружили, что у них гораздо больше общего, чем казалось. Из уважения к нему Рамона никогда не расспрашивала о местонахождении Энн.

Теперь же стало ясно: всё хорошее, что было сделано для восстановления разрушенной связи Себастьяна и Оминиса, разрушено в прах.

Себастьян сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. В голове Рамоны лихорадочно крутились мысли. Она не знала, что делать, что сказать.

— Теперь она мертва, и я больше никогда её не увижу! — на последнем слове его голос сорвался. Он наконец произнёс это вслух.

Раньше ей уже доводилось видеть его злым — например, когда он бесчувственно назвал её «невежественной» за доверие к Лодгоку, но это шло в абсолютное ничто по сравнению с его нынешней яростью.

— Пожалуйста, не делай глупостей...

Он резко посмотрел на неё.

— Что?

Его тон был ледяным, и она поняла, что сказала совсем не то.

— Переживаешь, что я снова сорвусь в бездну? Опять за старое?

— Нет, я вовсе не это...

— Оставь при себе.

Её обожгло кислой, ядовитой горечью его слов.

В этот момент дверь гостиной отворилась, заставив обоих вздрогнуть. Вошедший парень бросил на них один взгляд, явно уловив царившее в воздухе напряжение, и замер на месте.

— Ой, вообще-то... я кое-что забыл.

Он мгновенно развернулся и скрылся обратно в комнате.

Рамона снова посмотрела на Себастьяна. Казалось, за его глазами захлопнулась тяжёлая железная дверь. Он закрывался от неё, отгораживался от всего мира. В груди нарастало тугое, удушливое кольцо тревоги.

— Не надо так.

Ей претило то, как панически звучал её собственный голос.

— Как именно?

— Не пытайся справляться с этим в одиночку.

Его челюсти напряглись, под кожей заходили желваки, пока он с усилием сжимал зубы. Наконец, после бесконечно долгой паузы, он выпустил застрявший в груди воздух.

— Я не могу просто так это отпустить.

С этими словами он зашагал прочь, не сказав больше ни слова.

Рамона на секунду замерла, а затем со всех ног бросилась обратно внутрь, взлетев по лестнице в спальню мимо жутко испуганной Поппи Свиттинг. Она схватила с прикроватной тумбочки перо и пергамент и торопливо вывела:

Оминис,

Жду тебя в Подземелье сегодня в 22:00.

Срочно. Нам нужно поговорить.

Она схватила первую попавшуюся сову, решив, что позже попросит у хозяина птицы прощения.

Взгляд на карманные часы — 22:57. Она уже получаса мерила шагами длинный коридор Подземелья. Каждая минута тянулась с невыносимой медлительностью. И всё же, когда решетка Подземелья со скрипом отворилась, она невольно вздрогнула.

— Рамона? — тихий голос Оминиса нарушил тишину.

— Это я, — отозвалась она, подбегая к нему и заключая в крепкие объятия.

Он на мгновение замер — объятия редко случались в их дружбе, — но всё же ответил на жест. Через пару секунд она отстранилась.

— Себастьян заходил ко мне сегодня. Насчёт Энн. Мне... мне так жаль, Оминис, я знаю, как вы были близки.

Оминис вздрогнул, прислонившись спиной к холодной каменной стене для опоры. Он казался бледнее обычного, а брови были сожжены печатью глубокой тревоги.

— Я... я думал, что поступаю правильно, не давая ему видеться с ней, исполняя волю Энн, но... — он запнулся, его кадык судорожно дёргался от подступивших чувств. — Я никогда в жизни не чувствовал себя хуже. Клянусь Мерлином, даже Круциатуспричинял меньше боли!

Его голос дрожал от раскаяния. Рамона заметила, что рука, сжимающая палочку, крупно дрожит.

— Он никогда меня не простит... да и я сам, кажется, не прощу. Если бы я только знал, что она... что она...

Его ноги подогнулись, и он осел на пол, свесив голову, а плечи задрожали от беззвучных рыданий.

Она опустилась на пол рядом с ним, бережно положив руку ему на плечо в утешительном жесте.

— Ты не мог знать. Ты оказался в безвыходной ситуации, Оминис.

Он поднял руку и накрыл её ладонь.

— Себастьян больше никогда не увидит свою сестру, и в этом виноват я.

В груди Рамоны вспыхнула неожиданная волна гнева.

— Ты НИ в чём не виноват! Ты не проклинал Энн и уж точно не заставлял Себастьяна применять то смертельное заклинание!

— Я... я знаю, но...

— Никаких «но». Ты сделал всё, что мог. Это всё, на что способен любой из нас.

Наступило долгое молчание.

— Я скучаю по ней, — тихо произнёс он, и от этого надломленного шёпота у неё защемило сердце.

— Я знаю.

Она сидела рядом с ним у стены, и они молча оплакивали утрату.

* * *

Понадобилось несколько дней, но в конце концов она выследила Себастьяна. Оглядываясь назад, она понимала, что это было первое место, куда ей следовало заглянуть.

Она слишком долго стояла перед дверью фельдкрофтского дома, прокручивая в голове десятки возможных сценариев, пока не приказала себе взять себя в руки и прекратить тянуть время.

Собравшись с духом, она толкнула дверь — к счастью, та оказалась незапертой. Как она и предполагала, Себастьян сидел за столом спиной к входу. Он никак не отреагировал на её появление.

Она шагнула в комнату.

— Себастьян?

Никакой реакции. Не сдаваясь, она прошла вперёд и тихо опустилась на стул рядом с ним. Его глаза были прикованы к записке в руках, на неё он даже не взглянул.

Внутренности сжались от дискомфорта перед тем, что ей предстояло сказать, — она боялась его реакции. Но встреча с Оминисом придала ей решимости. Она не могла позволить Себастьяну терзать Оминиса ещё сильнее, чем тот терзал сам себя. Это было несправедливо.

Она нарушила тишину мягким, примирительным тоном:

— Я знаю, что ты злишься и тебе больно, но Оминис не виноват в том, что произошло.

Снова ни слова. Она прокашлялась и продолжила чуть настойчивее:

— Он и так достаточно себя наказывает. Это не его вина.

— Я знаю.

— И... что? — она осеклась, поражённая тем, что он вообще заговорил, не говоря уже о согласии. Его голос звучал хрипло от долгого молчания.

— Это последнее, что она мне написала, — сменил он тему совершенно безжизненным тоном.

Она наклонилась, чтобы прочесть строки, искоса поглядывая на Себастьяна на случай, если он будет против. Он не возражал, и она продолжила читать:

Себастьян,

Слишком многое произошло. Мне нужно уехать отсюда на какое-то время.

Я скучаю по дяде Соломону.

Я всегда буду любить тебя, но я не уверена, что смогу когда-нибудь простить.

Энн

— Просто не верится, что это всё, — произнёс он, но в этих словах не было ни эмоции, ни энергии.

Вся ярость и бушевавшая злость будто испарились, оставив после себя лишь пустую оболочку. Себастьян казался абсолютно выгоревшим изнутри. Каким-то непостижимым образом это пугало её куда сильнее, чем его прежняя скорбь или гнев. Себастьян всегда бурлил эмоциями — и хорошими, и плохими. Человек-призрак, сидящий перед ней, не имел с ним ничего общего.

Она протянула руку и крепко обхватила его запястье. Его кожа была холодной.

— Она любила тебя. По крайней мере, это ты знаешь точно.

Она сжала его руку сильнее, заставляя отреагировать.

Наконец он поднял на неё взгляд, и она с огромным облегчением заметила в его глазах крошечную искру жизни. Его губы горько дрогнули, а пальцы с силой скомкали записку, оставляя на бумаге глубокие заломы.

— Какой из меня брат? Я ничего не смог сделать, когда погибли наши родители, я не смог защитить Энн или помочь ей, и умудрился так испортить наши отношения, что она не выносила моего вида даже перед смертью. Я такая паршивая бездарность, терпеть себя не могу!

Его голос сочился ненавистью к самому себе.

Рамона почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая волна гнева — та самая, что накрыла её в Подземелье.

— Ты не можешь винить себя за то, что произошло, когда тебе было пять лет, и ты никак не мог предсказать, что случится с Энн. Хватит наказывать себя за то, что находится вне твоего контроля.

Он снова опустился взглядом на записку, и в его голосе прорезалась горькая ирония:

— Знаешь, иногда я жалею, что вы оба не сдали меня в Азкабан. Может, тогда меня поцеловал бы дементор, и мне больше не о чем было бы болеть душой.

— Так, с меня хватит! — почти выкрикнула она, резко поднимаясь из-за стола и с шумом ударяя ладонями о дерево.

Он поднял на неё голову, приоткрыв рот от неожиданности.

— То, что случилось с Энн и с тобой — ужасно и несправедливо, и мне искренне жаль. Но... — она обеими руками обхватила его лицо, заставляя смотреть прямо ей в глаза, — ...чтобы я больше никогда не слышала от тебя подобных пожеланий.

Она собственными глазами видела, что Азкабан способен сотворить с человеком, видела, как Энн Тисби сошла с ума, бессвязно бормоча что-то на полу своей камеры. Сама мысль о том, что Себастьян может оказаться на её месте, сжала горло спазмами. Он растерянно моргал, явно потрясённый её внезапным напором.

Она продолжила:

— Ты тоже совершил ошибку. Но Энн хотела, чтобы ты жил с этим, понимал? С какой стати тебе искать лёгких путей?

Наступила долгая пауза, и Рамона уже испугалась, что перешла черту. Затем его пальцы медленно разжались, переплетаясь с её ладонями, и он мягко прижал её руки к своим губам.

— Как всегда, ты права.

Его тёплое дыхание коснулось её костяшек, заставляя поёжиться.

— У меня нет права просить о жалости. Просто... осознание того, что она так и не простила меня... что она никогда меня не простит... это причиняет боль. Черт возьми, это так больно.

Она вернулась на своё место, не выпуская его ладоней из рук, подалась вперёд и заговорила мягко:

— Я не зря сказала это раньше. Тебе не обязательно нести этот груз в одиночку. Ты дорог мне. Оминис тоже переживает за тебя. Давай встретимся с этим лицом к лицу.

При упоминании имени Оминиса он болезненно поморщился, и Рамона уже было собралась снова броситься на защиту друга, но Себастьян лишь крепче сжал её пальцы в предостерегающем жесте.

— Просто... дай мне немного времени, ладно?

Она кивнула.

— Ты вернёшься со мной?

Он обвёл взглядом пустую комнату.

— Пожалуй, меня здесь больше ничего не держит, — мрачно отозвался он.

Он разжал её руки, аккуратно сложил записку Энн и спрятал во внутренний карман пиджака.

Себастьян поднялся на ноги и, к её удивлению, снова переплел их пальцы, когда она встала следом.

— И... спасибо тебе, кстати, — тихо произнул он. — Я хоть раз говорил тебе, как безумно рад, что ты появилась в Хогвартсе?

— Кажется, упоминал разок-другой.

— Что ж, это чистая правда. Тебе обязательно нужно будет дать мне шанс спасти тебя при случае.

Она чуть заметно улыбнулась, счастливая обрести хотя бы крошечную частичку своего Себастьяна, пусть даже эта улыбка уголками рта и не доходила до его глаз.

— В следующий раз, когда мне понадобится галантный рыцарь, я непременно дам тебе знать.

Покидая Фельдкрофт, она ещё не знала, что ждёт их впереди, но была уверена в одном: они встретят это вместе.