Глава 1: Глава 1

Это происходит так:

Раздаётся звон бьющегося стекла и крик. Одно мгновение Лили даже не осознаёт, что произошло — кто-то закричал, это мог быть кто угодно, делающий что угодно: дети с водяными шариками, уроненный стакан у Фортескью. Потом тьма ползёт по краям её зрения, ещё один крик, она демонстративно перешла улицу, чтобы избежать Блэка и Поттера, но они не смотрят на неё — у них палочки наготове и…

— Грязнокровая шлюха! — визжит голос, торжествующий; холодные, липкие пальцы сжимаются вокруг её горла: Лили выхватывает палочку и швыряет другую женщину прочь неведомо когда произнесённым проклятием, разворачивается на каблуках, блокирует Оглушающее, швыряет своё в ответ; щебень на улице трансфигурируется в ножи и кидается на Пожирателей смерти, Сохатый у её локтя, направляя лезвия палочкой вверх, левая рука движется вместе с ней, взмах назад и бросок, будто он держит квоффл. Кричит всё больше людей. Вдали ей кажется, что она видит, как Сириус борется с Пожирателем смерти рука об руку — идиот, он волшебник или нет? — она призывает черепицу с крыши «Мадам Малкин» и обрушивает её каскадом на грязную безумную голову Беллатрисы, но та взмахом палочки отправляет по меньшей мере половину летящей прямо в Лили и Поттера, который расстреливает полдюжины, пока Лили набрасывает Щитовые чары над ними обоими — едва-едва хватает, у неё выбивает дыхание, и она видит, как один ломает себе колено, сбивает его в сторону, смотрит, как он бьётся о землю. Он изворачивается — змеиный, ртутный — выпускает проклятие, вздёргивает нападающего в воздух за пятки, и Лили добавляет проклятие, швыряющее всё ещё висящего вверх ногами человека в стены Гринготтса сотней ярдов дальше.

Снова Беллатриса, сбрасывающая черепицу и хохочущая. Сириус бросается на неё, но ему шестнадцать, а ей двадцать — сколько трюков успел преподать ей Волан-де-Морт с тех пор, как Дамблдор исключил её из Хогвартса, когда им было по двенадцать?

Осколки стекла, острые, как ножи Джеймса минутой раньше. Лили блокирует их, чувствует, как они режут ей руки, видит, как они огибают её и впиваются в Джеймса…

— Посмотрим теперь, как ты поиграешь в квиддич, предатель крови!

Джеймс ревёт от боли, весь в крови, колено разрушено бесповоротно, снова выбрасывает руку с палочкой и трансфигурирует покосившийся фонтан в миниатюрного дракона, изрыгающего огонь и серу в ухмыляющееся, скалящееся лицо Сева — Сева, на которого Лили всё ещё медлит напасть, даже теперь, до тех пор, пока он не поднимает палочку: «Круци…»

— Петрификус Тоталус! — кричит она и смотрит, как его тело, одеревеневшее как доска, грохается о брусчатку; пусть его затопчут и пусть он провалится сквозь улицу в самую глубокую, самую тёмную пещеру Гринготтса.

— Надо остановить их — перекрыть улицу… — Джеймс хватан ртом воздух, сжимая ногу; крики и плач позади них, люди бегут. Почему три хогвартских ученика, которым ещё год до ЖАБА, — единственные люди в округе, готовые противостоять этим ублюдкам?

Долго им не выстоять. Сохатый прав. Им нужно время, им нужно перегруппироваться, им нужны подкрепления.

— Огонь! — говорит она, и пальцы скользят, липкие и окровавленные, по палочке. — Щебень… дерево…

Он понимает. Они делают это вместе: нагромождать щебень, трансфигурировать, поджигать пламя — обычное, магическое, неважно. Сириус потерял Беллатрису; он выглядит разбитым, весь в синяках, когда подползает к ним, руки трясутся.

— Там, — говорит он. — Дети. В переулке… она только что…

Но нет времени, совсем нет времени. Лили принуждает огонь гореть жарче и жарче, поднимает дым, от которого задыхаешься и который жжёт, швыряет его грудой через их импровизированную баррикаду в лица Пожирателей смерти — пусть все они им подавятся и умрут от удушья, — но они всё ещё стоят, всё идут…

Её дым замирает, пламя дрожит. Вся Диagon-аллея висит на краю пропасти. И тут аврор Грюм швыряет всю конструкцию в лица Пожирателей смерти, собравшихся за ней, и ещё сверх того: битое стекло, галька, брусчатка и черепица, столы и стулья, тележка с книгами от «Флориш и Блоттс». Это слишком, и Пожиратели недостаточно слаженны, чтобы отразить это вместе, недостаточно сильны, чтобы блокировать поодиночке. Это выметает улицу дочиста.

Когда оседает пыль, их нет. Лили осознаёт, что лежит поверх распростёртого, кровоточащего тела Джеймса и что Сириус, в свою очередь, прикрывает их обоих.

Грюм ковыляет к ним, магический глаз вращается.

— Эванс, Поттер и Блэк, — говорит он прикидисто. — Неплохо. Совсем неплохо.

А затем, небрежно, добавляет:

— Лучше отправляйтесь в Святого Мунго.

Легко ему говорить.

*********

— Нет, никого, — говорит Лили. — Всё будет в порядке. Я доберусь домой.

У неё есть деньги, она может вызвать такси. Уйдут все её карманные деньги за год, но это лучше, чем автобус, поезд — все пялятся.

Целитель смотрит на неё: сомневаясь, с подозрением. Если родители не могут её забрать, значит, она точно грязнокровка…

— Всё в порядке, Адальберт. Юная леди отправится домой со мной.

Лили оборачивается на новый голос, на эту компетентную твёрдость, как у её папы, как… ну, как у профессора МакГонагалл, если разобраться. Он принадлежит очень высокой женщине; она худая, седая, и глаза у неё — как у Джеймса.

Адальберт растворился, и миссис Поттер берёт руки Лили в свои; они морщинистые и гладкие, как старая кожа, хватка всё ещё цепкая и сильная.

— Дорогое дитя, — говорит она. — Дитя моё. Ты спасла его. Спасибо.

— По-моему, — неловко говорит Лили, — он спас меня. В те первые минуты, когда она всё ещё была оглушена, бесполезна и рта раскрыть не могла.

— Взаимовыгодное соглашение, — говорит миссис Поттер. — Ты поедешь с нами домой, правда, милая? Сириус сказал мне, что твои родители могут не знать, как тебе помочь, если… будут осложнения. Я целитель — позволь мне позаботиться о вас троих.

Улыбка у неё гораздо приятнее, чем у сына, хотя в точности такая же.

— Я… — говорит Лили.

— Превосходно, — говорит миссис Поттер, явно столь же склонная слышать «нет» в ответ, как и её сын. — Полетим камином, я полагаю.

*********

Джеймс Поттер живёт в особняке. Лили могла бы догадаться, но она слишком устала, чтобы быть чем-то, кроме сонной. Умеренно отмытая, с перевязанными ранами, она падает в самую удобную запасную кровать, которую когда-либо касалась, и закрывает глаза с облегчением.

*********

Они завтракают на кухне; у Сириуса, очевидно, есть своё место, и он сверлит её взглядом, когда она на него садится. Отец Джеймса такой же долговязый, как он сам, он приветствует её со старательной, слегка старомодной обходительностью. Его волосы чёрные, но не растрёпанные.

— Где Сохатый? — спрашивает она, когда все уселись.

— В постели и спит, — говорит миссис Поттер. — И не выйдет из неё ещё две недели, не с такой ногой, а потом — на костылях. То есть, если ты имеешь в виду Джеймса.

Лили краснеет. Прозвище выскользнуло раньше, чем она осознала. Сириус постукивает ложкой по миске с хлопьями и наблюдает за ней из-под тяжёлых век.

— Никак не могу взять в толк, как вы четверо додумались до этих нелепых прозвищ, — добавляет миссис Поттер, бросая взгляд на Сириуса, который пожимает плечами и ухмыляется.

— Вы выгоните меня, если скажу, что мы были пьяны?

Он что, живёт здесь?

— Конечно нет, я прекрасно знаю, на что вы двое способны. Сколько сов я получаю об этом мальчишке!

— Миссис Поттер, — говорит Лили, отчаянно желая найти другую тему для размышлений, кроме нелепой идеи, будто мать Джеймса Поттера считает его очаровательно-шаловливым, но в целом безобидным комочком веселья, — я очень благодарна вам за то, что вы меня так приняли…

— Пустяки, дорогая, Аластор рассказал нам…

— …но не будете ли вы очень против, — продолжает Лили, мягко, но твёрдо, — если я воспользуюсь вашим телефоном? Мне следует сообщить родителям, где я.

Она понимает, что все уставились на неё.

— Дитя моё, боюсь, я не знаю, что это такое, — мягко говорит миссис Поттер.

Лили втягивает воздух и выпускает его в свои кукурузные хлопья.

— О, — говорит она. — Конечно. Я…

— Эванс, ты никогда не была в волшебном доме? — прямо спрашивает Сириус.

— Большинство из них нормально относятся к теории грязнокровок, но не к практике, — резко говорит Лили. — И это включает родителей Марли Маккиннон, прежде чем ты откроешь свой тупой жирный рот.

У неё трясутся руки, и ей хочется плакать. Она даже не знает, где находится, ради всего святого. Это практически похищение.

— Так что, если… если это не слишком большая麻烦… есть деревня, я могу взять такси, или автобус…

— Автобус! Опять чепуха. Ни при каких обстоятельствах я не позволю гостье под моей крышей покинуть дом ради того, чтобы ехать мили в автобусе, маггловском или каком-либо ином. Сядь, дитя. Ты измотана и перенесла тяжёлый шок. Доедай хлопья, возьми бекона, потом — обратно в постель. Нед привезёт твоих родителей, правда, Нед?

— Конечно, — говорит мистер Поттер. — Непременно садитесь, мисс Эванс. Ваши хлопья размокнут.

Он улыбается ей.

Это в точности то самое бесяще-туповато-практичное, что сказал бы Сохатый. Лили снова плюхается на своё место и берёт ложку. Она поднимает взгляд и случайно ловит глаза Сириуса.

Он поднимает молочник.

— В чай?

И вдруг, внезапно, словно стену, которую она держала так долго, что забыла о её существовании, рушат, Лили Эванс сдаётся и уступает, и позволяет Мародёрам делать то, что они выпрашивали у неё позволения — сначала сознательно, потом бессознательно, все пять лет после её «окончательного нет, уйдите, я не буду частью вашей дурацкой банды» — с тех времён, как Гидеон Пруэтт подарил им эту тупую кличку.

Она позволяет им победить.

Это так легко, ох как легко, — они в этом году другие, жёстче, тише, мрачнее-но-радостнее, они сражались вместе бок о бок, она могла бы стоять и смотреть, как Сев убивает Джеймса, и все они это знают; они сцепились — против собственной воли, вопреки здравому смыслу — в этот плотный яростный узел учеников, которые встанут против Мальсибера, против Эйвери, против Сева с его мерзким Сектумсемпрой, оставившим шрамы на полудюжине учеников, о которых она знает и которых МакГонагалл не может доказать (будто каждый порез и шрам — это его месть ей за дерзость не хотеть друга, называющего её грязнокровкой), которые проклянут слизеринского старосту и будут за это исключены, которые будут упираться на каждом шагу и говорить: нет. Нет. Нет.

Лили твердила себе, что это только на школу, только на сейчас, только на временную защиту и безопасность в (относительных) числах, но вот в чём дело: это действительно не так.

Может, она сможет стерпеть вой отвращения пятнадцатилетней Лили, если скажет глупому ребёнку, что это всегда было вничью.

Может, это всегда и было вничью.

— Конечно, Бродяга, испорть мне чай, — говорит она.

И пинает его по голеням под столом — по-эвансовски и по-бродяжьи — и возвращается к своим хлопьям.

(Правда, целуется она с Джеймсом только на Хэллоуин, когда он зовёт её встретиться в Запретном лесу и приходит к ней оленем — Сохатым — самим собой, впервые целиком и полностью. Но к тому моменту это уже всё равно слишком поздно.)