Глава 2: Глава 2. о, свобода моя

— Но ты же не обязана это делать! Уж точно не обязана — вы можете переехать, мы все можем переехать: Австралия, Канада, куда угодно!

Вой миссис Эванс резал Джеймса как нож, даже с десяти футов и через закрытую дверь гостиной. Он сунул руки в карманы, пожевал внутренности щёк. Позади него Сириус стоял в распахнутой входной двери, палочка всё ещё наготове. Когда они обнаружили, что дверь не заперта, они ворвались внутрь не раздумывая, и теперь это оказывалось решением из разряда «не блестящих».

Ну, за такими за ними и ходила слава.

Из гостиной усталый голос Лили произнёс:

— Мама…

Джеймс мог представить выражение её лица, то, как она держится: усталая, упрямая. Его собственные родители ни разу не поставили под вопрос его и Сириуса решение сражаться. Они воевали против Гриндевальда; тётя Делия погибла, сражаясь с Гриндевальдом. И не остановило их появление Тёмной метки над руинами дома тёти Дореи и дяди Чарли три года назад помогать Дамблдору, чем только можно. Но родители Лили были магглами; они понятия не имели, что на кону.

— Лили, нет. Не «мамкай» мне, я этого не потерплю. Ты просишь у меня разрешения пойти и умереть!

На этот раз тон Лили был острее.

— Прости, если я выразилась неясно. Я полностью аккредитованная ведьма с шестью ЖАБА к моему имени и, вдобавок, взрослая. Я не прошу твоего разрешения.

— Может, нам стоит уйти, — тихо сказал Джеймс. — С ними, очевидно, всё в порядке.

Сириус глянул на него.

Джеймс пожал плечами.

Они остались.

— Тебе ещё нет восемнадцати, — вызовно сказала миссис Эванс.

— Мне семнадцать. Это совершеннолетие. В моём мире.

— Юная леди, пока ты живёшь под этой крышей…

— Мама, клянусь, я соберу сумки за пять минут и буду у Марли Маккиннон через три. Не угрожай мне — тебе не понравятся последствия.

— Лили, это… что с тобой стало?

— Я выросла, — сказала Лили. — Меня назначили старостой школы, разрывающейся от страха. Я смотрела, как люди умирают, когда Пожиратели напали на Диагон-аллею, а всего пару недель назад я чуть не убила мальчика, который когда-то был моим лучшим другом, потому что он напал на тринадцатилетнего ребёнка по той лишь причине, кем была мать этого ребёнка.

— Ты сама ребёнок, — пронзительно сказала миссис Эванс. — Гарри, скажи ей что-нибудь!

Пауза. Сириус сдвинулся, прижавшись плечом к плечу Джеймса, который знал, что побледнел. То нападение на Диагон-аллею оставило ему хромоту, внушительную коллекцию шрамов на той ноге и больше кошмаров, чем худшие трансформации Ремуса за всё время. Воспоминания Сириуса были не лучше. Что значит спасение жизни одного ребёнка рядом со смертью пятерых других, которых ты не смог предотвратить?

Наконец Генри Эванс вздохнул.

— Нет, — сказал он.

— Нет?!

— Дейзи, послушай. Она взрослая…

— Она не взрослая!

— Дейзи, мы отпустили её. Мы отпустили её в Хогвартс. Этого не отменить. Нельзя повернуть время вспять и сделать так, чтобы она не была частью того мира.

— Пап, — тихо сказала Лили.

— Лили, — сказал он; по звуку было слышно, что он встал и пересёк комнату к ней. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Я знаю.

— Сомневаюсь, — сказал её отец. — Сомневаюсь, что у тебя будет хоть малейшее представление, о чём я, пока сама не станешь матерью. Но я не могу… Дейзи, послушай меня. Я не могу с чистой совестью запретить ей идти.

— Ты спятил, — зло сказала его жена. — Это… это из-за твоего святого папочки, верно, полковник ёбаный Эванс…

— Он был хорошим человеком…

— Он умер, Гарри, он умер в окопах, и ты можешь толковать о его долге и своём хоть до посинения, но как ты себя почувствуешь, когда это твоя дочь, ради которой ты надеваешь эти ёбаные маки?

Голос её поднялся до визга и оставил звенящую тишину, когда угас. Послышался звук резкого, судорожного вдоха, а затем тихие всхлипы.

— Отпусти её, — вдруг произнёс четвёртый голос.

— Петунья, — ахнула её мать.

— Отпусти её, мама. Одной самоубийственной ненормальной в семье меньше…

— А когда Пожиратели придут за тобой, Туни, и вырежут сердце твоего мужа в твоей идеальной сверкающей кухне и пригвоздят его к стене, прежде чем заставить тебя умереть с криками под Круциатусом, как умерла мать Мэри МакДональд…

— Хватит! — закричал мистер Эванс. — С меня хватит со всех вас. Петунья, будь горькой, сколько хочешь, но только посмей ещё раз говорить так о своей сестре. Лили, каждый слог этой речи был недостоин тебя. Дейзи, перестань плакать. Лили выбрала свою жизнь и выбрала хорошо, что бы ни случилось.

— С меня довольно, — сказала Лили, и Джеймс знал: она побелела от ярости. — Я уезжаю, уезжаю сейчас. Мама… делай что хочешь. Пап, меня не будет пару дней.

— Только не к этой Маккиннон девчонке! — закричала её мать. — Это она всё начала, я-то знаю, каждый раз как она приходила к нам…

— ПРЕКРАСНО! — заорала Лили изо всех сил. — Тогда я буду жить у Мародёров, и мама сможет истерить по поводу моей погубленной невинности вдобавок ко всему остальному!

Джеймс и Сириус вылетели из входной двери раньше, чем она успела выйти из гостиной, и ссутулились в относительной безопасности на крыльце, ожидая её.

— Погубленная невинность? — сказал Сириус.

— Насчёт погубленной не знаю, — сказал Джеймс. — Избыточной, возможно…

Прежде чем Сириус успел ответить, дверь рванули на себя.

— Легок на помине, — сказала Лили. Она и правда была белой от ярости, руки её тряслись. — Полагаю, вы всё слышали?

— Кое-что, — сказал Сириус. — Разве я всегда не говорил, что ты можешь визжать громче любого баньши из когда-либо существовавших?

Лили хрипло рассмеялась. Это было далеко не то весёлое «улюлюканье», к которому Джеймс от неё привык.

— Мне надо выбраться отсюда, — сказала она. — Мне нужно…

— Выпить, — сказал Джеймс, стараясь её не касаться. Она никогда не выносила прикосновений, когда злилась. — Я знаю одно местечко. Пошли.

Он спустился с крыльца и сунул руки обратно в карманы, чтобы не провести ими по волосам тем самым жестом, который Лили однажды сказала, что ненавидит. Сириус склонил голову набок, глядя на Лили; Джеймсу резко напомнило о том, как Бродяга останавливается в лесу и навостряет уши.

— Глубокие вдохи, Эванс, — сказал Сириус. — Идея в том, чтобы отключиться после приёма alco… голя.

Мистер Эванс вышел на крыльцо следом за дочерью.

— Хм, — сказал он, оглядывая мальчишек сверху донизу — от стоптанных ботинок до очков и кожаной куртки Сириуса.

Инстинктивно Джеймс вздёрнул подбородок и прищурился — именно так делала его мама за секунду до того, как сбивала какого-нибудь идиота в Святом Мунго на столько ступеней, что тот оказывался под землёй. (Хотя нужно признать: на ней это выглядело величественно; на Джеймсе — просто высокомерно.)

— Мародёры, я полагаю?

— Двое из, — сказал Сириус.

— Блэк и Поттер, — сказала Лили, представляя жестом. — Не ломай голову, который из них больший идиот.

— Тот, что с тобой не встречается, надо полагать, — сказал её отец.

— Я бы назвал это благоразумием, — беззаботно сказал Сириус.

Ну, перспективы Джеймса выглядели весело. Изобразить возмущение…

— Он, вероятно, не неправ.

… и вляпаться.

Но Лили ухмылялась — по-настоящему ухмылялась — значит, всё в порядке.

Её отец нахмурился.

— Лили, я думаю, тебе стоит…

— Я не останусь. Не после этого. Петунья, — добавила она со случайной злобой, — может подавиться своим фруктовым пирогом на собрании женского института.

Мистер Эванс вздохнул.

— Она любит тебя, — попытал он.

— Себя она любит больше.

Отец пошевелился, но Джеймс отметил: он этого фактически не отрицает. Его плечи слегка ссутулились, и он повернулся корпусом, словно желая отгородить Сириуса и Джеймса от разговора. Джеймс держал позицию, хотя Сириус метнул на него вопросительный взгляд.

— И эти…

— Люди, которым я намерена доверить свою жизнь? — холодно сказала Лили.

Он сжал челюсть, упрямо.

— Ты не можешь велеть маме отступить, а потом пытаться сделать то же самое, другими словами.

Генри Эванс провёл руками по волосам.

— Я не об этом, обещаю, — сказал он. — Лили, я просто…

— Пап. Я правда ухожу. Сейчас.

Она проскользнула мимо него, поймала руку Сириуса, стащила его с крыльца, просунула другую руку в ладонь Джеймса.

— Муни придёт?

— Встретимся с ним там, — сказал Джеймс. — Слушай, Эванс.

Он чувствовал, как пальцы Лили судорожно сжались вокруг его; видел что-то похожее на страх во взгляде, который она ему бросила. «Не делай мне этого. Не бери их сторону. Не запирай меня здесь. Не доказывай, что я неправа».

Её отец смотрел: «Заставь её образумиться. Докажи, что ты достоин моей дочери».

— С тех пор как ты у меня ночевала, я не могу найти свою квиддичную футболку.

И наблюдал, как её улыбка озаряет её лицо, как морщинки собираются у уголков её глаз, и чувствовал, как её большой палец гладит тыльную сторону его ладони — обещание, заново открытое, самой возможности которого они прежде по-настоящему не осознавали.

— Я в ней спала, — весело сказала она.

— Лили! — вырвалось у её отца. Странно, что он мог отпустить её воевать, но злился от мысли, что они с Джеймсом… провели ночь вместе.

Она обернулась к нему, спокойная как никогда.

— Пап, я тебя люблю. И маму. Я приду… я приду как-нибудь на следующей неделе, хорошо?

— Пойдёмте, детишки, — сказал Сириус. — Дело идёт к тому, что я уже не забавный…

— Худший музвкус на свете, — сказал Джеймс.

Лили потащила их через жалкую лужайку перед домом и отказалась обернуться, пока они брели по улице.

Джеймс обернулся. Мистер Эванс поднял ему руку, когда заметил, одиноко стоя на крыльце. Джеймс кивнул в ответ, чувствуя себя странно виноватым (он был чистокровным, это его ответственность — остановить всё это, его и Сириуса, как семейная проблема, которую хочешь решить без привлечения посторонних властей), но рука Лили была тёплой и крепкой в его, и от неё пахло розами, и она его любила. Он любил её. И Сириуса, и Ремуса с Питером, и Марли, и Доркас, и Алису, и Гидеона, и Фэба, и Мэри…

Вместе, подумал он. Вместе — или никак.